Текст книги "Приключения 1964"

Автор книги: Виктор Смирнов

Соавторы: Олег Куваев,Сергей Жемайтис,Николай Коротеев,Борис Раевский,Евгений Федоровский,Гарий Немченко,Николай Устинович,Рафаил Бахтамов,Александр Черешнев,Альгимантас Чекуолис
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глеб Горышин
Лахтинские камыши

Он был не виноват, командир торпедного катера. Вёл катер по курсу на учебное задание. Залив был пустой. С северо-запада, прямо от распахнутого горизонта, несло свежим ветром. Острую рябь гнало к стадиону имени Кирова, в устье Невки, к стрелке Елагина острова. Командир чувствовал пятками эту рябь. Она била в днище катера. Нос взлетал и с маху падал на жесткую, неровную воду. Брызги секли лицо. Всё вокруг было живо, подвижно и как бы подвластно командиру.

Он глядел на ползущий против Лисьего Носа лихтер и усмехнулся даже: «Тоже плавают люди…» Всякая жизнь, что шла сейчас где-то там, не на катере: вон трамвай тащится, шатает его, беднягу, вон баржу ставят под разгрузку, вон лодка-шалаш, охотничек гребёт к лахтинским камышам, – всё это казалось командиру медленной, слабой, ненастоящей жизнью…

Дизель ревел, море бешено молотило в днище катера, обдавало ветром; ветер был холодный, но, кроме брызг и стужи, он нёс ещё в себе маленькое тепло ноябрьского солнца. Командир был счастлив этим днем своей службы, своим местом и властью на катере, мощью и солнцем. Он недавно закончил училище имени Фрунзе.

Сначала и не заметил парную двойку. Темная мокрая лодка была не видна, она шла вровень с морем. И гребцы неразличимы: в синем. Только красное пятно, как буек на воде, шапка наверно. И весла, если вглядеться, взблескивают на солнце.

Лодка шла метрах в двухстах впереди, ближе к берегу, к Лахте. Командир чуть увел катер с курса. Самую малость. Он не мог упустить этот случай. Ему захотелось, чтобы ребята на лодке увидели его, как он стоит на своем командирском месте и смотрит только вперед, как ему нет дела до всяких там гребцов. Пусть ребят качнет на волне. Пусть они покрепче держат вальки своих весел, раз вышли в море.

Катер прошел в полусотне метров от лодки, развалил надвое море. Одна волна пошла к Лахте, другая – к Вольному острову.

Гребцы развернули лодку бортом к волне. Они приподняли борт, подставили бегущей воде округлое и скользкое днище. Узенькая, длинная лодка взлетела по крутизне, будто весу в ней как в поплавке-берестянке. Перевалила гребень и скатилась по отлогому боку волны. Волна побежала в берег.

Катер ушел далеко. Его командир не обернулся.

Если бы второму номеру чуть-чуть подгрести левым, боковым веслом, если бы первому номеру не так сильно работать правым. Впрочем, нет. Спастись лодка уже не могла. В кормовом отсеке был порван фальшборт.

Об этом знал первый номер, Сережа Францев, фрезеровщик по дереву с восьмого ДОКа. Это его красную шапку заметил издали командир катера.

Красивая шапка. С помпоном. Еёсвязала для Сережи Майка. Она приходила к нему в гребной клуб. Дожидалась на мокрой от ленинградской погоды скамеечке под липой, пока Сережа тренировался на одиночке. Тренеры и разные мастера спорта предлагали ей поучиться грести. На спунинге. На фофане. И даже на драгоценной, как пианино, на красивой, как скульптура «К звездам», на легонькой лодочке красного дерева – скифе. Майка любовалась скифами и мастерами спорта, но учиться грести всерьез ей не хотелось, а дожидаться Сережу лучше было одной, на скамейке.

Когда он подчаливал к бону, Майка бежала к нему по крутому, с поперечными рейками настилу. Сережа протягивал ей весло и говорил: «Проведи повыше». И она проводила. А потом брала весла и знала, как их положить на бон: вальками вниз.

По дороге домой Сережа доказывал Майке:

– Я с ним ещёпотягаюсь. Хоть полкорпуса, хоть четверть, а выиграю. Главное, понимаешь, даже не физическая тренировка, а чтобы самому себе не поддаться. На той неделе мне в день работать. В институте сейчас нельзя лекции по сопромату пропускать. Да ещёв комитет комсомола меня выбрали. Ответственным за спортсектор… Возьму у боцмана ключ от эллинга. Буду тренироваться ночью. Зимой лыжами как следует займусь. Тридцатку обязательно пройду за час пятьдесят… Летом – в отпуск, ещёза свой счет возьму недельки две. Как раз перед первенством города. Я вполне могу выиграть у Петрова. Это в моих руках, понимаешь? В спорте не бывает прирожденных гениев. Только тренировка, только не отступать от своей цели…

– Ты выиграешь у него, – говорила Майка. – Он, конечно, всёвремя спорту отдает. Не человек, а как весло какое-нибудь. А ты хороший рабочий парень. Тебя на всёхватает. И на спорт и на общественную работу. Ты как человек выше его. Ты обязательно победишь.

Но когда знаменитый гребец Станислав Петров поглядел на Майку, проходя мимо скамейки, на которой она дожидалась Сережу, он решил ещёраз пройти там и поглядеть.

Он сказал Майке:

– Что же вы здесь сидите? Так и замерзнуть можно. Хотите, я вас поучу грести?

Майка сказала: «Хочу». Потому что, хотя она относилась к чемпиону, как к веслу, всё же она была молоденькая и красивая, а значит, безотчетно-тщеславная девочка. Петров показал ей, как нужно садиться в учебный ящик, и она сунула свои востроносые туфли в специальные ременные петли на подножках.

Ей было неловко сидеть на скрипучей тележке – сляйде, ворочать грубое, большое весло. Чемпион обхватил валек поверх её пальцев своими твердыми, как древесина, будто утратившими живую теплоту, но в то же время и внимательными руками. Прикосновения таких сильных рук, их руководящая надежность успокаивали Майку и как бы давали смысл её нелепому сидению в ящике. В сложности своих ощущений, в гордости и робости Майка не заметила, как причалил к бону Сережа Францев.

В этот раз он сам отнес весла в эллинг, а когда они шли с Майкой обыкновенным путем по асфальту Крестовского острова, он всё молчал и был хмур, чувствовал внутри себя нежданную большую опасность. И злился, потому что вся жизнь, которую он прожил: ремесленное училище, завод, институт и гребной клуб – ни разу не научили его бояться или поддаваться обиде. Эту свою жизнь он сам создал себе. Никто, ни один чемпион не мог его тут потеснить. Сережа сказал Майке:

– Ну что, приголубил тебя Слава Петров? Поучил гребле?…

Он говорил так и знал, что слова его несправедливы, а потому злился ещё больше, чтобы грубостью сразу пересилить свою неуверенность.

Майка поехала домой в этот раз на двенадцатом трамвае, а Сережа сел в сорок пятый автобус.

Вторым номером в парной двойке, в той, возле Лахты, был Станислав Петров, олимпийский чемпион по академической гребле. Бывший чемпион.

В первой своей триумфальной гонке на олимпиаде в Хельсинки Петров был силен молодостью. Победительная его сила копилась от лодки к лодке: с учебного плота в четверку, из четверки в клинкер, из клинкера в скиф. Он был яростен, и работа веслами на воде была для него, как для волка бег по лесам, счастливой необходимостью. Его молодость пролегала по Малой, по Большой Невке, по Большой Неве, по Крестовке и Ждановке, по взморью от Вольного острова до лахтинских камышей. Он был сильнее и яростнее австралийца Вуда, американца О'Келли, поляка Коцерки. Перед финишем он выигрывал у этих великих гребцов больше корпуса лодки. И он бросил тогда грести, столь велики были его сила, ярость и торжество. Он бросил тогда грести на финише. Он финишировал первым с брошенными веслами. Он даже подтабанил и улыбнулся трибунам…

Когда остыла его юная, уверенная в победе ярость, Петров не заметил, что это произошло. Мышцы его и навык не ослабели, а как нарастить характер и волю, он не знал и не думал, всегда утомленный и возбужденный тренировками на воде.

На европейском первенстве он рванул со старта. Полдистанции вёл гонку. Это была его тактика, его характер. Но тут его догнал югослав. За пятьсот метров до финиша подтянулся англичанин. Петров стал грести чаще, но югослав не отставал от него. И англичанин тоже не отставал. Они шли и шли рядом с ним, хотя он был сильнейший, первые весла мира. Петрову стало страшно и дурно, плохо от страха. Он испугался своего проигрыша. Он повернулся посмотреть на югослава. Он знал, что так нельзя делать. До финиша двести метров. Но он испугался.

Югослав ушел вперед. И англичанин ушел. Тогда Петров бросил весла. Не мог он финишировать в хвосте у победителей. «Вертлюг заело», – сказал он после гонки.

Долго потом не садился в лодку.

Однажды, совсем уже поздно, после сезона, пришел к себе в гребной клуб. Так, чтобы никто не увидел. Эллинг был заперт. Один парнишка на одиночке болтается.

– Слушай, – крикнул Петров парнишке, – боцмана не видал?

– Боцмана нет.

– А ключ от эллинга у тебя?

Парнишка подчалил одиночку к бону, вылез юный такой, в бедрах узенький, длинный, на щеках смуглота не пышет, но крепко живет, ещё разгорится, как октябрьский морозец. В плечах широкий, рубашка обтянута, черный трикотаж будто заодно с телом. Снисходительный.

– От твоего мастерского отделения у меня ключа нет. Мы кустари-одиночки.

Петров поглядел на парнишку. Не так уж часто юнцы говорят «ты» олимпийским чемпионам. Пусть даже экс-чемпионам.

– А я думал, в залив схожу, – сказал Петров.

Парнишка прибрал свою одиночку, протер её днище ветошью с керосином. Кончив всё, сказал:

– Может, на двойке пройдёмся? Тут есть одно такое корыто.

…А сам уже двадцать километров намотал. Петроградскую обошел. Прямо со смены – в гребной клуб. Сережа Францев. Он себе увеличил нагрузку с тех пор, как вышла размолвка с Майкой. Раньше вокруг Елагина острова ходил, а теперь – вдвое.

– Давай, – сказал Петров. – Только ты уже выходился. Заметно. Зачем тебе сейчас такая нагрузка? Сезон кончился. Над техникой работай понемножку.

– Ладно, надо и о судьбах советского спорта подумать. Петров не тянет, а смены ему нет. Вот и вкалываем как можем.

– Ну тогда вкалывай.

В лодке они молчали. Только один раз Серёжа не удержался.

– Вальки, вальки не держи, – крикнул он, – живее выбрасывай!

Он глядел на чемпионскую спину. Очень ещё сильная спина. И руки и шея. Все работает ровно, и, кажется, никогда не кончиться этой работе. Станок. Сереже стало даже немного жаль чемпиона. Он чувствовал сейчас свое полное превосходство над этим человеком. Жестокое превосходство юности над старением.

«Перевернуть бы лодку, – подумал вдруг Францев. – Пусть искупается чемпион. Пускай. Это ему полезно. Так, чтобы не очень плыть до берега… Я ему устрою ванночку».

Против стрелки Елагина острова они положили весла на воду. Тут уже не речка была, но ещё не море.

– Будешь ещё выступать? – спросил Сережа.

– Не знаю.

Петров сказал это неожиданно для себя. Какие же без него настоящие гонки? Только ему захотелось вдруг, чтобы этот парнишка, чужой, молоденький и злобный звереныш, чтобы он сказал ему что-нибудь в поддержку. Или в укор. Пусть обидно скажет. Надоело Петрову это молчание. Все они молчат – тренеры, друзья и девицы. В утешение молчат. Пониманием утешают. Бережным отношением. А что думает этот мальчишка? Тоже молчит.

Сережа думал сейчас не об этом. Как раз такое место было, где можно лодку перевернуть. А дальше – море. Он быстро давнул на валек, лодка сыграла набок…

Петров тотчас сбалансировал. Этого не перевернешь. Реакция у него электронная. Обернулся.

– Не шали!

– Да вот вертлюг заедает.

– Не приучайся свою дурость на вертлюги сваливать. Это тебе не поможет.

– Ну что, до Лахты дойдем?

– Пошли.

Когда схлынула волна от торпедного катера, они выругались в адрес этого шалуна-морехода. Перевалили волну, не заметили сразу, что корма отяжелела, что зыбью хлещет прямо в дырявый фальшборт. Лодка вдруг присела на корму, подержалась минуту, задравши нос, и скользнула под воду, вниз, всё круче…

Море, то самое море, что вот плескалось вокруг, безобидно рябило, – это море вдруг оказалось огромным, леденящим и беспощадным. Оно вовсе не было тихим. Бегущие по нему крохотные остроголовые бугорки шипели, кидались в лицо.

У Сережи были крепко зашнурованы ремни на подножках. Он не смог сразу высвободить ноги и ушел вместе с лодкой под воду. Вынырнул без шапки. Первая его мысль была о шапке… Но ударил холод и вместе с ним страх. Сковало руки, и плечи, и сердце. Стало слышно, как пульсирует кровь в виске. Набухает и лопается. Мысли будто тоже приходят и лопаются вместе с кровью: «Не доплыть. Замерзну. Лодка пропала. Что скажет боцман? Майка ждет на скамейке. Надо выиграть у Петрова. А что, если Петров потонет? Как я без шапки?»

Низкий берег был еле виден, далеко-далеко. Чужая земля. Другая планета. Вот электричка. «Мы здесь тонем, а всем наплевать».

Казалось, это длится уже давно, уже обо всём успел подумать. На самом деле секунды прошли с тех пор, как нырнула лодка.

Она всплыла, но не вся, только нос показался. Петров ухватился и толкает её перед собой туда, к берегу.

Вначале Сережа не видел Петрова. Он только слышал свои мысли. Теперь он глядел, как сильно бьет Петров ногами по воде, как уверенно он плывет и толкает лодку. Сережа обрадовался и быстро догнал Петрова.

– Ничего, – сказал Петров, – я Неву в декабре переплывал.

– Лодку брось. На моторке за ней потом сходим. – Сережа сказал так и вдруг подумал, что эти слова: «потом», «сходим» – теперь не имеют смысла. Берег не приближался. Электричка всё ползла там. Сейчас уползет…

«Мы потонем», – сказал себе Сережа. Но не поверил. Опять очень больно ударило холодом, и нельзя было понять, плывет он или не плывет. Как будто руки двигались в воде, но это ничего не меняло и можно вовсе не шевелиться.

Петров плыл немного впереди, он часто оглядывался, Сережа отставал, правда, но тоже плыл. Он даже кивал Петрову и будто хотел улыбнуться. Но улыбка не получалась у него. Лицо запрокинуто, и было видно Петрову, как трудно парню удержать свое лицо поверх воды, как он вытягивает подбородок, и всё равно уже вода у самых губ, и нужно стискивать губы, чтобы не глотнуть эту пахнущую нефтью воду.

Петров говорил себе только одно слово: «Доплывем. Доплывем». Свело судорогой ногу. Отпустило. Петров боялся судороги. Он долго массировал голень, поджимал колено к животу, шевелил пальцами…

А когда посмотрел назад, парня уже не было видно. Повернулся рывком, поплыл саженками. Успел схватить за свитер. Вытянул на поверхность.

Глаза у Сережи были раскрыты, но уже не видели. Руки шарили, вцепились мертво Петрову в рукав. Петров замахнулся и сильно ударил Сергея в лицо. Тот дернулся и как будто ожил. Посмотрел. Отпустил руки. Опять пошел вниз.

– Эй, парень! – крикнул Петров. – Держись, гад! Держись за мое плечо и работай ногами!

Сергей поглядел ему прямо, близко в глаза и ничего не сказал.

Но руки положил Петрову на плечи. Петров подтянул его ближе. И поплыл. Он был очень силен, первый гребец мира. Но теперь он знал, что плыть так долго не сможет. Судорога опять.

Сереже стало тепло. Будто он засыпает. Спит уже. И не спит. Он открывал глаза и видел близко, вот, можно дотянуться губами, затылок и ухо человека. Больше он ничего не видел. И не знал, что это за человек. Только затылок и ухо.

Но вдруг затылок ушел вниз. И сразу стало холодно Сережиному лицу. И вспомнилось всё. Он увидел воду и берег… Затылок опять стал на свое место… И можно держаться за твердые плечи.

Петров попытался достать дно. Он знал, что ещё рано, что не может здесь быть дна. Но кончилась сила тащить этого парня.

Вдруг он услышал… Нет, парень не бредил. Живой ещё.

– Ты плыви, – сказал парень. – Ты олимпийский чемпион. Ты будешь чемпионом. Ты будешь… Тебе нельзя утонуть… Я сам. Мне всё равно тебя не победить. Я знаю. Я ведь фрезеровщик по дереву. Я сам… – И он отвалился куда-то.

Петров поймал и опять втащил парня себе на плечи.

– Я тебя убью! – крикнул он. – Ты держись, сволочь, или я тебя покалечу!

«Я вас всех…» – думал теперь Петров. Он думал о великих гребцах мира, о своих соперниках, об англичанах, и югославах, и австралийцах. Они представлялись ему несмышлеными ребятишками. Ну, что они могут против него, Петрова? Только бы добраться до берега…

Он был сейчас очень слаб, едва-едва подгребал руками. Но ему казалось, что он сильнее всех в мире. «Я вас всех, – думал он, – я вас всех… Дайте мне только доплыть. Только доплыть…»

Сергей опять затих. Он вспомнил о Майке. Но это было не главное теперь. Он думал ещё о смерти. Не верил в смерть. Не видел её. Не мог он почувствовать свою смерть. Но он думал об этом, и рядом с этим Майка казалась чем-то далеким и чуждым, как берег. Вспомнилось и сразу прошло. Он думал ещё о том, что не надо ему побеждать первого гребца страны Петрова. Петров отдал спорту свою жизнь. Сергею не хотелось отдавать свою жизнь. Ему припомнился красный треугольный лоскут и у него над станком. Лоскут уже полинял, и надпись надо бы подновить: «Ударник коммунистического труда». Не будет он больше ходить по ночам на одиночке. Устал. Он не может сам плыть, и теперь его тащит олимпийский чемпион.

– Ты плыви, – сказал Сергей, – я…

Но Петров уже не слышал его. Он хлебнул воды. Вырвался. Ещё хлебнул… Ноги сами начали опускаться…

И вдруг коснулись дна. Петров встал на дно. Дно тут было твердым и каменистым. Можно идти. Он ещё не верил в это. Он шатался и падал. Сказал Сергею:

– Живые.

Он сгреб Сергея и поволок. Долго тянул его по мелководью, по камышам, по болоту. Иногда валился, задыхался и дико глядел по сторонам. Говорил кому-то: «Я их всех!» И скрипел зубами. И шел, не чуял прикосновения и шелеста лахтинских камышей. И плакал. Оплакивал свое прошлое, в котором была ошибка. Но в слезах его была также и радость. Ему открылось будущее и победа.

На Приморском шоссе Петров положил Сергея прямо на асфальт и сам тоже сел. Он сказал Сергею, запинаясь от холода:

– Мы с тобой их всех… сделаем. Мы их… На двойке. Ты на первом номере… Я загребать буду… Мы с тобой вдвоем… Я знаю…

Сергей ничего не ответил, и не понять было, слышит он или забылся.

…Так они дожидались машину на холодном асфальте Приморской шоссейки. Один лежал лицом в небо. Другой склонялся над ним и всё говорил.

Когда показалась машина, Петров поднялся. На ногах он держался нетвердо. Шагнул навстречу машине и поднял обе руки.

Было слышно, машина издалека начала притормаживать.

Гарий Немченко
Лёшка просится на передний

– Ты хоть старый-то успел проводить?…

– Успел маленько. Самый чуток…

Лешка с сожалением цокнул.

– А я, видишь, нет…

Толстый короткий факел, свернутый из толя, зачадил у него в руках. Лешка наклонил его книзу. Факел вспыхнул снова. На пол брызнули жирные искры.

Бригадир Пилюгин отступил от Лешки на шаг, отряхнул зачем-то рукав пиджака.

– Закоптишь потолок людям…

Мы стоим в пустой комнате нового дома. Грязный пол, заляпанный раствором, несколько штукатурных ящиков посередине. На них мангал из железных прутьев с горящим коксом. В доме ещё не просохли стены.

– Погаси факел, Казанцев…

Это говорит прораб энергоучастка. Застыл у двери, опершись о косяк. Руки в карманах модного пальто, яркий шарф разметался на груди.

– Погаси…

Лешка бросил черную трубку, наступил на пламя ногой. В комнате резко запахло варом.

В темноте веселей заплясали голубые и желтые языки в мангале. На черном стекле окна отпечатались разноцветные огоньки.

Лешка дергает меня за рукав.

– Смотри, ёлка как будто…

Все смотрят в окно. Там за тонким стеклом метет сухая жесткая поземка. Глухо, по-шмелиному гудят в поселке провода. И всё-таки эти веселые огоньки, утонувшие в черной ночи, в самом деле похожи на яркие елочные игрушки.

Молчание прерывает прораб.

– Будет тебе сегодня ёлка, Казанцев…

Чиркает спичкой, долго раскуривает сигарету.

– Всем всё ясно, друзья?

В общем-то ясно. Под нами в подвале этого пятиэтажного дома стоит ледяная вода. Вероятно, прорвался водопровод.

Вода прибывает, она уже хлынула в теплотрассу. Если не устранить аварию немедленно, сейчас же, может осесть фундамент дома. Холодная вода затопит теплотрассу. А на улице нынче тридцать пять. Не выдержат трубы, лопнут.

Самое простое – перекрыть воду в колодце. Никаких тебе хлопот. Но строители завалили его, а в управлении механизации сказали, что экскаватор может подойти только утром.

Остается одно: искать, где порвался водопровод. И чеканить.

Конечно, всем всё ясно. Поселок молодой, и такое и раньше случалось не раз. И всё-таки прорабу трудно вернуть людям настроение обычного дня.

Трудно, потому что слесарей из аварийной бригады Пилюгина оторвали, что называется, от новогоднего стола.

Прораб оттолкнулся от косяка.

– Пошли…

…Черная, как нефть, вода уже покрыла нижние ступеньки.

– Посвети, Пилюгин…

В воде расплывается яркое оранжевое пятно. В подвале – темень.

Мы толкаемся позади прораба и бригадира – им решать.

Коротко бросил прораб:

– Несите доски… Потолще да подлиннее…

Там, в подвале, штукатуры оставили козлы. Недалеко от двери торчит над водой неотесанное вершковое бревно.

Принесли доски, перекинули их на козлы.

– Осторожней…

Пошли по одному. Впереди Пилюгин с факелом, за ним прораб, потом Лешка.

– Свети…

Черная вода да серый бетон на потолке. Трое на шатком помосте. Резкий профиль прораба, добродушное лицо Пилюгина под факелом, щупленькая фигура Лешки позади.

Потом они вернулись на лестницу, и прораб только спросил:

– Кто?…

Слесари стояли тесным кружком. Молчали.

Прораб – это мой друг, Юрка Лейбензон. Он играет на гитаре, пляшет «Цыганочку» и в конце всегда делает сальто. Он веселый. И я каждый раз удивляюсь, каким суровым может он быть тут, на работе. Поднял голову тяжело и ещё раз спросил:

– Ну, так кто же?…

Тихо. Шуршит поземка в раскрытых дверях, ледяным холодом тянет снизу.

Лешка протянул руку к факелу.

– Разве Пилюгин пойдет? Вырядился, что только руководящие указания давать в силах… Да и остальные… А на мне комбинезон, чего там!..

Кто-то отдал Лешке резиновые сапоги. Пилюгин сказал ехидно:

– Не зачерпни знай.

Казанцев молча взял факел.

На мостках выстроилась почти вся бригада.

Лешка по грудь в воде шел быстро, почти бежал, к центральному вводу – там, в темноте, должна быть такая штука. Вода расступалась, бурлила позади. Маленькие острые волны ломались о козлы, плескали на них оранжевыми огнями от факела Лешки.

Вот он уже ушел далеко. Здесь, на помосте, мне кажется, что он бродит по воде уже добрых четверть часа. Смотрю на зеленые блестки цифр – пять минут прошло.

Лешка остановился у черной трубы на серой стене. Подался к воде плечом – ощупывает трубу.

Выпрямился. На худом лице тени. Крикнул нам:

– Ниже, наверно!..

Переложил факел в другую руку, высоко поднял его над головой и стал медленно опускаться в воду. Вот над водой остался только факел, зажатый в руке.

– Что делает, ишь, что делает, креста на нём нет, – скороговоркой шепчет Пилюгин.

Я почему-то думаю о том, что видел в Новосибирске такой памятник из гранита – кулак, сжимающий факел.

Вдруг факел плашмя хлестнул по воде и погас. Потом будто большая рыбина плеснула сверху. И Лешкин голос:

– Зажгите свет!..

Мы все лихорадочно чиркаем спичками. Семь огоньков ведут Лешку из темноты.

Он подошел к помосту, протянул руку. Густые брови взлохмачены, по лицу стекает вода. Губы трясутся.

– Где чеканка, Пилюгин? Нашел я это дело… Разошлась, понимаешь, в стыке…

Пилюгин светится, сует Лешке ключ, свинец, каболку – просмоленную льняную нитку.

Принесли новый факел.

Прораб присел на корточки.

– Сделаешь, Лешка?

Лешка передернул плечами.

– Н-неужели нет…

– Посветить пойти?

– А мне свет там не нужен. В спину д-дайте!..

Лешка снова бредет по воде. Нам вдруг становится очень холодно. Прораб поднимает воротник.

Здесь, на помосте, слышно, как тяжело дышит Лешка, набирает воздух. Потом – глухой всплеск, и нам кажется, что мы чувствуем под водой торопливые глухие удары.

Прораб курит. С факелом стоит Чавкин, сварщик.

Пилюгин суетится, говорит громко:

– Скорей, Лешка, золотой ты мой человек… Памятник тебе с получки поставлю, право слово…

Я трогаю локоть прораба.

– Замерзнет он…

Он долго молчит, потом смотрит на часы.

– А ну, выйдем…

Кричит из коридора вниз:

– Музамберов!..

К нам поднимается скуластый парень в матросском бушлате.

– Посвети…

Я жгу спички.

Прораб что-то пишет в блокноте, потом с треском вырывает листок.

– Директору магазина, самому… Скажи, сантехники просили, для аварийной… Одна нога здесь, другая там – срочно!..

Через полчаса мы сидим на ящиках вокруг мангалки. На шестике сушится Лешкино белье. От него валит густой пар.

Пар валит и от Лешки. Он сидит в одних трусах па куртке Музамберова, протянув к огню руки и ноги. Ладони и пальцы у Лешки иссиня-белые, в глубоких морщинах. Такие бывают у женщин после долгой стирки.

Чавкин стоит над Лешкой, трет ему спиртом спину.

– Ну и худой ты!.. Шкелет совсем…

– Дурак, – беззлобно бросает Лешка.

– Поторопись, Чавкин! – Пять минут осталось… – У прораба пыжиковая шапка сбита на затылок. В коленях зажата большая бутылка с серебряным горлышком.

Пилюгин положил красную короткопалую ладонь на Лешкину волосатую ногу, заглянул в глаза.

– Новый год без штанов встречаешь, а?

Глухо выстрелила пробка, в пол-литровой банке с наклейкой «Свиная тушенка» запенилось, заиграло шампанское.

– Пей, Казанцев! Пора как раз…

Лешка взял банку обеими руками, поднес к губам.

– Тост, тост скажи!

Казанцев долго хмурил черные клочковатые брови, улыбался напряженно.

– Чтоб всем нам хорошо в новом году было…

Лицо Лешки сморщилось. Через силу тянул вино, пил с остановками. Вытер губы ладонью, сказал презрительно:

– Газировка!..

Пилюгин высоко поднял банку, сказал торопливо:

– За тебя, что ли, Лешка, чтоб тебе пусто было!.. Экий ты, право…

Потом пили спирт.

Внутри жгло, как будто проглотил горячую картофелину.

– Вот и встретил ты Новый год под своей елкой, – прораб улыбнулся в сторону окна. Там на иссиня-черном стекле продолжали плясать огоньки.

– Первая в этом доме…

Мы немножко пьяны: и от пережитых событий и от сознания необычности этого праздника.

Я вижу: у Лешки на лице хитрая улыбка, в глазах ласковые искры.

Наклонился к прорабу, заглянул снизу.

– Может, хоть нынче договоримся, Леонидыч?… В праздник-то?…

У прораба нарочно, по-моему, сердитое лицо. Сказал грубовато:

– Что-о, Казанцев? На передний край снова, что ли?

– Ну, Леонидыч…

Я понимаю: сейчас, пользуясь настроением, когда всё становится ближе, когда стираются эти самые административные грани, Лешка хочет решить какие-то свои дела.

Прораб усмехнулся. Мудро как-то, чуть свысока.

– Знаешь что, Казанцев… Ну тебя к богу!..

Лешка наклоняется ещё ближе, и в глазах у него такая просьба, что отказать ему, кажется, невозможно, попроси он сейчас хоть полмира.

– Ну разве плохо я у вас работал, Леонидыч?…

Протягивает прорабу ладонь с оттопыренным большим пальцем.

– Ну, вдарим по пяти, Леонидыч, а?

– Рубаха, смотри, сгорит, – бросает Юрка.

Краешек новой рубахи, что была у Лешки под комбинезоном, пожелтел, от него идет уже не пар – дым.

Лешка с Пилюгиным возятся с бельем, перевешивают его на шестке.

Я спрашиваю у прораба:

– Чего это он?

Тот говорит тихо:

– Бульдозерист он, ты же знаешь… В моторах разбирается – не упаси… И слесарь – золотые руки. Но вот заладил одно: там, на самой стройке, настоящая жизнь. Передний край там. А мы, видишь, в поселке. И всё, мол, мимо, мимо… Разве работа – слесарь-сантехник?… В дерьме копаемся…

– Здравствуйте, – говорю я. – А то что дом-то вот этот, восемьдесят квартир, спасли? Что теплотрассу?

Юрка улыбается широко, смотрит мне в глаза:

– Агитируешь?…

…Лешка надевает рубаху. Пилюгин рядом держит комбинезон.

Оделся наконец.

Пилюгин бросает в угол шестик, садится на ящик.

– Ну, по домам теперь, к бабам да детишкам… За насосом один послежу.

Мы выходим из подъезда. Под ноги бросается тугая позёмка. Вверху звезды яркие-яркие, иглятся и, кажется, поскрипывают от мороза. Далеко в центре поселка музыка. Радиола поет про два сольди.

Уходим от дома.

Я кладу руку Лешке на спину, поднимаю ему воротник. Комбинезон у Лешки стоит колом, воротник торчит, как накрахмаленный.

Смотрю в окно, где светятся огоньки в мангале, где остался Пилюгин.

«Будет в этом доме елка… – думаю… – Зайти бы к кому-нибудь под Новый год… Когда завод построим. И сказать: «Люди! А знаете, как справляли здесь первую елку? Давайте выпьем за Лешку, люди!..»