Текст книги "Второй шанс для Лекаря. Том 9 (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Алексей Аржанов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)
Глава 5
– Шпага, Михайло! – Барон выбросил вперёд правую руку и шагнул в выпад, так что под ним скрипнули половицы. – Фехтовальная зала!
Я невольно привстал из-за стола. При грудной жабе барона выпады были ему опаснее любой шпаги, и лучше меня этого не знал никто в Петербурге.
– Не пугайся, сам знаю, что не мальчик. – Барон выпрямился и одёрнул сюртук. – Стрелять я тебя за конюшней выучил да один отбив поставил. Им ты под Пултуском и отмахался. Только на второй раз одного отбива не хватит. Шпагу же деда ты так и держишь для красоты. Непорядок!
– Кто же меня станет учить?
– Ленуар. – Барон с удовольствием опустился в кресло. – Француз, под Очаковом мы с ним одну траншею на двоих грели. Приехал он к Потёмкину волонтёром, славы искать, а нашёл турецкую пулю в бедро. После их революции возвращаться ему стало некуда, вот он у нас и осел. Держит теперь залу на Мойке, учит гвардейскую молодёжь колоть.
Про Очаков барон мог рассказывать часами, и половину этих рассказов я знал наизусть. Француза Ленуара среди них не было. Пока шла война с французом, хвалиться таким товарищем барон, видно, не хотел.
– А Дарья Гавриловна? – спросил я. – Дальше Литейной она вас одного не выпускает.
– Одного не выпускает. – Барон подмигнул. – А при лекаре выпустит. Ты, Михайло, мой пропуск.
Хитрость его я раскусил тотчас. Запрети я ему, и барон поехал бы к своему французу тайком, в обход жены и меня. Там он махал бы шпагой, как в молодости, покуда его не пришлось бы выносить к саням на руках.
В моём веке сердечников давно перестали укладывать в постель на месяцы. Их водили по коридорам, потом по лестницам, и нагрузку им отмеряли так же, как капли. Сердце, которое годами бережёт себя в кресле, слабеет не хуже ноги, сросшейся в лубке.
– Поедем, – сказал я, не раздумывая. – Только по моим правилам.
– Это по каким ещё? – Барон насупился.
– Прежде шпаги разминаться, как мои рекруты по утрам, – начал я загибать пальцы. – Схватка не дольше трёх минут, потом отдых, и выпадов не делать. А главное правило вот какое. Пока вы со мной говорите целыми фразами, фехтуйте сколько угодно. Начнёте глотать слова – и шпагу в угол.
– Это где ж ты такое вычитал?
– У рекрутов своих подсмотрел. Кто на бегу болтает, тот бежит в силу. Замолчал – значит, сердце у него уже на пределе.
Барон посопел, глядя на меня исподлобья, потом махнул рукой.
– Нянька ты мне, Михайло, вот кто. Ладно уж, твоя взяла.
Настя всё это время стояла в дверях, и губы у неё подрагивали от смеха.
– Папенька, а дам в эту вашу залу пускают? – спросила она.
– Не пускают, душа моя.
– Тогда вечером вы мне всё расскажете. – Настя повернулась ко мне. – По уколу, Михайло Алексеевич. Кто кого и сколько раз.
Отпускать отца на шпаги ей было страшно, я видел это по тому, как она теребила край шали. Отговаривать его при мне Настя всё же не стала и решать предоставила мне.
Удержать барона дома было нельзя, и лечить его покоем я больше не собирался. Пусть разминает кости, только у меня на глазах!
* * *
В понедельник рекруты мои, как и всю прошлую неделю, отстояли после бега свои два часа с ружьями. К полудню за мной заехали сани барона.
Зала Ленуара помещалась на Мойке, в бывшем каретном сарае, и с порога я понял, что живёт она небогато. Пол был выскоблен добела, на печке в углу сушились перчатки, а по стенам висели рапиры с пуговками на концах, чтобы не поранить, и проволочные маски, частые, как решето.
Сам Ленуар оказался высоким сухим стариком с седой косицей, какие в войсках носили ещё при покойном государе. Навстречу нам он шёл, приволакивая левую ногу, и я сразу увидел, как он это делает. Вес старик держал на правой, а левую ставил на носок, чтобы не тревожить бедро, и стойка его от этого стала узкой, удобной для обороны.
Барона он обнял по-солдатски, с размаху, и долго хлопал по спине.
– Так это и есть ваш лекарь, Пьер? – спросил он, разглядывая меня. По-русски Ленуар говорил чисто, только «р» выговаривал горлом, на французский лад. – Лекари у меня в зале бывают только после дуэлей.
– Нынче я приехал, как на дуэль, мсье, – ответил я. – Так оно дешевле выходит.
Ленуар засмеялся, и барон засмеялся вслед за ним, довольный, что я не ударил лицом в грязь. Учеников у старика, как шепнул мне барон, пока снимал шубу, осталась едва половина. Молодые гвардейцы ходили теперь к итальянцу на Невский, у которого и зала с зеркалами, и сам он моложе на тридцать лет.
Разминку барон принял как личную обиду, но Ленуар неожиданно встал на мою сторону.
– В старой школе тоже разминались, Пьер, – сказал он. – Это вы, русские, лезете в драку прямо с мороза.
Сперва Ленуар взялся за меня. Поставил в стойку, вывернул мне кисть, отодвинул носком сапога заднюю ногу и долго смотрел, как я держу рапиру.
– Рука у вас верная, мсье, – вынес он приговор. – А ноги ничего не знают.
Ноги мои и вправду знали только палату и операционный стол, где стоят прямо и не двигаются часами. Спорить с этим было нечего, и я отдал рапиру барону.
– En garde! – скомандовал Ленуар, что по-французски значило «к бою».
Фехтовали старики медленно, почти лениво, и я засмотрелся. Клинки сходились, звякали и расходились, и ни один из них не делал лишнего шага. Мой тесть так и стоял боком на одном месте. Ленуар кружил вокруг него на здоровой ноге и всякий раз натыкался на его рапиру.
– Пётр Кузьмич, а кто под Очаковом первым в ров полез? – спросил я посреди схватки.
– Я! – Барон отбил клинок и даже не задохнулся. – А этот француз за мной, и ещё кричал, что по уставу первым положено ему!
На третьей минуте я поднял руку. Барон, к моему удивлению, опустил рапиру сам и пошёл к лавке у печки, отдуваясь. Такой покорности я не видал от него за все два года.
Подпоручик Звягин, румяный юнец в мундире Семёновского полка, явился на урок, когда барон пил воду. С порога, стягивая перчатки, он оглядел нашу компанию, а меня удостоил отдельного взгляда.
– Мсье Ленуар, у вас нынче инвалидный дом? – громко спросил он. – Хромой учитель, старик в отставке, и лекарь при них, как я погляжу.
Барон начал подниматься с лавки, и жила на виске налилась так, что я испугался за неё больше, чем за всё остальное.
– Инвалидный, говоришь? – Барон снял со стойки рапиру. – А ну, подпоручик, до трёх уколов. Поглядим, кто тут инвалид.
– Помилуйте, барон. – Звягин усмехнулся. – Я со стариками не дерусь.
– Струсил?
Запрещать при мальчишке я не стал. Унижение ударило бы по сердцу барона сильнее любого укола, это я помнил по прежним его вспышкам. Я шагнул между ними.
– Будет вам схватка, – сказал я. – Только условия ставлю я, как лекарь. Барон стоит на месте и выпадов не делает. Вы, подпоручик, нападайте сколько угодно. Между уколами барон отвечает мне вслух. Бьётесь до трёх уколов и ни одним больше, кто бы ни просил.
– Стоять на месте? – Звягин засмеялся и натянул маску. – Да я его за минуту истыкаю.
Пока он возился с завязками, я разглядел его как следует. Плечи у подпоручика были широкие, а дышал он ртом, часто, хотя ещё и не начинал. Такой, по моему опыту, выдыхается раньше, чем успевает понять, что проигрывает.
– Стоять на месте и есть старая школа, подпоручик, – сказал Ленуар. – Сейчас вы её увидите.
Звягин налетел на барона, как молодой петух, и в первую же минуту достал его в плечо. Барон даже не шелохнулся. Стоял он вполоборота, узко, так же, как когда-то ставил меня за конюшней, и ходила одна его кисть.
– Как зовут мою жену? – спросил я.
– Настасьей Петровной её зовут, и не морочь мне голову! – огрызнулся барон, не сводя глаз с противника.
Я аж рассмеялся. Почему-то другой вопрос в моей голове в этот момент не возник, но поддерживать беседу с бароном было необходимо. Таковы условия.
Второй выпад Звягина он отвёл на полвершка и ответил ему уколом в грудь, так коротко, что я едва заметил движение. Третий выпад кончился тем же. Звягин побагровел, бросился в четвёртый раз и сравнял счёт, задев барона под рёбра.
– А до Клыковки ближе просёлком или трактом? – спросил я.
– Просёлком, что бы там твой батюшка ни говорил! – выдохнул барон.
Про этот просёлок они с моим отцом спорили третий год, и ответ меня почти успокоил. Звягин к этому времени, я видел, дышал, как загнанный, и пот капал из-под маски на нагрудник. Тесть мой стоял, как стоял, только щёки разгорелись.
Слова он теперь отдавал с передышкой, и я уже набрал воздуху, чтобы остановить бой. Только барон опередил меня. На пятом выпаде Звягина старый вояка даже отбивать не стал. Он чуть повернул кисть, и пуговка его рапиры упёрлась Звягину прямо в середину нагрудника.
– Три! – объявил Ленуар.
– Ещё один, – прохрипел барон.
– Третий укол был последний, мы так уговорились, – ответил я, не повышая голоса.
Барон посмотрел на меня, потом на свою рапиру, и опустил её. Звягин стянул маску. Лицо у него было мокрое и красное, и смеяться он больше не пытался.
– Виноват, барон, – выговорил он и поклонился сперва ему, а потом Ленуару. – И вы, мсье, простите. Про инвалидов я сказал зря.
Пока барон сидел у печки и отдувался, я отвёл Ленуара в сторону. Дышал барон часто, только говорил целыми фразами и даже ругал итальянца на Невском, и за него я был покоен. Думал я теперь о другом.
– Молодёжь у вас ушла к итальянцу, мсье, – сказал я. – А стариков, которым лекари велели лежать на диване, в Петербурге хоть отбавляй. Учите их.
– Стариков? – Ленуар поднял седые брови. – Они развалятся у меня на полу.
– Не развалятся, если по правилам. Разминка, три минуты стоять на месте, и кто замолчал, тот садится. На каждого я напишу лист, сколько ему можно.
Ленуар долго смотрел на меня, потом на барона.
– Пьер говорил мне, что зять у него сумасшедший, – сказал он наконец. – Только не говорил, что сумасшедший дельный.
– Полдюжины полковников я тебе к четвергу приведу, Огюст! – крикнул от печки барон, который всё слышал. – У всех подагра, и жёны у всех злые!
Прощаясь, Ленуар опять заковылял к двери на носке, и я не утерпел.
– Возьмите трость, мсье, – сказал я. – В правую руку, против больного бедра. Ходить станет вдвое легче.
– Трость? Учителю фехтования? – Ленуар оскорблённо выпрямился, потом подумал и усмехнулся. – Ученики решат, что я совсем состарился. Хотя теперь, с вашими стариками, может, и пускай решают.
Выходило, что шпага лечит не хуже наперстянки, если отмерять её с умом. Барона я теперь буду лечить шпагой, и, судя по всему, не его одного!
* * *
Повара своего Хотяинцева прислала ко мне в среду, как и грозилась на моих именинах. Анна Гавриловна, та самая фрейлина, у которой пятеро лекарей находили чахотку, а я услышал больное сердце, сидела теперь у меня на пресном столе и требовала записку на всякого, кого брала в дом.
К повару было приложено письмецо, писанное крупным решительным почерком.
«С первого дня поста у меня полдома мается животами. Повар новый. Освидетельствуйте его, сударь, не от него ли эта напасть. А. Х.»
Филиппов пост, что перед Рождеством, начинается у нас пятнадцатого ноября, и маялись, как я сосчитал, уже шестой день.
Агафон, мужик лет сорока, переминался у порога и всё прятал за спину обожжённые руки. Жара у него не было, язык чистый, кашля тоже. Ногти он перед дорогой выскоблил добела. Руки его я рассмотрел внимательней всего. В старых ожогах, как у всякого, кто полжизни простоял у плиты, они ничем не болели и не гноились.
– Чем ты людей кормишь, Агафон? – спросил я.
– Пост, барин. Щи кислые, кашу да горох. Барыне особо, пресное, как вы велели.
– А щи в чём варишь?
– В котле. Котёл большой, медный, его к посту с чердака снесли. Людей у барыни сорок душ, в горшках на всех не наваришь.
– Когда его лудили?
Повар поднял на меня глаза.
– Не знаю, барин. Я у барыни третью неделю.
Картина сложилась у меня сразу. Сорок душ, кислые щи каждый день и медный котёл, который невесть сколько пролежал на чердаке. Полуда на таком котле стирается за пару постов. Кислая капуста ест голую медь и тянет её в варево, а зелёный налёт с меди, ярь-медянку, в этом веке знал всякий аптекарь, и ядом она считалась недаром.
Повара, стало быть, винили зря. Смотреть надо было котёл.
Хотяинцева приняла нас в гостиной и, выслушав меня, долго молчала.
– На кухню? – переспросила она наконец. – Сударь, я сама туда не хожу.
– Тогда пойдёмте вместе, Анна Гавриловна. Поглядите, чем кормят ваших людей.
Я ждал, что она откажется. Фрейлина подумала, поправила на плечах шаль и пошла к чёрной лестнице. Вниз я свёл её под руку, с передышкой на площадке, а за нами поспешила ключница, дородная баба в чепце.
Котёл занимал полплиты, огромный, вёдер на шесть, и щи в нём допревали с утра. Я велел вычерпать его и поднести свечу. Изнутри полуда сошла пятнами, и сквозь серое олово проступала красная медь, а по краю, там, где щи простояли ночь, лёг зелёный налёт. Я поскрёб его ножом и показал хозяйке лезвие.
– Вот ваша напасть, сударыня. Из этого котла у вас едят сорок душ. Кислое ест медь там, где сошло олово, а зелень эта ядовитая. Люди ваши хлебали её со щами шестой день.
– Сорок, – повторила Хотяинцева и оглядела закопчённые своды и длинный стол с мисками. – А я, признаться, и не знала, что их у меня столько.
Ключница ахнула и всплеснула руками.
– Да ведь прежний-то повар котёл перед каждым постом лудить возил! – вспомнила она. – А этот новый откуда ж знал? Ему никто и не сказывал!
Злого умысла не было ни в ком. Больным я велел давать молоко и по два яичных белка утром и вечером и поить их кипячёной водой.
– В пост-то молоко? – ахнула ключница.
– Хворым пост не указ, – ответил я. – Болящим и церковь послабление даёт.
Щи на сегодня вылили в снег. До новой полуды кислое варили в глиняных горшках, хоть в три захода, а впредь я велел в меди ничего на ночь не оставлять и лудить котёл перед всяким постом.
За Евсеем Миронычем, нашим лудильщиком с Охты, я послал Гришку прямо с кухни. Старик приехал к вечеру, постучал по котлу костяшкой и подержал кулак на меди.
– С весны его не лудили, барыня, да и тогда положили жидко, в один слой, – просипел он. – В руку отдаёт, слышно. Полуду я вам такую положу, что внукам хватит.
На правое ухо Мироныч был глух и медь слушал рукой, как я слушаю грудь трубкой. Ошибался он редко.
Агафону Хотяинцева протянула рубль.
– Возьми, – сказала она, глядя мимо него. – И ступай к своим щам. Горшки тебе ключница выдаст.
Перед поваром фрейлина извиняться не стала: рубль заменил ей все слова. Напоследок я объяснил Агафону, как варить пресное, чтобы барыня не тосковала по соли. Заменить её можно кислым и острым, клюквой да хреном.
– Только кислое теперь в глиняном, – прибавил я, и Агафон впервые за весь день улыбнулся.
В гостиной Анна Гавриловна велела подать чаю, и тут я заговорил первым.
– Котлов у ваших знакомых не меньше вашего, сударыня, и поваров они нанимают так же, как вы. Дайте мне их адреса. Мои ученики осмотрят и кухни, и людей, а записки подпишу я.
Хотяинцева взяла со столика лист и принялась писать, не глядя на меня.
– Вот вам двенадцать домов, – сказала она. – Плачу за все вперёд, а с хозяек спрошу сама. Мне так проще, сударь, чем уговаривать каждую.
Двенадцать домов с котлами мне одному было не обойти. Зато у меня была школа. Первым я решил отрядить Елизара, своего пожилого ученика, у которого дома четверо по лавкам. Служил он теперь при больничной карете и считал каждую копейку.
Лист для осмотра я набросал в тот же вечер, на одну страницу. Сверху шёл человек, от жара до чистоты рук, а снизу кухня, от полуды до того, в чём стоит кислое. Подпись под ним ставил я, ходил по домам Елизар, а плату мы делили на три части. Две брал Елизар, одну я, за подпись.
«Профосмотр», который я изобрёл на собственных именинах почти в шутку, начинал кормить мою школу. А заодно и платить мой долг за дом.
* * *
На Введение, Богородичный праздник, я с утра отстоял обедню в полковом соборе и прямо оттуда пошёл в Мариинскую. Весы стояли у меня в мужской палате четвёртый день.
Фома Игнатьевич, наш смотритель, проникся к ним мгновенно. В первый же вечер он велел втащить на помост мешок крупы от подрядчика и недосчитался в нём четырёх фунтов. Сбережённое на крупе он тут же пустил на вторые весы и заказал их Шамшеву сам, через меня.
– Таких весов ни в Обуховской нету, ни в военном госпитале, – объявил он мне, сияя. – Нигде в столице нету, только у нас.
Зосима сиделки взвешивали каждое утро, до завтрака и в одной рубахе. За три дня он ушёл на пять фунтов, ноги стали тоньше, и спал он теперь на двух подушках. Первые два утра вес его в лист у койки вписывал я сам.
На третье утро Зосим, отставной писарь, отобрал у сиделки перо и стал вести мой лист сам. Почерк у него оказался писарский, с завитушками, и против каждого утра красовалась теперь цифра, обведённая рамкой. Над листом он сидел дольше, чем над завтраком.
Наперстянку я ему убавил. Воды в нём становилось меньше, а капли оставались прежними, и бить по сердцу они начали бы сильнее.
Интереснее Зосима оказался Пимен, отставной будочник с соседней койки. Лёг он к нам с кашлем, ноги у него не пухли, одышки не было, и на помост я ставил его так, для порядка. Только Пимен каждое утро прибавлял по фунту с лишним, хотя ел, по словам сиделки, как воробей.
Слушал я его новой трубкой. Шамшев прислал её мне накануне: две половины на винте и медная муфта посредине. В кармане сюртука она лежала теперь вместо старой. Когда Пимена клали к нам, внизу спины у него было чисто, я слушал сам. Нынче там тихо потрескивало. Вода копилась исподволь и до ног ещё не дошла. Весы сказали мне о ней на три дня раньше трубки.
– Это что ж, барин, во мне вода? – Пимен недоверчиво покосился на помост. – Я ж её столько не пил.
– Её не пьют, Пимен. Её сердце не гонит, вот она и копится.
Пимену я назначил пресный горшок и малую меру капель, и сиделка, ворча, переписала его фамилию в мой лист.
Мейер, узнав про Пимена, присвистнул, что за ним водилось нечасто.
– Голубчик, а ведь весы его раньше трубки поймали.
– Раньше, Карл Фёдорович.
– Тогда вторые весы, что смотритель заказал, я забираю к себе в женскую, – сказал он. – Пусть Фома Игнатьевич хвастает ими перед Обуховской, а взвешивать буду я.
Сердечный режим у меня теперь складывался целиком. Пресный стол, капли по весу, а для тех, кто ещё держится на ногах, шпага по правилам. Собрать его мне удалось за одну неделю, и ради такого стоило не спать ночами.
* * *
В субботу Настя разложила передо мной домовую книгу, и на этот раз разговор над ней вышел весёлым.
Хотяинцева прислала за свою кухню свёрток ассигнаций, а за двенадцать домов заплатила вперёд, и сумму Настя перечла вслух, не поверив глазам. Записки при найме спрашивали теперь чуть не в каждом доме на Литейной, и Елизар третий день ходил по кухням с моими листами. С задатком за книгу выходило, что долга перед вдовой Гофман, у которой я купил дом, у меня осталось меньше трети, а до Рождества был ещё целый месяц.
– Видите, Настасья Петровна, – сказал я. – А вы мне не верили.
– Я вам верила. – Настя закрыла книгу и посмотрела на меня поверх неё. – Я только не верила, что вы станете спать. И ведь не станете.
– Стану, Настасья Петровна, нынче же.
– А папенька всем рассказывает, что одолел гвардейца три на ноль, – сказала Настя. – Хотя вы мне в тот же вечер говорили, что три на два.
– Папенька ваш и Очаков, по его словам, взял почти в одиночку.
Свадьбу Глаши она назначила на январь, сразу после Крещения. В пост и на Святки у нас не венчают. Нефёд согласен был ждать хоть до Пасхи. Вольную Глаше писал Андрей, брат мой, и бумага у него в канцелярии выходила ровной, как по линейке.
От Дарьи Гавриловны пришла записка, и Настя прочла её мне, давясь смехом. Барон после залы проспал десять часов кряду, проснулся голодный, как волк, и потребовал гречневой каши. В четверг он ездил к Ленуару снова и привёз туда трёх отставных полковников. Ездить к Ленуару Дарья Гавриловна ему теперь позволяла, только со мной или с моим листом в кармане.
Ночью, когда дом уснул, я опять сел за сундуки покойного Веженского. Две недели я разбирал их по ночам и наконец перевязал бумаги по подрядам. Покойный принимал для казны кожу и сапожный товар и записывал по каждой партии, сколько пар поступило, по какой цене и сколько из них он забраковал.
Против одного подрядчика пометка «брак» стояла у него из года в год, на половине партий. Фамилия эта мне ничего не говорила, и это меня не успокоило. Честного кожевника, что шьёт нынче сапоги моим рекрутам, после смерти Веженского оттёрли от подрядов, и теперь я хотел знать, кто это сделал и кому эти подряды достались. Разузнать это я решил через Андрея, в понедельник же.
Гришка постучал, когда свеча догорела до половины, и я так и замер с листом в руке.
– Барин, там посыльный, – доложил он шёпотом. – Генерал вас к себе зовёт. Нынче же. И сани за вами прислал.
Первым мне на ум пришёл Константин Павлович Романов, брат государя. На Масленой он обещал сам вести моих рекрутов, а ждать цесаревич не любил.
Посыльный ждал в передней, рослый, в заснеженной шинели, и при моём появлении снял шапку.
– От великого князя? – спросил я.
– Нет. – Посыльный покачал головой. – Генерал не русский.




























