Текст книги "Побоище князя Игоря. Новая повесть о Полку Игореве"

Автор книги: Виктор Поротников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 30 страниц)

Другой пленник после увиденного выложил Вышеславу всё, что знал.

Оказывается, в набег отправились все донские ханы и ещё некоторые из лукоморских.

«Хан Кончак и хан Тоглый с братом Бокмишем ушли к Переяславлю, – сказал пленник. – Хан Гза с сыном, а также ханы Елдечук, Чилбук, Тулунбай и Копти намерены разорить всё Посемье. Войска у ханов больше двадцати тысяч».

Глава девятнадцатая
СОН СВЯТОСЛАВА

А тем временем в Чернигове...

В белокаменном покое, где от горевших свечей казалось ещё просторнее, сидели за столом двое: великий князь киевский Святослав Всеволодович и его брат Ярослав.

Говорил киевский князь, не скрывая возмущения:

– Я-то думал, к чему это мне намедни снится, будто с вечера одевают меня чёрным покрывалом и кладут на кровать ногами к выходу. Тут же пируют бояре мои, причём соль в вино мешают и чаши до рта не доносят. А потом набежали плакальщицы и челядинцы и начали из колчанов половецких крупный жемчуг на грудь мне сыпать.

Вот к чему сон-то мой вещий. Я со двора, а беда на двор.

Стоило мне отправиться в Верхние земли за полками новгородскими, как братья мои по роду и крови без меня поход на поганых затеяли. Сами сгинули да ещё и ворота поганым на Русь отворили. Ну что за наказанье! Какой бес в головы-то им стучал! Ведь чувствовал я, затевает Игорь что-то, но никак не думал, что у него хватит смелости к морю путь пробивать.

   – И ты туда же, недоумок! – Святослав наградил брата презрительным взглядом. – Козни за моей спиной строишь! С твоего же ведома Ольстин ходил в поход с северскими князьями. Как он только живым вернулся, не пойму.

   – Каюсь, брат, – сокрушённо молвил Ярослав. – Не ведал я, что Игорь в такую даль заберётся и со всей Степью половецкой биться отважится. Жаден до слабы, вот и поплатился! Я-то думал, что он ближние кочевья поганские пощиплет – и назад. С таким наказом и ковуев ему дал. Из тех ковуев никто обратно не воротился. – Ярослав тяжело вздохнул и перекрестился. – Ольстин всего с десятком воинов сумел ускользнуть, когда уж все полки Игоревы полегли. Сказывал, день и ночь наши бились, не столько от ран, сколько от жажды изнемогли. А к реке было не пройти...

   – Твой Ольстин соврёт, недорого возьмёт, – сердито проговорил Святослав. – Небось удрал из сечи как заяц, а теперь про подвиги свои языком чешет. Будто я не знаю, какой из него воин! Такой же, как из тебя!

Ярослав обиделся:

   – То, что я с Игорем не пошёл, о моём благоразумии говорит, а не о трусости. Вспомни, брат, в битве у Орели-реки мои полки рядом с твоими стояли и не побежали, хотя половцев против нас было видимо-невидимо!

   – Потому и не побежали, что некуда было, – усмехался Святослав, – сбоку болото, а за спиной река.

   – Не доверяешь, стало быть, мне.

   – Не доверяю. – Святослав повысил голос. – Ибо лжёшь мне в глаза и не краснеешь. Сидя в Чернигове, ты должен спину мне прикрывать, а ты яму роешь. Почто не упредил меня о затее Игоревой? Почто сам не вразумил его? Впрочем, от тебя разумного слова вовек не дождёшься! Я не удивлюсь, коль выяснится, что Игорь не только с твоего ведома к Лукоморью отправился, но и по твоему повелению.

Ярослав заёрзал на стуле:

   – Тебе бы только оболгать меня! Оболгать и унизить! Дал же Господь брата!

   – Ольстин когда к тебе вернулся с плохими вестями, в конце мая? – спросил Святослав, пристально глядя на Ярослава. – Я с войском тогда в Смоленске был, но ты не упредил меня. Мне обо всём случившемся верные люди поведали уже в Любече, три недели спустя. Ни ты, ни Ольстин не посылали своих людей в Путивль иль в Новгород-Северский, чтобы разузнать, может, и спасся кто-то из войска Игорева. Не один Ольстин такой счастливчик.

А ты, брат мой, не навестил жену Игоря и сыновей его, не утешил их. Не пригласил в гости жену Всеволода и мать Святослава Ольговича потому, что вместе с Игорем затевал это дело и часть вины за случившееся на тебе лежит.

   – Не было у меня сговора с Игорем, – вскричал Ярослав. – Богом клянусь, не было!

   – Замолчь! – Святослав грохнул по столу кулаком. – Ты Игорю ковуев дал во главе с Ольстином и сам в поход собирался, да перетрусил в последний момент. Теперь храбрецы лежат в чужой земле либо в колодках рабских прозябают, а ты, как Иуда, отрекаешься от них, будто не пил ты с ними заздравные чаши.

В покой, наклонив голову в низких дверях, без стука вошла статная женщина в длинном белом платье из блестящей византийской бебряни[107]107
  Бебрянь – шёлк особой выделки.


[Закрыть], расцвеченном голубыми цветами. Это была супруга Святослава Радомея, дочь полоцкого князя Василька Святославича.

   – Поберёг бы себя, свет мой, – тихим, грудным голосом промолвила княгиня, подходя к мужу. – Ты уже не в тех летах, чтобы так горячиться. Да и слова для своего брата как об стенку горох. – Радомея с неприязнью взглянула на Ярослава.

   –  Ярослав нарочно спровадил Игоря в поход к Лукоморью, ибо мешал он ему, – добавила княгиня. – О том многие говорят в Чернигове.

   – Ярослав побледнел, вскочил.

   – Что ты молвишь такое, княгиня?! – забормотал он. – Игорь сам себе долю выбрал. Его это был замысел, а не мой!

   – Кто это подтвердит, брат, – заметил Святослав, – ведь никто из Игорева войска не спасся.

   – Ольстин спасся. Он подтвердит!

   – Ольстин прихвостень твой, – возразил Святослав, – ему веры нет.

   – Гонец у меня был из Путивля, сказывал, дружинник Игорев по имени Вышеслав в Путивле объявился и с ним ещё один воин, – торопливо заговорил Ярослав. – Вышеслав этот был дружен с Игорем, все тайны его знал. Он подтвердит мою правоту.

   – Зачем приезжал гонец из Путивля? – спросил Святослав.

   – Помощи просил против поганых, коль нагрянут.

   – Ну а ты что?

   – Обещал пособить. Но пока тихо.

   – Гляди, Ярослав, коль проведаю, что через твоё коварство сгинуло войско Игорево, не быть тебе черниговским князем, – пригрозил Святослав. – Завтра же гонца отправь за этим Вышеславом. Я сам с ним потолкую.

   – Не верь Ярославу, свет мой, – вставила Радомея. – Лучше своего человека пошли в Путивль, эдак надёжнее будет.

Святослав встал из-за стола и нежно приобнял супругу за плечи.

   – Может, тебя в Чернигове посадить, лада моя? – с ласковой улыбкой проговорил он. – Тогда бы я спал спокойно. Ох и времена настали, никому верить нельзя! – ворчливо добавил Святослав.

Оставшись один, Ярослав какое-то время нервно ходил по светлице от окна в глубокой нише стены до двери и обратно. Он чувствовал себя загнанным зверем, которого обложили охотники со всех сторон. Бояре черниговские давно зуб точат, не любо им, что князь у них такой невоинственный. Охотнее приняли бы к себе Игоря. Теперь, когда Игорь сгинул в степях, мужи черниговские ужо нашепчут Святославу гадостей, а тот охотно поверит всему, ибо сам обвиняет брата своего в Иудином грехе.

Один верный человек у Ярослава – Ольстин. А вдруг и он что-то замышляет?

От такой мысли Ярославу совсем поплохело. Надо немедленно повидаться с Ольстином, решил он, допытаться, всю ли правду он ему сказал о битве на Каяле-реке. Но кого послать за Ольстином? Дворец полон людей Святослава, которому мигом донесут, что брат его встречался с Ольстином на ночь глядя.

«Принесла нелёгкая Святослава, – злился Ярослав, – плыл бы из Любеча в свой Киев! Сам припёрся и жену привёз со всей челядью и дружиной! Теперь я как затворник в собственном дворце! И впрямь, никому верить нельзя».

Погоревав в одиночестве, Ярослав отправился в опочивальню, успокоив себя тем, что утром Ольстин придёт к нему сам.

В опочивальне Ярослава дожидались две юные наложницы, дочери местного торговца мёдом и воском, который таким образом пытался подружиться с черниговским князем.

Девушки были ещё совсем юны. Старшей было шестнадцать лет, младшей – четырнадцать. Однако за те три месяца, что они провели во дворце, а вернее, в ложнице князя, ими были усвоены все формы бесстыдства. Проказницы уже знали, что особенно нравится Ярославу, поэтому и на сей раз встретили своего господина совершенно нагими, распустив длинные Полосы по плечам.

Старшая, развалившись на ложе, бесстыдно развела в стороны полные бедра и поглаживала розовыми пальчиками свои гениталии, украшенные небольшим мыском рыжеватых вьющихся волос. Ярослав прозвал старшую Рыжей. Младшая принялась раздевать князя, усадив его так, чтобы он видел телодвижения её сестры.

Толстые восковые свечи, горевшие в трёх неглубоких нишах примыкающей к ложу стены, ровным ярким светом озаряли постель и лежащую на ней девушку.

Ритуал совокупления Ярослава с юными наложницами мог претерпевать некоторые изменения в середине или в конце этого действа, но только не в начале. В свои сорок шесть лет Ярослав уже не мог возгореться желанием от одного взгляда на нагое женское тело, не всегда нужный результат возникал и от прикосновений к женским прелестям. Зато если женщина начинала возбуждать себя сама, это странным образом заводило и Ярослава. И тем более раздразнивал Ярослава ни с чем не сравнимый запах женских гениталий, сочащихся соком желания.

Однако в этот вечер Ярослав повёл себя странно.

Он хоть и наблюдал за действиями Рыжей и позволил младшей наложнице раздеть себя донага, но должных перемен в нём не произошло. В глазах князя было тупое безразличие, а мужская плоть бессильно висела, хотя умелые пальцы младшей из сестёр несколько раз прошлись по всему телу Ярослава.

Когда юная наложница осведомилась о самочувствии у своего господина, Ярослав лишь досадливо крякнул и, отстранив её, направился к ложу.

– Ну чего расшоперила стёгна[108]108
  Стёгна – бедра.


[Закрыть], бесстыжая! – оттолкнув Рыжую, пробурчал Ярослав. – Вам бы только в соблазн меня вводить, греховодницы! А то не думаете, что на сердце у меня печаль-кручина. Может, ныне я князь, а завтра в грязь!

   – Тем более надо успевать вкушать плотских радостей, коль завтра всему конец наступить может, – не растерялась старшая: она была остра умом и языком.

   – Позволь нам, князь-батюшка, развеять твою печаль-кручину, – промурлыкала младшая, поглаживая Ярослава по усам и бороде.

Ярослав завалился на постель, отдавшись во власть своих наложниц, а те принялись гладить и щекотать распущенными волосами его большое грузное тело, покрывать поцелуями лицо. Задремавшего Ярослава окутывали волны блаженства, он не заметил, как заснул...

Утром Ярослава разбудили челядинцы, сообщив, что в Посемье бесчинствуют половцы.

Святослав в трапезной отдавал распоряжения Ярославу, который, не умытый и не причёсанный, сидел за столом, не притрагиваясь к еде, лишь тянул квас из ковша.

   – Поднимай дружину, брат. Я уже послал за своим войском в Любеч. По слухам, в Посемье несколько ханов орудуют, поэтому разделимся. Я поведу полки к Путивлю, а оттуда к Рыльску. Тебе дорога до Новгорода-Северского и дальше до Курска. Бей поганых, где, только встретишь!

«Ишь, раздухарился! – сердито думал Ярослав. – Как будто он хозяин, а я его слуга!»

   – Вот он, сон-то мой, в руку оказался, – покачал головой Святослав и переглянулся с супругой. – Чаю, отольются мне те жемчуга из колчанов половецких с горючими слезами.

«Ещё бы в саван чёрный тебя одеть, и совсем было бы ладно», – зло подумал Ярослав, глянув на брата исподлобья.

Глава двадцатая
ПЛАМЯ НАД ПУТИВЛЕМ

Обратно в Путивль Вышеслав привёл чуть больше половины своих людей. По обоим берегам Сейма шныряли отряды половцев, и дружинникам ещё не раз приходилось браться за мечи, чтобы пробиться к городу.

Путивляне готовились к осаде и уже не чаяли увидеть Вышеслава и его ратников живыми, видя со стен, что вся округа охвачена пожарами и всюду скачут на конях степняки, рыская в поисках укрывшихся в дубравах.

Тысяцкий Борис крепко обнял Вышеслава при встрече. Он был от души рад его возвращению, ибо робел от одной мысли, что ему в одиночку придётся руководить защитой города, имея под началом всего полторы сотни плохо обученных жителей.

   – Прости, друже, не сберёг я сестру твою, – печально промолвил Вышеслав, не смея взглянуть в глаза Борису. – Скончалась Горислава от раны в лесу близ Зартыя. Там мы её и схоронили.

Радостная улыбка вмиг погасла на лице Бориса.

   – Не хотел ведь я её отпускать, – глухо произнёс он, – так она меня не послушалась. Светлана-то жива?

   – Жива, слава богу, – ответил Вышеслав.

Он оглянулся на своих ратников, суетившихся возле коней, отыскивая взглядом Светлану, но её нигде не было.

   – Здрав будь, воевода, – прозвучал рядом приятный женский голос.

Вышеслав повернулся и увидел перед собой Епифанию.

Голова её была украшена очельем из вызолоченной ткани и повязана белым платком, отчего Епифания показалась Вышеславу в этот миг необычайно молодой и красивой.

   – Благодарю тебя, воевода, что сберёг дочь мою, не взяв её в поход, – промолвила боярыня и поцеловала Вышеслава в уста.

«Одну девицу сберёг, а другую погубил», – мрачно подумал Вышеслав, заметив, с каким лицом отошёл прочь молодой тысяцкий.

В тереме Вышеслава встретила Ефросинья, тоже с объятиями и поцелуями. Княгиня ласкала своего возлюбленного, не таясь ни Ефимии, ни её дочерей. Это смущало Вышеслава, который хотел соблюдать хотя бы внешнюю пристойность.

Узнав, что княжеский подъездной Онисим вернулся из Чернигова, куда его посылали гонцом, Вышеслав немедленно позвал того к себе.

Онисим явился и низко поклонился воеводе, сняв с головы мурмолку.

   – Почто задержался в Чернигове? – спросил Вышеслав.

   – Приболел малость, – солгал Онисим, который останавливался в Чернигове у свояченицы, недавно овдовевшей.

Заметив, что та не очень-то скорбит по умершему мужу, пронырливый Онисим однажды ночью проник во вдовью спаленку и не вылезал оттуда больше недели. На обратном пути все мысли сластолюбца были о тех жарких ночках, но разве скажешь такое воеводе!

   – Что же князь черниговский, обещал дать нам подмогу? – вновь спросил Вышеслав.

   – Обещал, – кивнул Онисим, – самолично обещал.

   – Ну и где же подмога обещанная? Поганые у самых стен рыскают!

Онисим пожал плечами.

   – Придётся тебе, мил-друг, опять в Чернигов скакать, – стоя перед Онисимом с берёзовым веником в руках (он собирался в баню), сказал Вышеслав.

У Онисима отвисла челюсть, в глазах появился испуг.

   – Ка... как же так, воевода, – пролепетал он, комкая шапку. – Я и версты не проеду, как поганые меня схватят.

   – А ты постарайся, чтоб не схватили, – произнёс Вышеслав тоном, не допускающим возражений.

Из княжеских покоев трусоватый Онисим вышел сам не свой. Увидев Ефимию, несущую для Вышеслава чистую рубаху и порты, злобно процедил:

   – Суетитесь тут подле воеводы, умасливаете как девку красную, а ему жизнь человеческая что тебе плевок! – И застучал сапогами вниз по деревянным ступеням.

Ефимия с недоумением посмотрела подъездному вслед.

Вечером на дальнем лугу, что за речкой Путивлькой, загорелось множество костров половецкого стана. В вечерней тишине далеко разносились громкие выкрики степняков.

Путивль погрузился в печаль: грозный враг стоял у самых ворот.

   – Гонца в Чернигов нужно ночью слать, – сказал Борис, совещаясь с Вышеславом, – на рассвете поздно будет. Обступят поганые город, никого не выпустят.

Вышеслав согласился с тысяцким, но кого послать?

Крепкие мужики тут нужны. Юнца послать, так он заплутает в темноте, не доедет. Старец тем более.

   – Может, Василису? – предложил Борис. – Дорогу она знает и на коне крепко сидит. Опять же из лука стрелять умеет.

Вышеслав нахмурился, опустил глаза:

   – Только не её. На мне и так грех за Гориславу лежит, два греха мне не потянуть.

   – Тогда, может, мне попытаться? Конь у меня добрый, и сам я не промах.

   – Ты мне тут нужен, – не согласился Вышеслав.

   – Кого же пошлём? Онисима, что ли?

   – Онисим не доедет, трусоват больно. Вот что, – добавил Вышеслав с озарением на лице, – отдай своего коня мальчонке, что из Выри к нам прискакал. Посадим его в лодку и сплавим вниз по реке мимо стана половецкого. На вёсла ты сядешь, а отрок коня, плывущего за лодкой, будет за поводья держать. Так и доберётесь до безопасного места. Путь до Сосницы обскажем мальцу, а там люди добрые помогут ему до Чернигова добраться.

Борис после некоторых колебаний согласился.

Во мраке августовской ночи с княжеского двора вышли двое мужчин и мальчик. Все трое были в тёмных одеждах, как монахи. Один из мужчин вёл за собой осёдланного коня.

В городе не было ни огонька. Тёмные низкие дома прятались за высокими частоколами и густой зеленью деревьев. Улицы были пустынны. Иногда за изгородями лаяли собаки, потревоженные шумом шагов.

Спустившись с холма, на котором стоял княжеский терем, путники двинулись дальше вдоль бревенчатой городской стены, идущей по верху древнего вала, заросшего густой травой и лопухами. Узкая тропинка вывела их к большой приземистой башне, стоявшей на мысу, служившем водоразделом между речкой Путивлькой и широким Сеймом.

   – Кого нелёгкая несёт? – раздался недовольный голос в темноте с верхнего яруса башни, укрытой тесовой крышей, как шлемом.

   – «Перун-бог», – негромко выкрикнул пароль Вышеслав.

   – «Молнии стрелы его», – прозвучал отзыв. – Ты, что ли, воевода?

   – Отворяй ворота, Бермята, – приказал Вышеслав.

В чреве покосившейся башни глухо затопали по ступеням шаги.

Через несколько минут со скрипом разошлись узкие створки ворот, меж которых стоял с копьём в руке хромоногий Бермята.

   –  На рыбалку, что ли, наладились? А, воевода? – пошутил стражник, снимая тяжёлые запоры с внешних ворот.

   – До рыбалки ли нам ныне, Бермята, – проворчал Вышеслав, помогая стражнику приоткрыть ворота настолько, чтобы можно было провести коня. – Вот венца в Чернигов посылаем.

Вышеслав кивнул на отрока.

   – Не мал ли гонец? – с сомнением проговорил Бермята.

   – Мал, да удал, – ответил Борис. – Он однажды уже ушёл от половецких стрел.

   – Ну, помогай тебе Бог, младень. – Бермята перекрестил отрока.

Выйдя из ворот башни, Вышеслав спустился по береговому откосу к самой воде и помог сойти идущему за ним мальчику. Сзади Борис понукал упирающегося коня.

В ивняке были спрятаны три лодки. Вышеслав выбрал ту, что поменьше, и столкнул на воду. По его знаку отрок забрался в лодку и сел на корме. Борис подал ему поводья, заведя коня в воду по грудь. Жеребец, фыркая, прядал ушами, слыша на другом берегу реки за дубравой ржание степных кобылиц.

Борис тоже вскочил в лодку и взялся за весло.

С тихими всплесками лодка стала удаляться, выходя на стремнину. Вскоре она исчезла в темноте. Какое-то время было слышно пофыркивание плывущего за лодкой коня и рассекание водяных струй носом утлого судёнышка, затем всё стихло.

Вышеслав постоял на берегу, напрягая слух, и зашагал обратно к башне.

Борис вернулся после полуночи, сообщив, что гонец ускакал в сторону Десны лесной дорогой.

   – Вряд ли поганые ночью в лес заберутся, – добавил он. – К утру младень уже далече будет.

   – Дай-то бог, – с надеждой промолвил Вышеслав и перекрестился.

Весь следующий день половцы готовились к штурму путивльских стен. В их стане не смолкал стук топоров, это пленные смерды сколачивали длинные лестницы. Отряды конных степняков с утра до вечера разъезжали вокруг города, высматривая подходы.

Со стороны Сейма и оврага, промытого старым руслом Путивльки, опасности вражеского штурма не было.

Тревожился Вышеслав за восточную и северную окраины города, выходившие на ровное поле. Вал был высок, но стена совсем обветшала, и ворота не отличаются прочностью. Ров перед валом и вовсе еле заметен.

Вышеслав понимал, что половцы постараются с наименьшими потерями проникнуть в город. Скорее всего они используют свои излюбленные приёмы: внезапность и поджог деревянных укреплений. Вал без стены – преграда, легко преодолимая для большого войска. А посему воевода усилил караулы. На башни не по одному, а по два стража распределил с обязательным обходом примыкающего участка стены. У всех ворот на ночь ставил по три стража с собаками. Не доверяя десятникам, Вышеслав по ночам сам обходил всю стену по кругу, проверяя, чтобы никто не спал. Сменялись стражи каждые четыре часа.

Онисим, счастливо отвертевшийся от опасной поездки в Чернигов, поступил к тысяцкому Борису в его пеший полк. И сразу стал проситься в десятники, намекая на то, что ему и по возрасту, и по сословию в простых ратниках ходить негоже. Однако тысяцкий считал главным достоинством воина умение владеть оружием, а Онисим похвалиться этим не мог. Втайне-то Онисим и вовсе в помощники тысяцкого метил, но Борис, хоть и боярский сын, в помощниках держал лапотников последних, молодых и дерзких, у Онисима оскорбляло невнимание к нему тысяцкого. Ему казалось, будто Борис нарочно помыкает им, словно отроком малым, гоняет в ночные караулы и при всех за леность ругает.

«Урвал младень власти, вот и измывается как хочет! – злился Онисим. – И чего я в Чернигов не поехал, дурень?! Теперь бы сидел как у Христа за пазухой!»

В одну из ночей заступил Онисим в караул на угловой башне, с которой ни реки, ни стана половецкого не видать. И до ворот далеко – место спокойное.

«Может, и подремать часок-другой удастся», – мелькнуло в голове у Онисима.

Вдруг видит, что к нему на башню девица карабкается по шатким ступенькам. Шлем великоватый на глаза съезжает, на плечах плащ, а под ним пояс с мечом. Выбралась из люка и уставилась на Онисима как на диво дивное.

   – Дядька Онисим, не признаешь меня разве? – спросила удивлённо.

Не слыша ответа, девица сняла шлем.

   – Василиса я, дочь боярина Громобоя. Мы с тобой соседствовали одно время, покуда дом твой не сгорел.

Онисим чуть рот не открыл от удивления. Помнил он Василису отроковицей тринадцатилетней, а поди ж ты, какая она стала пава спустя четыре года!

   – Тебя, Васса, и не узнать, – осклабился Онисим и тоже снял шлем. – Красавица стала писаная! Где отец-то твой?

Василиса вздохнула печально и присела на приступок.

   – Сгинул мой тятя вместе с войском князя Игоря.

   – Ох, горе тяжкое! – посетовал Онисим и присел рядом. – Ты-то зачем в войско подалась?

Василиса взглянула на него:

   – Ратников же не хватает. Кому-то город защищать надо.

   – Это верно, – закивал Онисим, а сам так и шарил взглядом по девичьей фигуре, облачённой в мужскую длинную рубаху и порты, заправленные в сафьяновые цветастые сапожки.

У него аж засосало под ложечкой, когда девушка положила ногу на ногу, отчего ещё явственнее обозначилось под льняной тканью округлое бедро.

   – Где же твоя семья, дядя Онисим?

   – Далеко. – Онисим небрежно махнул рукой. – Отправил в Трубчевск и жену, и деток, подальше от беды. А чего вы с матерью не уехали из Путивля? Многих бояр и след давно простыл.

   – Мы с матушкой тятю будем ждать, – задумчиво проговорила Василиса. – Вдруг он вернётся, а нас нет.

Лёгкий вздох приподнял рубаху на груди девушки.

Сидевшему совсем рядом Онисиму достаточно было мига, чтобы видеть совершенство этой груди, проступившей при вздохе через расшитую ткань.

   – Портки-то с рубахой на тебе чьи? – поинтересовался Онисим.

   – Братние, – ответила Василиса. – У меня брат был старший, да погиб давно уже.

   – А-а, – протянул Онисим и слегка придвинулся к девушке.

Поговорили об общих знакомых. Потом Василиса сказала, что пора бы сделать обход по стене. И встала, поправляя на себе пояс с мечом.

Онисим с готовностью согласился.

   – Ты иди к той башне, – он ткнул пальцем вдоль стены, – да проверь, не спят ли там сторожа. А я до другой башни дойду, узнаю, кто там караулит.

Они разошлись.

Онисим живо добежал по крытой галерее верхнего заборола[109]109
  Заборол – верхняя площадка крепостной стены.


[Закрыть] до башни, стоящей на откосе холмам. В ней сидел старый дед с внуком. Оба что-то строгали маленькими ножичками. В пешей сотне Онисим их не видел, но он знал, что жители ближних к стене домов иногда Соглашаются подменить ратников в дозоре по-родственному или за плату. Видимо, и сегодня был такой случай.

Перебросившись со стариком парой ничего не значащих фраз и потрепав по волосам отрока, Онисим удовлетворённый вернулся обратно.

«Старый пень непременно заснёт, а внучек мне не помеха», – радостно подумал Онисим, предвкушая небольшое развлечение ближе к полуночи.

Покуда не вернулась Василиса, Онисим спустился во внутреннее помещение башни. Там в больших коробах был насыпан песок и камни. В отсеках вдоль стен стояли связки дротиков, висели колчаны, полные стрел, и луки со снятыми тетивами.

Онисима интересовала лежанка, устроенная у стены, обращённой к городу.

Он взбил на ней солому и застелил сверху своим плащом. Под этим помещением находилось ещё одно. Но из-за отсутствия бойниц там была кромешная тьма, поэтому воспользоваться ложем, находившимся ниже, Онисим не захотел.

Услышав над головой шаги, он хотел было подняться на верхнюю площадку башни. Однако Василиса спустилась к нему сама. Вид у неё был озабоченный.

   – Что стряслось, голубушка? – участливо спросил Онисим, видя, как девушка нервными движениями снимает с себя плащ и пояс с мечом.

   – Оступилась я, дядя Онисим, – недовольно ответила Василиса, – доски на стене совсем трухлявые. Ногу себе рассадила.

Онисим изобразил сильнейшее беспокойство:

   – Ах ты господи! Да как же это? Сядь-ка сюда, милая.

Он усадил Василису на лежанку и принялся ощупывать повреждённое место. Штанина над коленом правой ноги была разорвана и пропиталась кровью.

   – Ничего, – успокаивающе промолвил Онисим, – кость цела, а кровь мы мигом остановим. Ну-ка снимай портки!

Василиса подчинилась, попросив отвернуться.

Онисим повернулся спиной, разрывая на ленты чистое полотенце.

Сначала Онисим приник к глубокой ссадине языком, зализывая рану как собака. При этом его руки будто невзначай легли на девичьи бедра. Упругая прохлада нежной юной плоти, такой белокожей, такой соблазнительной, лишила похотливого Онисима остатков благоразумия.

Василиса лежала перед ним, опершись на локти и слегка согнув пораненную ногу в колене. Она ждала, когда Онисим перевяжет ей ссадину, но вместо этого он вдруг стал задирать на ней рубаху.

У Василисы вырвался возмущённый возглас. Она попыталась подняться, но не смогла. Девушка была похожа на птицу, попавшую в силок.

Онисим, одержимый похотью, проворно взгромоздился на девушку сверху и уже почти сорвал с неё рубаху, в которой запутались заброшенные за голову девичьи руки. Василиса вскрикнула, почувствовав на своей груди жадные мужские пальцы. В следующий миг она получила сильный удар по рёбрам, перебивший ей дыхание. Корчась от боли и хватая воздух ртом, девушка не видела, как Онисим торопливо сбрасывал с себя одежды.

Василисе удалось сорвать рубаху с головы и высвободить одну руку. И тут она увидела перед собой голого Онисима, с растрёпанной бородёнкой и взлохмаченными волосами, похотливо улыбавшегося.

   – Ну чего ты, касаточка? – прозвучал его Приглушённый голос с интонацией фальшивой нежности. Разве ж я обижу тебя! Помилуемся немного, и всё. Гляди-ка, какие телеса у тебя роскошные! Я и не видывал таких прелестей, хотя не вчера родился. До чего ж ты хороша, Василисушка! До чего бела! Ты случаем не с серебра умываешься?

Ладони Онисима скользили по девичьей груди, по X талии и бёдрам. В темноте нагое тело Василисы, казалось, излучало свет. Девушка замерла, заворожённая грубоватой лаской и словами. Всё её существо противилось намерению Онисима, и сам он был неприятен ей. И Василиса не сопротивлялась, будто враз лишилась сил.

* * *

...Проснувшись будто от толчка, Вышеслав приподнялся на ложе и увидел, что Ефросинья не спит, а стоит рядом с горящей свечой в руке.

   – Твои стоны разбудят всех в тереме, – с лёгким раздражением проговорила она.

   – Прости, я мешаю тебе спать, – виновато пробормотал Вышеслав, опуская ноги на пол.

Ефросинья сделала несколько шагов по скрипучим половицам и поставила свечу на край стола. Тонкая сорочица смотрелась излишне узкой из-за большого живота княгини, длинные распущенные волосы окутывали плечи как покрывалом.

   – Что с тобой происходит, Вышеслав? Ты не такой, каким был прежде. Я чувствую, тебя что-то мучает? Что видишь ты в своих снах?

Вышеслав вскинул голову: Ефросинья взирала на него с жалостью. Чувствовалось, что она желает помочь ему, но не знает как. И от этого страдает вдвойне.

   – Что мне снится?.. Сеча с погаными снится, мёртвые кони и люди, груды мёртвых тел, – устало произнёс Вышеслав. – Зачем я выжил? Чтобы увидеть, как поганые разорят Путивль, растопчут всё достояние Игорево? Лучше бы лежать мне в поле половецком со стрелой в груди.

Он со стоном уронил голову на согнутые руки.

   – Кто такая Горислава? Ты поминал её во сне.

Вышеслав вздрогнул и ответил, не глядя на Ефросинью:

   – Это сестра тысяцкого Бориса. Нет её в живых по моей вине. Погибла Горислава от копья поганского.

   – Коль так, то почто ты себя винишь? Ты... любил её?

Ревность, прозвучавшая в вопросе Ефросиньи, вдруг разозлила Вышеслава. Он стал одеваться.

   – В словах твоих крапива, Фрося. Ты носишь под сердцем моё дитя. Какого ещё залога моей любви тебе нужно? – промолвил Вышеслав, уже почти одевшись. – А вина за происходящее на всех нас, не на поганых, а на нас самих! На мне, Игоре, Ярославе и на прочих князьях. Распри княжеские отдают Русь степнякам на поруганье! Ибо сказал брат брату, это моё и то моё же. За великим князья гонятся, а сами малое к рукам прибирают. Игорь погнался за великой честью, положив полки в чужой стороне, и тем самым навёл поганых на землю Русскую.

   – В том вина Игоря, а не твоя, – тихо сказала Ефросинья.

   – И моя тоже, ведь я мог переубедить Игоря не ходить к Лукоморью, но не переубедил.

   – Куда ты на ночь глядя?

   – Караулы обойду. Коль ворвутся поганые в Путивль, опять же вина на мне будет.

Вышеслав вышел, хлопнув дверью. Ефросинья опустилась на ложе и разрыдалась.

Поднявшись на стену близ Соборных ворот, Вышеслав чем дальше продвигался по стене, тем больше сердился. В одной из башен стражи угощались бражкой, поэтому оба еле на ногах стояли. В другой башне сидел беззубый дед, не знавший ни пароля, ни отзыва, а внук его спал беспробудным сном. Топая сапогами по скрипучим доскам, Вышеслав добрался до следующей башни, которая и вовсе была пуста.

Он огляделся вокруг и заметил на приступке два шлема.

Значит, стражники были здесь. Где же они сейчас?

Вышеслав спустился внутрь башни, полагая, что стражи пьянствуют Или спят себе преспокойно.

В башне было ещё темнее, чем на верхней площадке: воевода держал руку на рукояти кинжала. Вдруг до него донёсся не то всхлип, не то стон.

Вышеслав резко повернулся в сторону звука и негромко спросил:

   – Кто здесь? Отзовись!

Теперь уже явственно прозвучали девичьи всхлипы где-то совсем рядом.

Вышеслав отыскал светильник и зажёг его.

Подрагивающий жёлтый огонёк озарил неярким светом старые бревенчатые стены со мхом в пазах, узкие проёмы бойниц, ступени лестницы, ведущей наверх. Просверкивали металлическим блеском острия коротких копий, связки которых стояли в специальных отсеках. На берестяном коробе с песком лежала небрежно брошенная мужская одежда. Рядом валялись мужские сапоги.