Текст книги "Здесь был Рим. Современные прогулки по древнему городу"

Автор книги: Виктор Сонькин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

II. БЕЗУМНЫЙ НЕРОН

Тринадцатого октября 54 года н. э. внезапно скончался император Клавдий. Молва утверждала, что причиной тому было отравленное блюдо из белых грибов, которое императору поднесла его жена Агриппина. (Когда Клавдию стало нехорошо, подкупленный врач засунул ему в горло перышко, якобы чтоб вызвать рвоту; на самом деле перышко было смазано еще более сильным ядом; так об этом сказано у Тацита.) Поскольку родной сын императора Британник еще не достиг четырнадцатилетнего возраста и, следовательно, по римским законам не считался совершеннолетним, бразды правления принял пасынок Клавдия, сын Агриппины, вошедший в историю под именем Нерона.

Как выглядел Нерон

При рождении Нерона звали Луций Домиций Агенобарб. Слово «агенобарб» означает «с бородой цвета меди»; по легенде, далекого предка Нерона встретили на дороге двое юношей божественного вида и велели ему известить народ о римской победе в битве при Регильском озере, а чтобы доказать свою сверхъестественную природу, один из них коснулся бороды будущего вестника и сделал ее огненно-рыжей. (Эти близнецы были Кастор и Поллукс.) Светлая кожа и волосы остались фамильной чертой Агенобарбов вплоть до Нерона. Насколько это было необычно для древних римлян, теперь не очень понятно. Древние писатели, как правило, считают нужным упомянуть, что такой-то был блондином, но особого изумления по этому поводу не высказывают, а сохранившиеся фрески и мозаики чаще всего изображают римлян типичными жителями Средиземноморья – смуглыми и темноволосыми.

До нас дошло немало портретных изображений Нерона. Они демонстрируют явное сходство с другими представителями династии Юлиев-Клавдиев: тонкие губы, небольшой рот, слабый подбородок. У Нерона к этому добавляется еще и сомнительная борода, которая, как у подростка, растет в основном на шее. Впрочем, не стоит забывать, что Нерон пришел к власти в 16 лет, а дожил всего лишь до тридцати. В Музее изобразительных искусств им. Пушкина в Москве есть слепок одного бюста, где скульптор постарался – не без успеха – избавить императора от нелестных внешних признаков, не теряя портретного сходства.

Имя Нерона у современного читателя, как правило, не вызывает никаких положительных ассоциаций. Вспоминаются всякие ужасы и преступления: Нерон строит специальный саморазрушающийся корабль, чтобы утопить свою властную мать, а когда та спасается вплавь, подсылает к ней киллеров с кинжалами; Нерон долго экспериментирует с ядами, чтобы без осечки отравить сводного брата Британника; Нерон обвиняет христиан в поджоге Рима и делает из них живые факелы. Возможно, многие из этих обвинений справедливы. Но не все так просто с историческими свидетельствами. С гибелью Нерона династия Юлиев-Клавдиев, ведущая начало от Юлия Цезаря, прервалась (о чем предупреждало грозное пророчество: «Будет матереубийца последним в Энеевом роде»), и новые императоры должны были изо всех сил доказывать свою легитимность, в том числе – очерняя предшественников. Кроме того, у императоров по-разному строились отношения с Сенатом. У Нерона они были крайне натянутые, а Тацит и Дион Кассий, основные источники наших знаний о Нероне, принадлежали к сенатскому сословию и защищали его идеологические интересы. Между тем после гибели Нерона на греческом Востоке появилось сразу несколько Лже-Неронов – что свидетельствует о некоторой популярности покойного императора, по крайней мере среди греков.

Это не так уж удивительно: к политическим и военным делам, которые только и считались достойными римлянина, Нерон относился пренебрежительно и без интереса, зато к искусству и спорту – традиционным греческим занятиям – испытывал настоящую страсть. Сначала он предавался им потихоньку, в уединении, с учителями, потом стал выступать перед ближайшим окружением, наконец, почувствовав вкус к публичности, стал навязывать свои выступления всему народу. Не склонный к путешествиям, он все-таки отправился в боготворимую им Грецию, где приказал совместить в один срок многочисленные общегреческие состязания, чтобы выступить и победить на всех. На Олимпийских играх он принялся править колесницей, запряженной десятью конями. Такой трюк обычно и профессионалам не удавался, так что Нерон благополучно упал. Его подняли, отряхнули, посадили обратно, но продолжать соревнование он уже не мог и сошел с дистанции. Тем не менее судьи присудили ему победу (а что им оставалось?), а он за это пожаловал свободу всей провинции Ахайе (то есть Греции) – жест, который не имел никакого политического смысла, но грекам все равно понравился.

Образ полубезумного императора, который смотрит на бушующее пламя и поет в экстазе, настолько ярок, что реальности с ним соревноваться не под силу. В английском языке даже есть идиома, обозначающая бездействие или неуместное действие в момент общего кризиса – «играть на скрипке, пока Рим горит» (fiddle while Rome burns), хотя это и явный анахронизм: смычковые музыкальные инструменты появились в Европе лет на тысячу позже Нерона. Комедия Вуди Аллена, вышедшая на экраны в 2012 году, действие которой происходит в Риме, одно время носила рабочее название «Нерон играл на скрипке» (Nero Fiddled), но потом была переименована в To Rome With Love(«В Рим с любовью»), а в российском прокате превратилась в не менее банальные «Римские приключения».

Мания величия, которой явно страдал Нерон, проявилась и в его архитектурно-строительных планах. Некоторые так и остались планами: например, гигантский канал от Остии до Неаполитанского залива (чтобы можно было плавать из Рима на курорты и обратно, не выходя в открытое море) прорыт не был, хотя строительство началось и Нерон приказал кинуть на эти работы всех ссыльных и даже уголовников. У тиранов вообще довольно однообразная фантазия.

У советских историков была популярна теория, считавшая упоминания христиан у античных авторов (у Тацита и Светония, в связи с пожаром при Нероне; у Плиния Младшего и Иосифа Флавия, по другим поводам) интерполяциями, то есть позднейшими вставками христианских переписчиков. Эту точку зрения, в частности, развивает Михаил Александрович Берлиоз в диалоге с поэтом Иваном Бездомным на первых страницах «Мастера и Маргариты». Серьезные ученые сомневаются только в подлинности цитаты из Иосифа; остальные три легко проходят тест на так называемый «критерий неудобства». Суть его вот в чем: если бы вставка принадлежала христианскому апологету, он непременно написал бы про христиан что-нибудь хорошее, пусть даже и пытаясь сымитировать бесстрастие античного историка. Но Плиний пишет о христианах с чиновничьим равнодушием, Тацит не скрывает брезгливого отвращения, а Светоний, возможно, вообще говорит не о евангельском Иисусе, а о каком-то члене неизвестной иудейской секты по имени Хрест. Представить себе, что такие свидетельства вышли из-под пера тогдашнего (и, значит, очень фанатичного) христианина, – невозможно.

Зато мечту о дворце, которому нет равных в мире, Нерон осуществил. Сначала он просто расширял императорские резиденции на Палатине – но расширял с размахом, так что вестибюль дворца оказался где-то в восточной части Форума. Этот дворец за протяженность был назван «Проходным» (Domus Transitoria). А потом случился пожар.

Травля. Гравюра XVIii века.

Пожар

В истории с так называемым «Великим пожаром Рима» много неясного. Он вспыхнул в ночь с 18 на 19 июля 64 года н. э. в лавках возле Большого цирка и быстро охватил несколько кварталов. Современники об этом событии или вовсе молчат, или упоминают вскользь. Про ужасы и разрушения мы знаем в основном от историков следующего поколения. Тацит утверждал, что из 14 районов, на которые Рим был поделен при Августе, четыре выгорели дотла, семь сильно пострадали и только три остались нетронутыми. Археологи уже давно считают этот отчет сильно преувеличенным.

Главный вопрос в связи с пожаром 64 года – разгорелся ли он случайно, как Великий пожар Лондона в 1666 году, или в результате поджога, как Великий пожар Москвы 1812 года. Сторонники второй версии утверждали, что по всему городу шныряли люди, которые или поджигали все новые и новые здания, или мешали тушить то, что уже горело, а при попытках их остановить ссылались на приказы свыше. Естественно, молва приписала поджог Рима самому Нерону. Этот слух стал быстро обрастать все более живописными подробностями: Нерон-де послал своих лазутчиков с факелами, наказав им притвориться пьяными; Нерон оделся в сценический костюм и с высоты Меценатовой башни на Эсквилине пел поэму о гибели Трои (по-видимому, собственного сочинения). Между тем Тацит утверждает, что в момент пожара Нерона вовсе не было в Риме, и никто из историков не отрицает масштабных усилий по реконструкции города и помощи потерпевшим, которые император немедленно предпринял. В частности, он открыл для людей, оставшихся без крова, те части своего дворца, которые не погибли в огне, и организовал на собственные средства дополнительные поставки продовольствия.

Тем не менее Нерон счел нужным отвести от себя неприязненное общественное внимание и обвинил в поджоге новомодную секту христиан. Трудно переоценить значимость этого события: в сущности, речь идет о самом первом появлении христиан в исторической традиции. Надо сказать, что римские историки, не испытывая к христианам никакой симпатии, тем не менее ни на секунду не допускают, что они имели какое-то отношение к поджогу, и признают, что пропагандистский трюк Нерона в результате пошел ему во вред, а христианам на пользу. (Конечно, это не относилось к тем конкретным последователям Христа, которые по приказу императора были брошены на растерзание диким зверям, распяты или сожжены.)

Поджег Нерон Рим или нет – результатами пожара он воспользовался сполна. Когда стало ясно, что спасти Проходной дворец не удалось, Нерон приказал двум архитекторам, Северу и Целеру, выстроить новую резиденцию. И это оказалось крупной политической ошибкой.

Золотой дом

Путешественник, приезжающий в любой большой имперский город, вправе рассчитывать на то, что где-то в пригороде окажется большой имперский дворцово-парковый комплекс с аллеями, фонтанами и всем, чем положено. Возле Мадрида это Эскориал, возле Вены Шенбрунн, возле Парижа Версаль, вокруг Петербурга их несколько – Царское Село, Павловск, Ораниенбаум… Неподалеку от Рима такие памятники тоже есть – например, вилла императора Адриана в Тиволи, о которой речь впереди. Но даже самому сумасбродному Людовику не приходило в голову расчистить пол-Парижа, чтобы устроить свою резиденцию – с аллеями, фонтанами и так далее – в историческом центре города. А вот Нерону пришло.

К дворцовой и прочей роскоши римляне к этому времени уже постепенно начали привыкать. Но их возмутили размах и местоположение. Золотой дом охватывал пространство от Палатина до окраинного Эсквилина и городских стен. Парки больше напоминали дикие леса, по ним бродили специально привезенные из экзотических стран невиданные звери. На месте, где позже вырос Колизей, был устроен огромный водоем, и вокруг стояли города в миниатюре, с сохранением архитектурных и ландшафтных особенностей каждого (здесь архитекторы Нерона выступили предтечами нынешних «Минимундусов» и «Маленьких Европ»). Тройной портик перед входом во дворец тянулся на целую милю. В определенных точках дворца рельеф местности позволял полностью забыть о том, что постройка стоит посреди города с миллионным населением: оттуда открывался вид на открытое небо и отдаленные сельские холмы, а городские кварталы «в кадр» не попадали. Въезжая в новую резиденцию, Нерон скромно заметил, что наконец-то заживет как человек (quasi homo).

По свидетельству Светония, потолки в обеденных палатах Нерона были сделаны из поворотных плит, а из отверстий рассыпались цветы и расточались ароматы. У Нерона явно была страсть к такого рода конструкциям: он дважды пытался убить свою мать (оба раза неудачно) при помощи чего-нибудь разборного. В первый раз это был обрушивающийся потолок, во второй раз – корабль.

Знаменитая «Камея Гонзага» из Эрмитажа. Изначально считалась изображением Августа и Ливии, позже – Нерона и Агриппины. Камея создана в эллинистическом Египте, но точное время создания и личности изображенных неизвестны.

Мы уже упоминали, что жизнь римлян проходила не дома, а на площадях, улицах и форумах. То, что один из граждан, пусть даже император, отхватил от общего пространства такой гигантский кусок, никому не понравилось. Стали распространяться обидные стишки, например такой:

 
Рим превратился в дворец! в Вейи бегите, квириты,
Если и Вейи уже этим не стали дворцом. [32]32
  Пер. М. Л. Гаспарова, с изм.


[Закрыть]
 

Новая, «человеческая» жизнь Нерона, по-видимому, предполагала постоянное обжорство. От того дворцового помещения, которое сохранилось несколько лучше других и сейчас представляет собой своего рода центр археологического памятника – так называемого «восьмиугольного зала», – в обе стороны расходились десятки помещений, которые считаются сплошными обеденными комнатами. Светоний описывает главный банкетный зал, который чудесным образом вращался вслед за движением солнца и светил. До последнего времени считалось, что речь именно о восьмиугольном зале (хотя каким образом он – или даже его несохранившийся купол – мог вращаться, никому не было понятно), но недавняя находка на Палатине, о которой шла речь в третьей главе, поставила это под сомнение.

Золотой дом не был единственным градостроительным проектом Нерона. После пожара он перестроил всю центральную часть Рима, не считаясь с расходами. Говорят, некий римский всадник уверял его, что в Африке закопаны несметные сокровища карфагенской царицы Дидоны и добыть их для императорской казны – пустяковое дело. Клад найти не удалось, но Рим все равно стал еще роскошнее. Правда, не все были довольны: в допожарном городе можно было укрыться от палящего солнца в городских ущельях, на узких улицах, в тени многоэтажных инсул. Теперь же широкие проспекты и величественные площади оказались беззащитны перед лютым итальянским зноем.

Золотой дом случайно обнаружили в конце xv века, но когда именно и при каких обстоятельствах – не вполне ясно (обычно рассказывают, что в 1488 году местный житель вдруг провалился под землю и оказался в расписной комнате). Узнав про диковинку, итальянские художники рванулись в подземелья на паломничество. Уже в середине (а то и в начале) 1480-х на некоторых фресках и картинах стали появляться орнаментальные мотивы, которым было неоткуда взяться, кроме как из Неронова дворца (поэтому и сомнения в дате). Вспомните церковь Санта-Мария-ин-Арачели на Капитолии: первая капелла справа называется «Капелла Буфалини», и фрески с житием святого Бернардина Сиенского работы Пинтуриккьо отмечают явное знакомство с новооткрытым стилем. Действительно, Пинтуриккьо (наряду с Гирландайо и Рафаэлем) был одним из первых, кто спускался на веревках в подземелья Золотого дома, при тусклом свете ламп изучал росписи и оставлял подписи на потолке (искусствоведы потом составили целый каталог таких граффити).

Гротески. Рисунок xix века.

До открытия Помпей (почти такого же случайного) Золотой дом оставался едва ли не единственным источником сведений об античной живописи. Самое большое впечатление на художников Возрождения произвели не росписи на мифологические сюжеты – по тогдашним понятиям они были грубоваты, лишены перспективы, схематичны, да и сохранились не слишком хорошо. Зато орнаменты, возраст которых перевалил за тысячу лет, неожиданно оказались невероятно востребованы.

Античный дизайн в стиле Золотого дома отличался буйной фантазией: геометрические и растительные мотивы свободно переплетались в этих узорах с анималистическими, мифические химеры прятались в сплетении мифических кустарников… Такой декоративный прием был назван «гротеск», от итальянского слова grotta, «грот». Правда, у Бенвенуто Челлини, ювелира с буйной биографией, было на этот счет свое мнение: «настоящее их название – чудища, а не гротески». Как бы то ни было, росписи в стиле гротеск вошли в моду: когда в начале XVI века папа Юлий II заказал архитектору Донато Браманте проектирование, а Рафаэлю – роспись нескольких ватиканских залов, молодой художник взял за образец именно нероновские гротески.

А при чем тут Екатерина Вторая? Дело в том, что по возвращении в Лондон Камерон немало потрудился над тем, чтобы испортить себе репутацию (в частности, посадил в долговую тюрьму собственного отца), и был вынужден искать заработка за границей. А агенты Екатерины как раз нанимали в Европе архитекторов. Это оказалось началом прекрасной дружбы: Камерон построил дворец в Павловске и знаменитую Камеронову галерею в Царском Селе, а «Холодные бани», особенно «Агатовые комнаты», впрямую отсылали к его римским источникам вдохновения. Екатерина ценила археологическую деятельность Камерона.

В 1779 году она писала: «Я увлечена мистером Камероном… что известен книгой о древних банях; мы обустраиваем с ним террасу с банями внизу…»

При Павле I Камерон впал в немилость (он вообще отличался завидной склонностью отталкивать людей и наживать врагов) и тихо доживал свои дни в Петербурге, где и скончался в 1812 году, незадолго до наполеоновского вторжения.

По приказу Екатерины II в петербургском Эрмитаже была создана имитация ватиканских галерей Браманте и Рафаэля. Но не только это связывает российскую императрицу с Золотым домом. В 1768 году в Риме работал над своей книгой «Римские бани» британский архитектор Чарльз Камерон. Одним из объектов его пристального изучения были помещения, которые он считал банями императора Тита. В ходе разысканий архитектор проник под землю и изучил несколько помещений (как он думал – бань, на самом деле дворца). Одна из комнат была особенно интересной: с желобками на потолке и росписью в виде музыкальных инструментов. «В эту комнату я проник с большим трудом, – писал Камерон. – Мне пришлось проделать дырку в стене и спуститься по канату, а потом – на четвереньках карабкаться сквозь отверстие в другой стене. Комната была почти до потолка забита землей».

Любопытно, что после визита Камерона про эту комнату еще сто пятьдесят лет никто не упоминал и только в xx веке ее открыли вновь: это одно из самых знаменитых помещений Золотого дома, «Комната Ахиллеса на Скиросе».

Мать Ахиллеса, богиня Фетида, знала, что сыну суждено погибнуть, если он отправится на Троянскую войну, и старалась его «отмазать». (Любопытно, что в «Илиаде» Ахиллес – единственный герой, у которого, как представляется, есть выбор: прожить мирную спокойную жизнь и умереть в безвестности или погибнуть во цвете лет, но прославиться на долгие тысячелетия; судьба остальных предопределена вполне однозначно.)

Фетида послала сына на остров Скирос к тамошнему царю Ликомеду; когда Одиссей и Диомед в поисках уклониста добрались до Скироса, Ахиллес переоделся в женскую одежду и смешался с толпой девушек. Как в такой ситуации вывести на чистую воду переодетого мужчину, подробно рассказано в «Приключениях Гекльберри Финна». Хитроумному Одиссею такая задача была по плечу, и Ахиллес отправился воевать. Светоний сообщает, что император Тиберий имел склонность к праздным филологическим упражнениям и, в частности, задавался вопросом – а под каким женским именем Ахиллес скрывался на Скиросе?

Художника, который расписывал Золотой дом, по свидетельству Плиния Старшего, звали Фабулл (или Фамулл). Работал он в тоге (в переводе на сегодняшние реалии – в пиджаке и галстуке) и старался себя не изнурять. К сожалению, фрески дворца с каждым годом все сильнее портятся от воздействия загрязненного воздуха и влажности – недалек день, когда их совсем невозможно будет рассмотреть. То, что еще видно, даже при сильно развитом воображении особого впечатления не производит. Но не стоит забывать, что нам доступна только ничтожная часть убранства Золотого дома (не говоря о драгоценных камнях, золоте и жемчуге, которыми он был украшен). Непрофессионалу трудно оценить красоту девушки по плохо сохранившемуся скелету.

Но даже тем, кто захочет открыть в себе судмедэксперта, сделать это будет непросто. На протяжении последних десятилетий Золотой дом находится в состоянии перманентной реставрации и почти всегда закрыт. Если вам повезет, имейте в виду, что помещений, входящих в состав Неронова дворца, к настоящему моменту известно более 140. На восточной стороне одна из самых известных комнат – это «Нимфей Одиссея и Полифема», названный так за фреску в самой верхней части сводчатого потолка (потолки в Золотом доме все очень высокие, по 10–11 метров). В этой комнате (вероятно, обеденной) по стенам струились фонтаны, наполнявшие бассейны в соседних помещениях. Другая знаменитая комната – «Зал с золотым сводом». Она пострадала от времени больше других: лепнина со следами краски кое-где видна, но от картин на мифологические сюжеты не осталось практически ничего – они известны только по копиям времен Возрождения, которые сохранились в библиотеке испанского королевского двора. 119-я комната (та, в которую залезал Камерон), известная как «Комната Ахиллеса на Скиросе», по-прежнему поражает многоцветными фресками и «гротесками» с преобладанием любимых цветов Фабулла – голубого, охряного, желтого. И, наконец, даже на спутниковых снимках виден Восьмиугольный зал с огромным отверстием в потолке и одним из самых внушительных бетонных куполов, сохранившихся с римских времен.

Конец правления Нерона был омрачен заговорами, восстаниями в провинциях и общей нестабильностью. Описывая последние часы жизни императора, обычно суховатый Светоний поднимается до высокого драматизма, и русским читателям повезло больше, чем иным, потому что «Жизнь двенадцати Цезарей» доступна нам в образцовом переводе М. Л. Гаспарова:

Но первый порыв [покончить с собой] прошел, и он пожелал найти какое-нибудь укромное место, чтобы собраться с мыслями. Вольноотпущенник Фаон предложил ему свою усадьбу между Соляной и Номентанской дорогами, на четвертой миле от Рима. Нерон, как был, босой, в одной тунике, накинув темный плащ, закутав голову и прикрыв лицо платком, вскочил на коня; с ним было лишь четверо спутников… С первых же шагов удар землетрясения и вспышка молнии бросили его в дрожь. Из ближнего лагеря до него долетали крики солдат, желавших гибели ему, а [мятежному полководцу] Гальбе – удачи. Он слышал, как один из встречных прохожих сказал кому-то: «Они гонятся за Нероном»; другой спросил: «А что в Риме слышно о Нероне?» Конь шарахнулся от запаха трупа на дороге, лицо Нерона раскрылось, какой-то отставной преторианец узнал его и отдал ему честь. Доскакав до поворота, они отпустили коней, и сквозь кусты и терновник, по тропинке, проложенной через тростник, подстилая под ноги одежду, Нерон с трудом выбрался к задней стене виллы. Тот же Фаон посоветовал ему до поры укрыться в яме, откуда брали песок, но он отказался идти живым под землю. Ожидая, пока пророют тайный ход на виллу, он ладонью зачерпнул напиться воды из какой-то лужи и произнес: «Вот напиток Нерона!» Плащ его был изорван о терновник, он обобрал с него торчавшие колючки, а потом на четвереньках через узкий выкопанный проход добрался до первой каморки и там бросился на постель, на тощую подстилку, прикрытую старым плащом. Ему захотелось есть и снова пить: предложенный ему грубый хлеб он отверг, но тепловатой воды немного выпил.

«Хотя конец Нерона, – пишет Тацит, – поначалу был встречен радостным ликованием, оно быстро сменилось брожением умов не только в Городе среди сенаторов, народа и дислоцированных в Риме военных – нет, забурлили все легионы и их командующие, ведь открылась тайна власти: стать императором можно и вне Рима». Исходя из этой вновь открывшейся тайны, разные легионы на протяжении года выдвигали своих полководцев на первую роль в государстве, пока один из них – Веспасиан – не овладел ситуацией настолько, чтобы прекратить чехарду.

«Напиток Нерона» (decocta Neronis) – это кипяченая вода, охлажденная снегом, по тем временам – невероятная роскошь.

Кстати, по-русски невозможно точно передать знаменитую фразу Нерона, которую он повторял, набираясь смелости для самоубийства: Qualis artifex pereo(у Гаспарова – «Какой великий артист погибает!»). По-латыни можно, не греша против грамматики, поставить в такой фразе глагол в первом лице («Какой артист погибаю!») – именно так и говорил Нерон.

Новая династия, основанная Веспасианом, постаралась как можно скорее загладить то оскорбление традиционным римским ценностям, которое Нерон нанес городу и миру своим Золотым домом. Золото и жемчуга поступили в казну, бесчисленные статуи разошлись по храмам и загородным виллам, диких зверей, надо думать, отдали для цирковых игр. Восхваляя эти усилия, поэт Марциал в таких выражениях подлизывался к новым правителям:

 
Рим свободно вздохнул! При твоем владычестве, Цезарь,
Тем, чем кичился тиран, ныне владеет народ.