Текст книги "Здесь был Рим. Современные прогулки по древнему городу"

Автор книги: Виктор Сонькин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Дом Эквиция

Незадолго до того, как узкая Виа ин Сельчи вольется в Пьяцца ди Сан-Мартино-аи-Монти, по правую руку окажется здание темно-бурого кирпича. Присмотритесь к нему внимательнее: вы заметите, что, кроме нынешних небольших окон и замурованной двери, на его фасаде когда-то были окна существенно больше, а внизу – широкие арки для прохода, ныне плотно заложенные кирпичом. Самая нижняя часть здания, где никаких следов арок уже нет, облицована в XVII веке, но фасад в целом остался от позднеримского здания – вероятно, большого аристократического дома эпохи упадка (IV – v веков н. э.), когда на Эсквилине охотно селились богачи. Трудно поверить, что можно жить в доме, возраст которого исчисляется тысячелетиями, – и тем не менее это здание используется по прямому назначению до сих пор. Оно принадлежит монастырю при церкви Святой Луции, и тамошние монахини серьезно относятся к своему праву на неприкосновенность жилища, поэтому древнеримские подземелья их владений до сих пор толком не обследованы. Но одну пикантную и совсем не благочестивую деталь, если присмотреться, можно обнаружить прямо на стене. В нижнем ярусе дома, как мы уже сказали, облицованном не так давно, от античных времен сохранились фрагменты четырех травертиновых пилястров. На втором справа видна полустертая человеческая фигурка. Это не какой-нибудь ангел, а Приап, божество плодородия, характерный признак которого – огромный детородный орган. Изображения Приапа чаще всего размещались на вывесках лавок, возле парков и садов, близ перекрестков; Приап на Виа ин Сельчи отвечает всем этим требованиям.

Выйдя на площадь, мы увидим средневековую (сильно отреставрированную) башню, известную как «башня Капоччи». С противоположной стороны улицы, зажатая современными зданиями, на нее смотрит башня-близнец. В глубине площади стоит приземистое строение из древнего кирпича, в котором не сразу можно опознать церковь. Это потому, что она повернута к площади задом. Чтобы посмотреть на барочный фасад, нужно пройти по крошечному переулку Виа Эквицио слева.

Сан-Мартино-аи-Монти. Гравюра Джузеппе Вази, XVIII век.

Сан-Мартино-аи-Монти – одна из старейших римских церквей. Первое христианское святилище на этом месте было построено папой Симмахом в V веке н. э., а до этого папа Сильвестр

служил там в домовом храме. Нынешняя постройка тоже очень древняя, ix века. Внутри и при взгляде на фасад это не очень заметно: реконструкция XVII века сделала свое дело. Но общая планировка и часть внешних стен сохранились; это хорошо видно с площади. Двадцать четыре колонны в нефе – тоже древние; вероятно, еще из церкви V века. В сакристии хранится серебряная лампа, принадлежавшая святому Сильвестру.

Подземный уровень Сан-Мартино – это древнеримский дом конца II – начала III века н. э. Он расположен не строго под зданием церкви, а к западу от нее, но туда теоретически можно попасть через церковную крипту. Предание утверждает, что это дом богатого римлянина Эквиция, который, будучи христианином, предоставил свое жилище для собраний христианской общины (в его честь боковой переулок и назван Виа Эквицио). Такая домовая церковь называется в католическом обиходе titulus.

Церковь Сан-Мартиноаи-Монти названа в честь святого Мартина Турского – одного из пяти небесных покровителей Франции. Этот солдатский святой особо известен тем, что, будучи еще юным легионеромязычником, отдал половину своего плаща нищему – после чего ему во сне явился Христос и похвалил за милосердие.

Изначально «титул» – это просто табличка с надписью. В Древнем Риме такими табличками обозначались частные дома, отсюда и перенос значения на место для встречи с единоверцами. Евангельские рассказы и археологические данные указывают на то, что в раннехристианские времена эти помещения не были предназначены исключительно для религиозного использования (единственная домовая церковь, которая использовалась только или в основном как церковь, была найдена в римском военном городке Дура-Европос на территории нынешней Сирии). «Дом Эквиция» вообще по строению и обширности помещений больше похож на амбар или зернохранилище, чем на жилое помещение, – что, впрочем, не противоречит его употреблению для христианских собраний и таинств.

Укаждой римской титулярной церкви есть свой почетный покровитель в ранге кардинала. Когда-то эта честь предоставлялась выходцам из видных семей коренных римлян. Сейчас кардиналтитуляр может находиться сколь угодно далеко от своей титулярной церкви. Так, до недавнего времени покровителем Сан-Мартино-аи-Монти был кардинал Арман Разафиндратандра, архиепископ Мадагаскара.

Считается, что в доме Эквиция, в присутствии императора Константина, объявили результаты Первого Никейского собора – самого первого в истории Вселенского собора, на котором были предприняты попытки собрать христиан всего мира и договориться о едином понимании догматов и обрядов. Успех был неполным и кратковременным: еретики-ариане, на тот момент основная оппозиционная сила внутри церкви, хоть и потерпели временное поражение, но окончательно сдаваться не собирались. Тем не менее их еретические книги были торжественно сожжены, так что Сан-Мартино может считаться тем местом, где впервые был применен этот – впоследствии весьма популярный – метод борьбы с инакомыслием.

Компитальный алтарь

На другой стороне площади, там, где она уже переходит в одноименную улицу, есть неприметная дверь жилого дома под номером 8 (номер эффектно смотрится на замковом камне, венчающем декоративную кирпичную арку). В конце XIX века, когда квартал перестраивали, при закладке фундамента на этом месте нашли остатки алтаря. Многие памятники такого рода сразу переносили в музеи; этот решили оставить на месте. Алтарь выполнен из типичного римского травертина, перед ним – несколько блоков из туфа (когда-то они были облицованы мрамором), а за ним – обломки камней и колонн неясного происхождения и назначения. Надпись указывает, что это так называемый компитальный алтарь – небольшое святилище на перекрестке дорог, посвященное ларам, божествам пограничных мест и состояний.

Под конец своего правления Август реорганизовал административное деление Рима, разбив город на 14 районов. Жители каждого района выбирали чиновников (обычно низкого происхождения – например, вольноотпущенников), в чьи обязанности входила организация пожарных бригад и «народных дружин» для борьбы с уличной преступностью, а также забота о компитальных алтарях. Надпись на этом алтаре свидетельствует о том, что в святилище была еще небольшая статуя Меркурия – бога путешествий и коммерции, – подаренная району лично Августом. Август, в свою очередь, пустил на приобретение статуи пожертвования, которые благодарные подданные подносили ему на Новый год.

Эсквилинские ворота (Арка Галлиена)

Продолжая движение на восток, вы пересечете широкую Виа Мерулана и, оставив справа неоготическую церковь Святого Альфонса, упретесь в древнюю арку, зажатую между церковью Святого Вита и зданием XIX века. Это – Арка Галлиена, которой отмечены старинные, еще царских времен Эсквилинские ворота. Если вы пройдете арку насквозь, то окажетесь за пределами древнейшей городской черты. Именно на этом месте римские военные некогда положили конец грабительским набегам этрусков. Для этого была применена военная хитрость: скот, который обычно содержали в безопасности внутри городских стен, нарочно выгнали сквозь Эсквилинские ворота наружу, и, когда этруски рванулись, чтобы его захватить, римляне из засады напали на них со всех сторон и перебили. На этом этрусские вылазки прекратились.

Лары – божества неясного происхождения. Их культ мог развиться из культа покойных предков, обожествленных героев, домовых. Считалось, что лары охраняют вверенные им участки: дом, селение, городской район (в иудейской традиции есть сходное понятие эрув – символическая граница дома или приравненного к дому сообщества, внутри которой можно передвигаться и переносить предметы в субботу; перенос вещей за пределы эрува в субботу запрещен). В классическую эпоху лары изображались в виде юношей в простой деревенской одежде (Плутарх утверждает, что эта одежда сделана из собачьей шкуры), с кубком в одной руке и чашей для возлияний в другой. Они стоят в почти танцевальной позе и чаще всего изображаются попарно

То, что эта арка называется Аркой Галлиена – не очень справедливо. Она построена (или перестроена) еще в августовские времена. С двух сторон от нее стояли маленькие пешеходные арочки, но их, как водится, растащили на стройматериалы в эпоху Возрождения. В III веке н. э. богатый придворный по имени Аврелий Виктор стесал августовскую надпись на арке и установил тонкие мраморные панели с надписью собственного изготовления: «Галлиену, милосерднейшему вождю, чью непобедимую доблесть превосходит лишь его же благочестие, и достопочтеннейшей императрице Салонине, Аврелий Виктор, муж достойный, преданнейше посвятил [эту арку] во имя их процветания и величия». Обилие превосходных суффиксов  – issimus, – issimoне спасло императора Галлиена от обычной судьбы «солдатских императоров» III века: он был убит во время осады Милана.

Надпись на арке сохранилась не полностью. В несохранившейся части, скорее всего, упоминался отец Галлиена, император Валериан, чья судьба была еще трагичнее: в 260 году он, к ужасу всего римского мира, был взят в плен войсками персидского царя Шапура I и спустя два года умер (или был убит) в заточении.

Римские военнопленные выстроили в персидской пустыне город Бишапур (на юге нынешнего Ирана, недалеко от Персидского залива), стены которого украшают великолепные рельефы с картинами римского поражения: редкий случай, когда на римские войны можно посмотреть глазами «варваров».

Арка Галлиена. В проеме арки виден нимфей Александра Севера. Гравюра Джузеппе Вази, XVIII в.

Нимфей Александра Севера

Пройдя сквозь Эсквилинские ворота мимо церкви Святого Вита, по Виа Карло Альберто мы выйдем на площадь Виктора Эммануила II и буквально упремся в еще один весьма монументальный древнеримский памятник, который почему-то довольно плохо известен. Это так называемый нимфей Александра Севера.

На вид нимфей представляет собой постройку высотой с пятиэтажный дом, облицованную типичным древнеримским кирпичом (внутри – бетон). С первого взгляда догадаться о его предназначении трудно, но если обойти конструкцию кругом вдоль ограды, в которую нимфей ныне заключен, то можно увидеть большое входное отверстие для акведука. Это был гигантский фонтан.

Нимфеи

Фонтаны такого рода назывались в Риме «нимфеями» в честь старинной легенды. Нума Помпилий, самый мудрый и набожный из римских царей, решил, что приучать диковатый еще народ к благочестию следует при помощи сказок. Поэтому он притворился, будто у него есть тайная жена и советница – нимфа Эгерия, которая и обучает его премудростям культа богов, а он, мол, только смиренно передает их своему народу. Историк Тит Ливий, пересказывая эту историю, исходит из рационально-прагматических предпосылок. А вот Овидий в поэме «Метаморфозы» уже как будто принимает легенду за чистую монету и описывает, как после смерти Нумы боги из жалости превратили скорбящую Эгерию в фонтан, вечно проливающий слезы.

Святилище Эгерии существует на самом деле, и даже неплохо сохранилось. Когда-то это была просто священная роща с ручьем, но во II веке н. э. в ней построили фонтан, и знатные путешественники XVII–XVIII веков считали своим долгом совершить паломничество к этому святому месту. Сохранился рисунок Гете, изображающий нимфей Эгерии, а также выразительно-страшноватая гравюра Пиранези. Нимфей Эгерии находится на территории археологического парка Аппиевой дороги, о котором речь пойдет в девятой главе. Нимфей отличался от обычного фонтана большей «естественностью», настоящей или притворной: это мог быть грот с источником, фонтан, стилизованный под грот, или просто большой и помпезный фонтан. Постепенно нимфеи превратились в водоразборные центры, откуда вода поступала в разные кварталы города.

Нимфей стоит между двумя поясами оборонительных стен (старым, Сервиевым, и более новым, Аврелиановым) и на развилке двух важных дорог – Тибуртинской и Лабиканской. Имя императора Александра Севера он носит условно, по датировке некоторых строительных материалов. Но эти материалы, скорее всего, использовались при реставрации, а построен фонтан был во времена императора Домициана. Больше всего он был похож на трехпролетную триумфальную арку, только место пролетов занимали огромные ниши-экседры. В них стояли статуи, причем они были созданы не специально для этого архитектурного памятника, а позаимствованы у какого-то более раннего. С этой практикой мы уже сталкивались и еще не раз столкнемся. В центральной экседре, скорее всего, находилась статуя бога или богини (Юпитера или Виктории), или, может быть, императора в виде бога. А что было по бокам – известно точно: там стояли рельефы с изображением воинских доспехов. Эти так называемые «трофеи» в средневековые времена почему-то стали связывать с победой полководца Мария над германскими племенами кимвров и тевтонов в конце II века до н. э., а сам нимфей стали называть храмом Мария или «трофеем Мария» (что когда-то это был фонтан, давно уже никто не помнил). В 1590 году папа Сикст V перенес рельефы на верхнюю площадку лестницы, ведущей на Капитолийский холм. Там они и стоят по сей день.

Сады и Аудитория Мецената

После площади мы повернем направо и пойдем по Виа Леопарди. Справа будет парк – Parco Oppio – названный так по древнеримскому названию этих мест (Оппий – одна из двух вершин Эсквилинского холма). Северная часть парка – та, которая первой окажется у нас на пути, – связана с человеком, чье имя во многих языках мира, включая русский, стало нарицательным (хотя в последнее время его теснит слово «спонсор»). Это имя – Меценат.

Гай Цильний Меценат был одним из ближайших друзей и соратников императора Августа. После века изнурительных гражданских войн, когда олигархические кланы грызлись друг с другом за власть, правление Августа искренне воспринималось современниками как новый золотой век. Раскол государства на западную и восточную части был предотвращен победой над Антонием и Клеопатрой. Постоянные конфискации имущества, которыми наказывали своих противников все без исключения претенденты на власть предыдущего столетия, тоже прекратились. Большим военным талантом сам Август не обладал, но его полководцы успешно стабилизировали обстановку на внешних границах. Правда, не обошлось и без трагедий – так, в 9 году н. э. три отборных легиона генерала Квинтилия Вара попали в засаду, устроенную германцами, и были уничтожены. От удара на этом направлении римляне не оправились никогда и больше за Рейн старались не соваться.

Плодами мира Август пользовался не менее ловко, чем плодами военных побед: он с большой помпой закрыл двери храма Януса в знак отсутствия войн на всей подвластной Риму территории – до него в последний раз такое происходило в незапамятные полусказочные времена.

Разбогатевшему государству понадобилось более многочисленное и эффективное чиновничье сословие. Среди старой сенатской аристократии хороших управленцев было немного: патрицианская верхушка гнушалась почти любой практической деятельностью, особенно связанной с деньгами. Поэтому при Августе социальная мобильность достигла невиданного ранее размаха. Сословие всадников – богатое, но политически бесправное – впервые получило доступ и в Сенат, и к управлению провинциями, и к высоким государственным постам.

Два великих поэта, которым Меценат был другом, покровителем и меценатом, – это Вергилий и Гораций. Оба пользовались его финансовой поддержкой, в том числе в виде недвижимости (Гораций получил в подарок от Мецената поместье в Сабинских холмах); оба по его приглашению выступали с чтением стихов перед первыми людьми государства. Вергилий умер, не успев подготовить к публикации свой главный труд, эпическую поэму «Энеида», – об этом позаботились его друзья, тоже входившие в круг Мецената. Август вряд ли остался очень доволен поэмой – там оказалось слишком мало про него лично, слишком много про мифические времена до основания Рима. Нет сомнения в том, что император на словесность обращал пристальное и не всегда благосклонное внимание. Когда сорокалетний Гораций решил удалиться на покой, бросить поэзию и заняться философией, Август через Мецената вежливо, но твердо передал поэту свое неудовольствие (поэт отвечает не перед музами, а перед своими земными покровителями, которых он и обязан восхвалять). Горацию пришлось скрепя сердце снова взяться за стихи.

Из этого сословия происходил и Меценат. То есть, конечно, он считался потомком таинственных этрусских царей (с этого комплимента начинается любой сборник поэзии Горация: «Славный внук, Меценат, праотцев царственных…» [31]31
  Пер. А. П. Семенова-Тян-Шанского.


[Закрыть]). Но ссылки на безвестных аристократических предков – любимое развлечение безродных выскочек всех времен и народов.

Меценат прошел с Августом долгий путь: он вместе с ним воевал, он оставался на хозяйстве в Риме, когда правитель отлучался в провинции, он вмешивался в судебно-карательные инициативы Августа, неизменно с целью их смягчить – и Август был ему за это признателен. Но главную свою роль, благодаря которой он вошел в историю и в языки народов мира, он сыграл на поприще культуры.

Мы сказали «культуры», а могли бы сказать «пропаганды». Очевидно, что для Августа важной была именно пропагандистская составляющая. Но гениальность Мецената заключалась в том, что для этих целей он рекрутировал не присяжных стихоплетов, которых всегда найти нетрудно, а поэтов такого масштаба, что их произведения и спустя две тысячи лет читают, изучают, пародируют и переводят. Свою пропагандистскую функцию он тоже выполнил сполна: литературу той эпохи синонимично называют то «золотым», то «августовским» веком римской поэзии. Августу бы это понравилось.

Вергилий, вдохновляемый музой истории Клио и музой трагедии Мельпоменой. Мозаика III века н. э. из провинции Африка, ныне в музее города Бардо, Тунис.

Меценат получил в пользование большой участок на Оппиевой вершине Эсквилина. Это нездоровое место с незапамятных времен служило бедняцким кладбищем (археологи раскопали множество могил вдоль Виа Джованни Ланца). Гораций даже пишет, что до нововведений Мецената вдоль стены под открытым небом лежали побелевшие от солнца кости. Меценат разбил там огромный публичный парк и поселился сам. Летом, когда римский климат становился особенно невыносим, на Эсквилин приезжал погостить к другу сам Август. Где-то в поместье проходили и знаменитые публичные чтения. Где же?

В 1874 году при перепланировке эсквилинского квартала архитекторы Веспиньяни и Висконти обнаружили возле Виа Мерулана древнеримское здание с кирпичным полом, сложенным в узор вроде рыбьего хвоста (такая кладка называется opus spicatum), мозаикой и семиступенчатым полукругом в одном из торцов. В нишах были нарисованы окна-обманки, за которыми как будто виднелись сады с буйной растительностью, фонтаны и птицы. В конце XIX века эти фрески были хорошо видны, но сейчас, к сожалению, они почти неразличимы.

Зная, что окрестности этого места связаны с именем Мецената, первооткрыватели решили, что полукруг – это миниатюрный зрительный зал и что они нашли то самое место, где гости вельможи слушали выступления поэтов и музыкантов. Не исключено, что это так и есть, хотя в литературных источниках о таком сооружении ничего не говорится. Если вы попадете в «Аудиторию Мецената», имейте в виду, что здание достраивалось и перестраивалось с древних времен почти до наших дней. Крыша, в частности, – недавняя; изначальная не сохранилась.

О чем говорят литературные источники – так это о башне Мецената, в те времена – самой высокой точке Эсквилина. Гораций называет ее «громадой под облаками», а Светоний утверждает, что именно с этой точки Нерон наблюдал за пожаром Рима, распевая поэму собственного сочинения о гибели Трои. К сожалению, от башни не осталось никаких следов. Где она стояла – можно только гадать. Большинство исследователей считают, что она могла находиться напротив Аудитории, там, где сейчас театр «Бранкаччо».

В конце жизни Меценат отошел от государственных дел. Он доживал свой век в эсквилинском поместье, изнуренный нервной болезнью и бессонницей, засыпая только под неторопливый плеск фонтанов. Похоронили Мецената на Эсквилине, а спустя два месяца умер и Гораций, почти сдержавший данное когда-то в стихах обещание не пережить друга.