Текст книги "Танара"

Автор книги: Виктор Улин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

14

Аварийная посадка стала, пожалуй, вершиной жизненного пути Грейфера-летчика.

История «самолета-призрака» – такой образ пустил в жизнь все тот же журналист, друг Андреева, первым ухвативший сенсационный материал – на некоторое время захватила внимание практически всего города…

Триумф Грейфера был неописуемым.

Это гораздо позже, когда по телевизору хлынули потоком нереальные американские боевики, где аварийные самолеты заводились на посадку кем угодно, вплоть до безмозглых блондинок стюардесс или патлатых рок-звезд, подобная ситуация уже не вызвала бы бури эмоций. Хотя оборудованный мощной автоматикой «боинг» действительно можно посадить, нажав в правильной последовательности несколько кнопок на бортовом компьютере. Но попробовал бы даже профессиональный американский летчик справиться с похожим на железную телегу «Ан-двенадцатым»!

Во всяком случае, Грейфер стал героем дня. Еще не приелась вседозволенность гласности, журналист выжал из материала все возможное. И очерк об отставном майоре ВВС, посадившем самолет без экипажа, прошел практически все авиационные издания: «Воздушный транспорт», «Гражданскую авиацию» и даже военные «Крылья Родины».

Не останавливаясь на публичной славе, Андреев двинулся выше.

Под его нажимом служба движения – то есть не он, отдельный РП, а начальник одного из важнейших подразделений! – написала рапорт командиру авиаотряда с требованием послать в Министерство гражданской авиации документы на представление Грейфера не больше ни меньше, как к званию Героя России.

Сам Грейфер ничего не знал; лишь гораздо позже до него дошли рассказы о закрытом совещании у командира, куда пробился железный Иван.

Командир не собирался заниматься представлениями; возвеличивание чертова немца уже превосходило разумные пределы.

Андреев настаивал, спокойно добавив, что в противном случае письмо в министерство напишет он сам. Эти слова недвусмысленно намекали, что отважный руководитель полетов знает о командире отряда нечто, чего последний не желал бы обнародовать.

Не добившись представления на Героя, Андреев снизил запросы и стал требовать для Грейфера орден Мужества. Тут командир стал возражать справедливым и серьезным тоном: никакого личного мужества Грейфер не проявил, поскольку ничем не рисковал, сидя в диспетчерской – ни жизнью, ни даже служебным положением. В отличие, кстати, от самого Андреева, который будет награжден.

Неожиданно для начальства Андреев полностью открестился от личных заслуг.

Сказал, что сам он мог только указать курс и положение на глиссаде. При условии, что на борту дееспособным оказался лишь бортмеханик, личная операция Андреева закончилась бы в лучшем случае падением самолета не на город, а в лес. Успешная посадка – стопроцентный подвиг Грейфера и больше никого. После чего Андреев повторил угрозу письма в Министерство. Добавив при этом, что Грейфер, действуя как боевой офицер, спас целый взвод солдат, не считая членов экипажа и не учитывая сохраненное имущество ВТА. Это было реальным подвигом.

И на войне, даже на такой позорной, как афганская, его бы подписали на Героя без единого слова.

Яростный спор продолжался несколько часов. Командир орал, ругался шипел и брызгал слюной. Андреев не произнес ни одного матерного слова. Он оставался хладнокровным и спокойным, как удав. Периодически повторяя свои требования.

И угрозу.

Сошлись на том, что Грейфер будет представлен к ордену «За заслуги перед Отечеством». Самой низшей, четвертой степени – согласно восходящему правилу награждения. Разве мог его поступок по значимости для Отечества сравниться, например, с трепотней недавно обласканного французского политика, получившего тот же орден и сразу первой степени…

Потом некоторое время шел высокий философский разговор. Суть которого заключалась в том, что простые люди в России всегда были именно отбросами для власть предержащих, и спасение человеческих ресурсов никогда не считалось здесь подвигом. Хотя само понятие «Отечество» – это не мурло президента на трехцветном фоне, а именно несколько десятков миллионов отдельных простых людей.

С этим никто не спорил. Однако Андрееву стало ясным, что большего от своего паскудного начальника не добиться.

Самому Ивану – вероятно, в надежде нейтрализовать мысли о личном письме в Министерство, – командир насильно выписал премию в размере месячного оклада.

По-человечески безо всяких сомнений, высокой награды заслуживал и третий участник операции.

Бортмеханик мичман Тарасов, без которого даже Грейфер ничего бы не сумел.

Но с мичманом – как и со всем бесталанным экипажем «Ан-двенадцатого» – дело обстояло иначе. Гораздо хуже – не просто плохо, а совсем плохо.

Мужественная посадка оказалась не концом, а началом последующих драматических событий.

Как определили простые гражданские авиатехники, разгерметизация самолета произошла из-за того, что от старости раскрошилась уплотнительная резина одного из люков.

Но такой реальный вариант не устраивал военное начальство, пославшее в рейс разваливающийся борт под номером «343». Грейфер даже не подозревал, до какой степени человеческой низости опустилось в России все, включая его любимую авиацию.

Из аварийного самолета еще не успели вытащить пострадавших, как на борт поднялась чрезвычайная комиссия по расследованию причин авиационного происшествия. Разумеется, с командиром авиаотряда во главе. Эта роль была определена ему по штату. Но кому-то невероятно повезло, что во главе местного отряда стоял именно этот деятель. А не человек вроде Грейфера или Андреева.

Вероятно, едва узнав о «самолете-призраке», он сразу начал звонить в военное ведомство. И командиры в погонах не теряли времени. Грейфер с Андреевым, отчаянно борясь с катастрофой, заводили на посадку мичмана Тарасова, в коррумпированных штабах разрабатывались версии и принималось решение. Которое было продиктовано в авиаотряд, вероятно, еще до того, как самолет сумели посадить. Скорее всего, командиру предоставили несколько вариантов – в зависимости от исхода и выяснившихся деталей. Но не вызывал сомнения факт, что в целом дальнейшая судьба несчастных летчиков определилась заранее.

На основании удачно обнаруженного запаха этиленгликоля комиссия вынесла идеальное заключение: экипаж был пьян. Что послужило причиной разгерметизации. Вывод, сделанный на основании внешнего осмотра, срочно зафиксировали в виде акта, который подписали все члены комиссии и дополнительно еще несколько человек, находившиеся в тот день на службе.

Кроме Андреева, который не только отказался подтверждать сфабрикованную чушь, но написал на акте свое личное несогласие с общим мнением.

Командир авиаотряда, разумеется, изо всех сил противодействовал этому. Но он не мог запретить Андрееву выразить свое мнение – как не мог исключить несгибаемого руководителя полетов из состава чрезвычайной комиссии. Ведь дежурный РП входил туда по штату. В данной ситуации поспешность командира пошла ему во вред: протяни он с бумагами часа два – и Андреев оказался бы уже мертвецки пьяным и не представляющим угрозы.

Разумеется, что медицинского освидетельствования, включающего обязательный анализ крови экипажа, в тот день не делали. Все было замято в лучших традициях коммунистических «позвоночных» времен.

Впрочем, высшие военные являются отъявленными мерзавцами в любые времена и при любых режимах.

Через некоторое время по каким-то каналам Андреев узнал, что дело «триста сорок третьего» готово к отправке в трибунал. И экипаж, включая героя Тарасова, будет жестоко наказан. Причем речь шла не о понижении в званиях, а о сроках тюремного заключения.

Узнав об этом, Грейфер встал на дыбы, чего прежде с ним никогда не случалось. Хотя как человек на своем месте он никогда не боялся отстаивать собственную правоту.

Он взял отпуск, надел старый майорский мундир, прихватил ветеранское удостоверение и, воспользовавшись правом ежегодного бесплатного полета, отправился в Москву.

Бесполезность своих погон он понял сразу: в любом столичном ведомстве можно было споткнуться о генерал-лейтенанта. В саму военную прокуратуру его сначала не хотели пускать, ссылаясь на то, что он уволен, хотя и имеет право носить форму.

Но потом, вероятно, подействовала его медаль «За боевые заслуги», и он был допущен к одному из военных прокуроров. Тот выслушал летчика, затем приказал изложить все на бумаге.

Грейфер исписал почти двадцать листов, в подробностях передав весь ход операции. Этого в общем не требовалось, но он решил, что чем больше приведет доказательств своей причастности к делу, тем больший вес будут иметь его выводы.

Он уехал из Москвы, получив обещание уведомить о ходе дополнительной проверки по делу.

И действительно, месяца через три, до смерти напугав тещу, ему пришел конверт с красными штампами военной прокуратуры: опасаясь козней командира, он дал свой домашний адрес.

В письме сообщалось, что материал отправлен на доследование, в результате чего уголовное дело «триста сорок третьего» прекращено, а определение отправлено в отряд ВТА, где на членов экипажа будут наложены дисциплинарные взыскания.

Грейфер торжествовал: они победили до конца. Новенький орден, какого не было ни у кого в округе, радовал самолюбие. И – хотя ему самому этого не требовалось – еще больше возвышал над другими.

Он продолжал летать, и его уважали по-прежнему, и командир авиаотряда здоровался с прежней теплотой.

Но, наверное, уже тогда решил при первой возможности расстаться с этим, теперь действительно опасным для своего положения, летчиком. Оставалось только дождаться подходящего момента.

15

Поскольку к невероятно аккуратному немцу не имелось возможности придраться на пустом месте, момент не наступал очень долго.

Грейфер летал еще почти десять лет. Удар настиг в две тысячи втором году.

К тому времени авиаотряд в прежней форме практически перестал существовать. Имевшиеся самолеты потихоньку списывались по ресурсу, не имея запасных частей. Из-за возросших цен иссяк поток пассажиров.

Первыми тихо умерли местные авиалинии. Потом начали сокращаться магистральные. В итоге к началу двадцать первого века из аэропорта летали лишь в Москву да на север с нефтяными вахтами. И еще нерегулярно случались чартеры в курортные города Турции, Египта или Испании.

В некогда большом отряде осталось три «Ту-134» и пять «Ту-154», которые тоже дышали на ладан. Летчики оказались в избытке, работы не хватало, и многие меняли профессию.

Грейфер уходить не собирался, он не представлял себя на ином поприще и собирался летать, пока не выгонят. Хотя, говоря так самому себе, он не верил, что его – его, прирожденного летчика – можно удалить из авиации наравне с каким-нибудь воздушным ремесленником.

Его уволили в возрасте сорока трех лет.

То есть официально списали по результатам плановой медкомиссии, нашедшей порок сосудистой системы, который теперь достиг степени, не позволяющей летать.

В общем шоке он ощущал твердую руку неизменного командира авиаотряда.

Обстановка, крайне тяжелая сама по себе, осложнялась тем, что этот город, бывший столицей автономной республики, теперь сделался националистическим центром. Где на некоммерческие посты выдвигались только представители коренной национальности, а все «инородцы» постепенно вытеснялись. Командир авиаотряда принадлежал к правильной нации, а Грейфер был даже не русским, а вовсе немцем. То есть имел в третий сорт. У него не было никаких шансов остаться. И его убрали.

Причем сразу стопроцентно: обычно списанных по здоровью летчиков брали в службу движения. Грейфера в диспетчеры не пригласили: вместе с иссякнувшим пассажиропотоком сократилась до минимума и эта служба.

Так в возрасте, когда нормальный мужчина цивилизованной страны начинает пожинать плоды прежних усилий, летчик Валерий Грейфер оказался без работы.

Без средств к существованию и реальных перспектив.

Хотя до физической смерти ему оставалось по меньшей мере еще лет тридцать.

16

Правда, у него имелись небольшая офицерская пенсия и льготы участника боевых действий, но это не решало проблем.

Самое главное, что с уходом из авиации остановилась сама жизнь, и он продолжал существовать по инерции. Помня, что имеет семью, которую требуется обеспечивать.

Но к своему ужасу, оставшись без работы, Грейфер вдруг выяснил, что и семьи у него тоже нет.

Нет нормального дома в привычном смысле, который понимается людьми.

В четырехкомнатной квартире, кроме него, жены и дочери, проживали еще две женщины. Точнее, полторы: теща и ее младшая сестра Таисия. Тоже Таисия, как и его жена.

Это была пятидесятилетняя женщина. Искусствовед или что-то вроде того по образованию. Цветущая и пышущая здоровьем, поскольку не проработала ни дня в своей жизни, считаясь инвалидом.

В чем заключалась причина ее инвалидности, Грейфер так и не выяснил за многие годы совместного проживания. Равно как не понимал, почему женщина с руками и ногами, не страдающая астмой или эпилепсией, не слепая, не глухая и так далее, не может найти себе простую работу вроде библиотекаря. А просто всю жизнь сидит на шее у родных. Постоянно обещая умереть если не завтра, то уже по крайней мере послезавтра. Но, к сожалению, не умирая.

Сначала, вероятно, ее содержали мать с отцом. Потом старшая сестра. Теперь, когда теща тоже ушла на пенсию, праздную Таисию кормил Грейфер.

Но само по себе физическое присутствие тещиной сестры было бы еще не таким страшным. Вернувшись на землю и поневоле и присмотревшись к родственникам жены, Грейфер понял, что в этом семействе не все нормально с точки зрения человеческих отношений. Тут царствовал совершенно дикий культ женщин.

Много лет семья поклонялась немощной Таисии – «тете Таечке», как привычно именовала ее жена, – исполняя все ее прихоти. Сама жена Грейфера была названа Таисией в честь сохранения имени любимой тети, которая могла ежечасно скончаться.

Младшая Таисия пошла дальше. Культ тетки она совместила с культом дочери. С детства она развивала в их Ирине исключительно потребительское женское начало. Вместо того, чтобы отправить дочь в студию танца или учить иностранному языку, она проводила часы, навивая Ирочке кудри, перекрашивая ей ногти. По выходным они с утра до вечера прочесывали магазины в поисках модных тряпок…

Ясное дело, что в такой семье мужчине отводилась ничтожная роль. Несмотря на то, что далеко не женщины приносили сюда деньги: теща Грейфера была учительницей литературы и размер ее прежней зарплаты не вызывал сомнений.

Теперь Грейферу стало ясно, что семейка заездила до смерти его тестя – неплохого мужика, с которым он раз в жизни выпил водки, приехав в отпуск показать только что появившуюся дочку.

Заездили бы и его самого, не имей он работы, требовавшей частых отлучек из дома.

Во всяком случае, живя в семье, состоявшей из трех – а при подросшей Ирине уже из четырех! – женщин, Грейфер сам себе пришивал пуговицы, стирал и гладил рубашки. В порядке вещей: педантичный по немецкой натуре и с юности приученный к военному укладу, он привык себя обслуживать.

Однако теперь это показалось неестественным. И подумалось, что имей он в прежние времена больше выходных, его заставили бы мыть в квартире полы.

О покупке одежды для мужа Таисия никогда не задумывалась; она вся была поглощена одной лишь дочерью. Прежде Грейфера это тоже мало волновало: носил одежду он крайне аккуратно, и в основном пользовался летной формой. Только сейчас он заметил полное невнимание к себе.

Он поражался, как изменилась его жена. Или она всегда была такой, просто он ничего не замечал?

Возможно, в юности, учась на чужбине, а потом живя с ним по гарнизонам, жена такой еще не сделалась. И если бы он увез ее в другое место, она бы выросла в нормальную, холодноватую но терпимую женщину.

Однако, не подозревая о тайном зле, он вернул ее в родной дом – где яд семьи превратил ее в монстра.

Корнем агрессивного женского зла он видел тетю Таечку, создававшую атмосферу этого дома. С ненавистью глядя на праздную старую деву, Грейфер часто думал, что свойственницу можно вылечить от всех болезней быстро и очень простым методом. Свалить где-нибудь на пол, а еще лучше в лужу на улице, завернуть юбку и отодрать – именно отодрать, жестоко изнасиловать, причинив побольше боли изнеженному телу.

Он удивлялся, что за всю жизнь не нашлось ни одного героя, ведь тетя Таечка была довольно красива и сохраняла хорошую фигуру. Но видимо, черная аура, источаемая ею, была столь сильна, что приблизиться к ней не отважился ни один смельчак даже в самом молодом возрасте.

Анализируя свою жизнь, Грейфер понимал, что исправить положение загодя было невозможно даже в лучшие времена. Прописанный в четырехкомнатной квартире, он никогда не мог стать очередником на получение жилья.

Вот если бы после увольнения из армии он с женой отправился в совершенно чужой город и начал там все с нуля…

Но жалеть о непоправимом теперь просто не имело смысла.

17

Теща, никогда не любившая Грейфера и всегда подчеркивавшая неравенство их брака: каким образом могло такое ничтожество, как военный летчик, войти в семью учителей и искусствоведов! – теперь просто грызла его поедом.

Причем даже не за то, что он перестал приносить деньги. Сама она, всю жизнь проработавшая в одной и той же школе – где теперь преподавала химию жена Грейфера – гордилась единственной записью в трудовой книжке. И не считала за людей тех, кто менял работу даже по причине ее потери.

Грейфер не знал, что ему делать.

Самым ужасным оказывался факт, что ему было объективно некуда деваться. У него не имелось даже родины: Казахстан сделался иностранным государством, Целиноград переименовали в Астану, а из немецкой родни не осталось никого. Все постепенно поумирали или уехали в Германию. В последнем потоке отбыл даже дядя Клаус, носивший немецкое имя, но имевший русскую семью, не знавший языка и не считавший себя немцем. Жить среди казахов было бы еще хуже, чем в этом городе.

А зависимость от семьи жены, была ужасающей и унизительной. Для получения нового российского паспорта ему, уроженцу другой страны, пришлось проходить постыдную процедуру натурализации в паспортно-визовой службе. Несмотря на офицерское звание в Советской армии и старый паспорт СССР, ему пришлось представить кучу документов для признания гражданином России. И едва ли не самым важным фактом оказывалось согласие тещи, на чью площадь он как бы прописывался заново. Словно до сих пор тут жил совершенно иной человек.

Сейчас Грейфер понял, что семьи у него нет и он в этом доме никому не нужен. И что лучше всего уйти отсюда. Хотя бы на съемную квартиру – на которую у безработного не было денег.

А еще лучше убежать в Германию. Предложить жене бросить к черту тещу с несравненной тетей Таечкой и уехать в цивилизованную страну. Но даже не заводя подобных разговоров, он знал, что это бесполезно.

Стоило, наверное, развестись и уехать одному.

Но он жалел дочку – и не только из чувства ответственности; просто Ирина казалась единственным существом, которому он был не до конца безразличен.

18

Грейфер знал, что надо срочно искать работу, чтобы не сойти с ума в бабьем царстве.

Тем более, его уже стали превращать в домашнего извозчика, обязанного возить тетю Таечку по врачам.

В бюро трудоустройства ему предлагали занятия, от названий которых тошнило: военруком или учителем труда в школу, охранником, экспедитором… Летная профессия на земле была невостребована.

Он стал покупать газеты с предложениями о работе. И понял, что главным препятствием для устройства служит не его специфическая профессия, а возраст. Работодатели требовали, чтобы кандидатам на приличные должности было не более тридцати восьми лет.

Наконец он нашел объявление, где требовался коммерческий директор в фирму, занимающуюся поставками шерсти для суконного производства, с зарплатой в двадцать тысяч рублей. Все это звучало чуждо для летчика, но он позвонил, его неожиданно вызвали на собеседование, потом так же неожиданно приняли.

Как потом выяснилось, главным критерием для президента компании послужило его место рождения: Казахстан. Фирма занималась вагонными поставками из этой страны, и считалось, что у Грейфера остались связи, которые позволят вывести бизнес на новый уровень.

Сам Грейфер ни на что не надеялся; он вообще не верил в себя как в коммерсанта, сами мысли о шерсти и сукне были противны. Но он пошел, привлеченный зарплатой.

Сразу же по написании заявления, выяснилось, что ему назначен испытательный срок. В течение которого он будет получать ровно в два раза меньше. Оказаться в сорок три года, как мальчишке, подвешенным в воздух – пусть даже не имея опыта работы – казалось неимоверно унизительным. Но делать было нечего. Три месяца Грейфер изучал принципы прядения шерсти и разбирался в ее сортах. Выяснял особенности тонкой, полутонкой, грубой, черной и цветной шерстей, запоминал, чем отличается свалок от репейной шерсти, и какие виды пригодны для аппаратного, а какие – для гребенного прядения. Узнавал новые слова: «карбонизация», «кардочесание», «сучильные рукава»…

Чем больше Грейфер вникал в новую работу, тем более неуютно себя чувствовал. Но изо всех сил пытался перестроиться; ведь кто-то этим занимался, и кому-то премудрости казались интересными. И он должен был тоже стать профессионалом, потому что он, Грейфер, ничем не глупее прочих, и ему надо жить. Он честно пытался наладить новые контакты с казахами – и у него, конечно, ничего не получалось, поскольку шерсть оставалась чужой для него, а он – чужим для казахов.

Он барахтался, как сухопутная птица в ледяной воде. Умом сознавая, что ничего хорошего все равно не выйдет. Однако яростно продолжая свои попытки…

На исходе третьего месяца его вызвали к президенту, где он услышал, что испытательный срок прошел, однако объемы поставок не выросли в ожидаемых размерах, поэтому коммерческого директора нельзя считать справившимся со своими обязанностями. Но все-таки ему дают шанс и назначают второй срок на зарплате в десять тысяч. Которые после вычета налогов и питания в офисе реально оказывались семью.

Сжав волю в кулак, Грейфер проработал еще месяц.

Перспектив не виднелось. Он не был коммерческим деятелем. И если бы уж ему торговать, то чем-то более мужским: самолетами, автомобилями, оружием… наркотиками или женщинами, в конце концов.

Но уж никак не вонючей овечьей шерстью.