Текст книги "Второй шанс для Лекаря. Том 9 (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Алексей Аржанов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
Глава 17
– Погоди, Алексей… Если я проиграю не твоим гренадёром, то кому же тогда? – спросил я.
– Подменным, – ответил Никитин и оглянулся на дверь, за которой Настя распоряжалась насчёт самовара. – В пятницу меня отвёл за швальню Сысоев, наш фельдфебель. Спросил, кто из гренадер по моим листам слабее всех. Семерых, говорит, на обратной дороге у Красного кабачка сменим свежими из второй роты, ростом таких же. В шинелях да в грязи их и родная мать не разберёт.
– А те семеро?
– Отсидятся в сарае при кабачке, а к ночи их привезут на телеге. – Никитин сглотнул. – Я спросил, капитан ли так велел. Сысоев засмеялся и сказал, что капитану знать незачем. А нынче утром к нему в казарму приходил лакей. В гранатовой ливрее.
Гранатовые ливреи я видел в Петербурге на запятках у одной-единственной кареты. Граф пари не проигрывает, сказал мне Пантелей, и теперь я знал, как он их выигрывает.
Придут гренадеры на Святой первыми, свежие, в новых сапогах из графской швальни, и государь своими глазами увидит, чего стоят мои лекарские листы. После такого в военном ведомстве меня не стал бы слушать никто, принеси я туда хоть воз гнилых подошв. А граф останется тем, кто обул гвардию, которую не сумела обогнать лекарская богадельня.
– Голенищев знает? – спросил я.
– Не знаю. – Никитин мял бахрому на скатерти. – Капитан со мной только про сапоги и толкует, хвастает, что у его гренадер подошва на сто вёрст. А Сысоев у нас артельные деньги держит, через него в роте всё и делается.
– Донесёшь, выходит, на Сысоева, и капитана опозоришь.
– А он, может, и не знает ничего. Смолчу, и ваши проиграют. Я ведь честно хотел, Михайло Алексеевич…
Честный он был, мой первый ученик, и честность эта мучила его сейчас сильнее, чем мучила бы иного подлость. Обогнать меня Никитин хотел по моим же листам, своим умом и своими гренадерами, и выигрыш, купленный на графские деньги, был ему горше любого проигрыша.
– Знаю, – сказал я и налил ему остывшего чаю. – Доносить не будем. И молчать тоже не будем.
– Как же так?
– Пометим.
Донеси мы сейчас, Сысоев отопрётся, лакея в гранатовом никто не сыщет, и граф придумает другое, чего я уже не увижу. Подмену надо было поймать при государе, с поличным, так, чтобы ни один граф на свете не написал потом про неё хорошей бумаги.
– На старте мы с тобой пройдём оба строя и смажем всем сорока руки рыжим спиртом, – продолжал я. – Скажем, от цыпок. Густо, на запястье, под обшлагом, где не сотрётся, и до вечера его не отмоешь. У кого на финише метки не окажется, тот на старте не стоял.
Никитин медленно поднял на меня глаза, и бахрома под его пальцами наконец отпустила.
– А ежели Сысоев заметит?
– Пусть замечает. Сергею ни слова, он горячий, полезет к Голенищеву драться. И капитану ни слова, покуда сами не увидим, знал он или нет.
Настя внесла самовар, посмотрела на меня, потом на Никитина и поставила самовар на стол с таким стуком, что подпрыгнула крышка.
– Опять вы что-то затеяли, – сказала она.
– Затеяли, – признался я. – Расскажу на Пасху.
– На Пасху вы мне всё расскажете, а я до Пасхи изведусь.
Проводив Никитина, я ещё долго сидел над остывшим самоваром. Сысоев был не дурак, раз граф выбрал именно его, и метку он заметить мог. На этот случай мне требовалось кое-что ещё, и назавтра Лемке на Мещанской получит от меня заказ, над которым опять снимет очки.
* * *
Великий пост мои двадцать солдат встретили горохом. Лаптев, наш кашевар, варил его с конопляным маслом, луком и сушёными грибами, и Федот всякий вечер справлялся у меня, не позабыл ли я про Благовещение.
– Рыбу-то дадут, барин?
– Дадут. На Благовещение и на Вербное.
– Тогда доживу, – вздыхал Федот и шёл за добавкой.
К середине поста Лаптев наловчился толочь горох с луком в такую похлёбку, что Дятлов при мне просил добавки наравне с рекрутами, а Минька прибавил за Великий пост ещё два фунта и уверял, что на горохе вся сила и сидит.
Лемке выслушал мой заказ, снял очки и долго протирал их платком.
– Бумагу в крахмал? Полосками? – переспросил он. – Герр Салтыков, вы собрались на Святой кого-то красить?
– Хочу узнать, кто красился не моей краской.
– Mein Gott. – Лемке водрузил очки на нос. – С вами, герр Салтыков, я скоро сам начну синеть.
Полсотни полосок, вымоченных в клейстере и высушенных у печки, он принёс мне на третий день в вощёном пакете, и что я собираюсь с ними делать, так от меня и не добился.
Казённые сапоги швальня привезла в Вербное воскресенье, двадцать пар на две колодки, по мерке, как граф и обещал. Одну пару я распорол ланцетом при Дятлове, и подошва оказалась честной, в два слоя хорошей кожи. Там, где его могли проверить, граф не жульничал. Сапоги, однако, были новые и жёсткие, и неделю на разнос я употребил по-старинному. Рекруты наливали в них тёплой воды и ходили так до вечера, пока кожа не высыхала прямо на ноге. На ночь её мазали салом.
– Так у нас старики в полку и разнашивали, – одобрил Дятлов. – Только я думал, лекаря про это не знают.
Аксинья к Благовещению ходила по женскому отделению в белом переднике. Мейер взял её сиделкой, и больные слушались её лучше иных служителей. Пульс у неё, правда, снова подрос до ста шести, железа привыкала к иоду, как я и ждал, и разговор с этой железой у меня был ещё не кончен.
– Бабы наши из дома призрения спрашивают, барин, – сказала она мне однажды, понизив голос. – Не возьмёте ли и их посмотреть. Там у двоих шея, как у меня была.
– Возьму, – пообещал я. – Только сперва Святая.
Пасхальную заутреню мы с Настей стояли в полковом соборе, среди преображенцев, и, когда после полуночи грянуло «Христос воскресе», я поймал через толпу взгляд Сергея. Всю ночь мой шурин сиял и знать не знал, что рассказал мне Никитин в Прощёное воскресенье.
Разговлялись мы дома, на рассвете. Устинья с вечера напекла куличей, Касьян выкрасил луковой шелухой целую корзину яиц, а Пантелей, впервые за сорок лет встречавший праздник не в чужой людской, объявлял всякого, кто приходил с поздравлением, так, что у меня в буфете звенели рюмки.
Про Сысоева и про метки я рассказал Насте, как и обещал, за пасхальным столом, вполголоса, пока Пантелей гремел в передней. Она выслушала меня, не перебивая, и долго крутила в пальцах крашеное яйцо.
– Тогда я поеду смотреть, – сказала она наконец. – Хотяинцева звала меня к себе на помост, а я всё не решалась. А бумажки Лемке зачем?
– Увидите на заставе, – ответил я.
Андрей привёз вольную к обеду. Читать её вслух я позвал всю людскую, и Пантелей слушал стоя, прижимая к груди руку с дробью в обшлаге, а на словах «отпускается вечно на волю» сел прямо на ларь в передней.
– Куда ж мне теперь, барин? – спросил он, как спрашивал в январе у графского подъезда.
– Куда хочешь. А хочешь, оставайся у нас, за жалованье.
– Останусь, – сказал Пантелей и вытер глаза. – Только уж вы мне позвольте и дальше гостей объявлять.
Уже в дверях Андрей задержал меня за рукав.
– Министр про Владимир больше не спрашивает, – сказал он вполголоса. – А граф у него на той неделе был. Ждёт, видно, твоей Святой.
Во вторник я столкнулся с Голенищевым у полковой канцелярии. Капитан был весел, румян и пах одеколоном.
– Шампанское уже во льду, Салтыков! – крикнул он мне через плац. – Только пить его будем мы!
Я помахал ему в ответ. Знал ли он про Сысоева, по его голосу понять было нельзя, и от этого мне было не по себе.
* * *
На Святой неделе колокола над Петербургом звонили с утра до ночи, звонить в эти дни мог всякий, кто влезет на колокольню, и в Светлую среду к Нарвской заставе я шёл под такой перезвон, что не слышал собственных шагов. У заставы собралось столько народу, что Дятлову пришлось отгонять от моего строя баб с куличами. Гренадеры Голенищева выстроились рядом, рослые, сытые, в тех самых новых сапогах, и сам Голенищев, покручивая ус, обходил своих и всякого хлопал по плечу.
Мы с Никитиным пошли вдоль обоих строёв с кистями и банкой рыжего спирта.
– Это ещё что за помазание? – захохотал Голенищев.
– От цыпок, – ответил я. – К вечеру ветром руки разъест до крови, а так не тронет.
– Мажь, лекарь, мажь. Авось быстрей побегут.
Каждому из сорока я положил на запястье под обшлагом густой бурый крест в три слоя и каждому велел обшлага не задирать. Сысоев, фельдфебель гренадер, плотный, с рыжими бакенбардами до самых губ, не сводил глаз с моей кисти, и я понял, что о метках он задумается ещё до Стрельны.
– А пошто под обшлагом, ваше благородие? – спросил Сысоев, подставляя руку последним. – Цыпки-то на пальцах бывают.
– Там не сотрётся, – ответил я.
Государя ждали к финишу, а моих провожал цесаревич. Он объехал оба строя и привстал в стременах.
– Сорок вёрст, до Стрельны и назад! – крикнул он. – Кто отстанет, тот проиграл, и подбирать отставших я не стану. С Богом!
Шли мы по Петергофской дороге на Стрельну, где у Константина Павловича был свой дворец и где он сам собирался ждать нас на повороте. Апрель стоял сырой, снег на обочинах осел и почернел, колеи налились талой водой, и с залива тянуло таким ветром, что к пятой версте у меня закоченели пальцы.
Гренадеры ушли вперёд сразу. Мои держали свой шаг, тот самый, который мы с Дятловым отмеряли с осени по часам, и к десятой версте гренадерский строй виднелся мне только серым пятном у дальнего поворота.
– Догнать бы, ваше благородие, – сказал Антип.
– Не догонять, – ответил я. – Держать шаг. Сорок вёрст выигрывает кровь, а кровь у вас теперь своя.
У ворот стрельнинского дворца цесаревич встретил нас верхом, с адъютантами, и посмотрел на часы, а потом на меня.
– Отстаёте, лекарь. Гренадеры полчаса как прошли.
– До сороковой версты ещё далеко.
– Поглядим, – сказал он, как говорил осенью в слободе.
Ступни у своих двадцати я осмотрел тут же, на бревне у ворот. Ни одного пузыря новые сапоги не натёрли, разношенные на мокрой ноге, они сидели на рекрутах как свои, и Дятлов, глядя на это, довольно огладил ус. Мои переобулись в сухие онучи, выпили по кружке медовой воды с солью, и, отдохнув свои четверть часа, мы повернули назад, к городу.
Красный кабачок, старый трактир, где ещё матушка Екатерина когда-то останавливалась по дороге в Петергоф, стоял у самой дороги, и во дворе его, за низким забором, я увидел их. Семеро в гренадерских шинелях, мокрые по пояс, курили у сарая, и один из них, скуластый, с перебитым носом, по субботам вставал на весы рядом с моим Антипом. Меня он узнал тоже и поспешно отвернулся к стене.
– Ваше благородие, – прохрипел у меня за плечом Дятлов. – Это ж гренадеры. Наши, с весов.
– Вижу, – ответил я. – Молчи и шагай.
Остановить всё можно было тут же, у забора. Только тогда Сысоев объявил бы, что люди его отстали по нужде, лакея графского никто бы не видел, и граф только пожал бы плечами. Поэтому шага мы не сбавили, и я не сказал ни слова.
На тридцать второй версте у Федота свело икру. Он сел прямо в грязь, белый от боли, и я растянул ему ногу, задрав носок к колену, и сунул в рот щепоть соли.
Через минуту он уже ковылял, а ещё через пять догнал своих, и Минька, услышав, что Федот снова в строю, затянул песню. Последние вёрсты мои двадцать прошли под неё, и к заставе, по моим часам, мы подходили с отставанием всего в четверть часа.
* * *
Гренадерам хлопали ещё до того, как мы подошли, и я услышал это за версту. Когда мои вошли в толпу у заставы, гренадеры уже выстроились перед шатром, свежие, бодрые, а Голенищев сиял так, что на него больно было смотреть.
Государь в простом мундире ждал у шатра, рядом с ним Аракчеев, новый военный министр, сутулый и длинношеий, и Виллие, государев лейб-медик. Граф Зарайский держался за плечом у Аракчеева и, наклонившись к Хотяинцевой, что-то сказал ей, и по губам я прочёл его любимое слово.
Подменных я узнал сразу, ещё от края толпы. Семь лиц в гренадерском строю я ни разу не видел у наших субботних весов, и стояли эти семеро прямее и суше прочих, хотя им полагалось бы валиться с ног.
На помосте для дам сидели Хотяинцева со своей книжкой, вдова Веженская и Настя, а Лемке, которого я позвал смотреть, ждал внизу, у самого помоста. Кто-то в толпе крикнул, что богадельня пришла, и над заставой захохотали, только смех этот был уже совсем другим, чем осенью в слободе. Дятлов остановил моих перед шатром, всех двадцать, грязных по колено, и цесаревич подъехал к Савке и наклонился к нему с седла.
– Ну что, крепче всех?
– Крепче, ваше высочество! – гаркнул Савка.
Государь обернулся к Виллие.
– Это те самые, которых ваш Сверчков записал в покойники?
– Те самые, государь.
– Вот вам и ответ, Яков Васильевич, – сказал государь. – А я в Тильзите думал, что его нет.
– Ну что, Салтыков! – крикнул мне Голенищев через головы. – Шампанское-то наше!
Пришёл он и правда первым, и это видела вся застава. Только счёт наш ещё не был кончен, и я шагнул вперёд.
– Позвольте, государь, осмотреть руки у гренадер. Утром я пометил всех сорока, и у кого метки нет, тот на старте не стоял.
Государь поднял бровь и кивнул. Улыбаться граф перестал, и я заметил это первым.
Гренадеры по команде Голенищева задрали обшлага. Бурые кресты стояли на всех двадцати запястьях, и в толпе засмеялись надо мной.
– У всех есть, лекарь! – крикнул цесаревич.
– Есть. Да не у всех моя.
Сысоев, выходит, заметил метки ещё на старте, как я и ждал, и у кабачка подкрасил своих подменных. Чем подкрасил, я догадывался, табачным соком из кисета, и на глаз разницы было не разобрать.
Я достал пакет Лемке и обмакнул первую полоску в кружку с водой. Восемь часов прошло с тех пор, как я положил кресты, ветер и пот могли сделать своё, и, прикладывая полоску к руке ближнего гренадера, я на миг испугался, что иод уже выветрился. Полоска сразу посинела до черноты. Вторая тоже, и третья. На восьмом гренадере полоска осталась бурой, и гренадер этот, один из тех семерых, отдёрнул руку.
Всего бурых полосок вышло семь. Иод на крахмале синеет, а табачный сок нет, и этой пробе Лемке выучился у меня ещё в январе. Сам он, стоя у помоста, снял очки и забыл их надеть. Государь подошёл ближе и посмотрел на бурые полоски сам, и я увидел, как у него побелели скулы.
– Это не мои, – выговорил Голенищев, глядя на семерых, и лицо у него стало кирпичным. – Не мои это люди, государь.
Он медленно повернулся к Сысоеву.
– Ты, значит, мою роту продал? – спросил он так тихо, что у меня по спине прошёл холод.
Сысоев рухнул на колени раньше, чем цесаревич успел до него доехать.
– Не губите, ваше высочество! Человек в гранатовой ливрее деньги давал, вот как перед Богом!
Он ткнул пальцем через плечо, и я, вместе со всей заставой, обернулся к графской карете. На запятках её торчали два лакея в гранатовом сукне.
– Фельдфебеля ко мне, – сказал Аракчеев, не повышая голоса, и двое его адъютантов подхватили Сысоева под руки.
– А те семеро сидят в сарае у Красного кабачка, государь, – сказал Никитин. – Я видел, как их туда завели.
Сергей, протолкавшийся к шатру, гаркнул на всю заставу, что кто отстал, тот и проиграл, а у гренадер отстали семеро, и сгрёб меня в охапку, забыв, что стоит перед государем.
– Выиграли, Михайло! – орал он мне в ухо. – Дюжина наша!
Голенищев подошёл ко мне сам, грузно, глядя в землю.
– Шампанское за мной, Салтыков. Дюжина по уговору, дюжина за мазь и ещё одна за то, что не дали мне выиграть подлостью.
Никитину я пожал руку при всех, и он, красный до ушей, впервые за весь день улыбнулся по-настоящему. Хотяинцева уже строчила в своей книжке, а вдова Веженская, поймав мой взгляд, показала мне на пальцах свои десять рублей.
Граф Зарайский не сдвинулся с места и в лице не переменился.
– Гранатовое сукно в Петербурге носит не один мой дом, государь, – сказал он ровным голосом. – А подлецу всякий лакей сгодится.
– Разберёмся, граф, – сказал Аракчеев, глядя куда-то мимо него. – Я и подряды ваши почитаю, все до одного.
– Семь пар ваших подошв, граф, просидели полдороги в сарае, – сказал я. – Подписывать мне нечего.
– Сегодня у всех руки смотрят, – процедил цесаревич, соскакивая с седла. – Покажите и вы свои, граф!
Отступить граф не успел. Цесаревич ухватил его за левую руку и на моих глазах рванул перчатку так, что затрещал шов. Под перчаткой открылась кисть, серая от чешуи, в плотных красных бляшках с трещинами, и ногти на ней были изъедены мелкими ямками, как напёрстки.
– Проказа! – взвизгнули на помосте.
Толпа отхлынула от графа разом. Дамы попятились, Хотяинцева уронила свою книжку, и даже Аракчеев отступил на шаг у меня на глазах. Настя прижала ладонь к губам. Государь долго смотрел на графскую руку и только потом перевёл взгляд на меня.
– Салтыков, вы лекарь, – сказал государь. – Это проказа?
Что это такое, я понял с первого взгляда и понял так же верно, как в январе понял Аксиньину железу. Проказа тут была ни при чём. Иглу эта рука почувствует, кожа под чешуёй живая, и заразы в ней нет ни на волос.
Граф смотрел на меня своими светлыми глазами, в которых не было ни страха, ни просьбы, и сказал одними губами, так тихо, что расслышал его только я.
– Не вздумайте меня жалеть, Михаил Алексеевич.
Одного моего слова хватило бы, чтобы графа не стало. Прокажённому не ведать ни Комиссариатом, ни Опекунским советом, его не пустят ни ко двору, ни к сиротам, и через месяц он будет доживать свой век в Шуе, при своих кожевнях, и ни одна рука в Петербурге ему больше не подастся. Вдовы на Петербургской стороне вздохнут, Андрея никто не сошлёт во Владимир, Пестерева некому будет прикрывать, и воевать с графом мне не придётся ни года, ни дня.
Я вспомнил чулан, в котором запирали вдову, и сорок крестиков под благодарственным адресом в графской передней, и старика, которого за одну каплю вина отправляли скоблить мездру в ледяной воде. Ради них одно неправдивое слово показалось мне вдруг совсем малой ценой.
Да и не за одних вдов мне было страшно. Граф, переживший сегодняшний день, станет приходить уже за моими, за Андреем, за Мариинской, за Настей, и приходить так, как приходил до сих пор, тихо, с бумагами и счётами, когда никакого государя рядом не будет.
За обе свои жизни я не назвал больному чужой болезни ни разу. Я говорил людям и такую правду, от которой они плакали у меня в кабинете, говорил её родне в больничных коридорах и не жалел о том. Только ещё никогда от единственного моего слова не зависело столько чужих судеб сразу.
Солги я сейчас, и я стану считать людей, как считает он. Граф ведь тоже не ворует, граф считает. А скажи я правду, и Зарайский останется на своём месте. Позор этот он переживёт, на то он и граф, а сегодняшнего дня не простит мне никогда, и всё, что у него есть, Комиссариат, Опекунский совет, вдовы, подряды, он повернёт против меня, злее и хитрее прежнего.
Государь ждал ответа, и вся застава ждала его вместе с ним. А я впервые в жизни не знал, какое из двух слов стоит сказать.
Ведь от слова моего зависели судьбы.
В том числе и моя.
Глава 18
– Нет, государь, – ответил я. – Проказы у графа нет.
Выбрал я правду раньше, чем успел досказать себе все доводы, и тут же понял, что одной её мне мало. Правда о руке спасала графу место. Только была у меня и вторая правда, о другой руке, той, что носила деньги Сысоеву, и сказать её следовало сейчас, пока на графа смотрела вся застава.
Цесаревич, всё ещё сжимавший в кулаке разорванную перчатку, обернулся ко мне.
– Почём вы знаете, лекарь? Вы его и пальцем не тронули!
– Сейчас трону, ваше высочество.
Граф стоял там же, где его оставил цесаревич, и толпа вокруг расступилась так широко, что между нами легло пустое место шагов в десять. Прошёл я его под взглядами всей заставы и взял графскую кисть своей голой ладонью. На помосте кто-то ахнул. Рука у графа была горячая и шершавая, и пальцы его в моих дрогнули один раз и замерли.
– Ланцет у меня, граф, как вы и слышали, всегда при себе. Потерпите.
Краем ланцета я поскрёб самую толстую бляшку на тыльной стороне кисти. С неё посыпалась белая стружка, какая сыплется с восковой свечи, если провести по ней ногтем, и под стружкой открылась блестящая плёнка. Я поскрёб ещё раз, и на розовой коже проступили красные точки, мелкие, с маковое зерно. Граф дёрнул щекой.
– Больно, граф?
– Больно, – процедил он.
Руку его я поднял так, чтобы её видел государь, и повернулся к шатру.
– Проказа мертвит кожу, государь, и прокажённый не чует ни иглы, ни огня. У графа кожа живая и болит, как у всякого из нас. Так, стружкой, сыплется один чешуйчатый лишай. Давний он у графа, и пристать не может ни к вам, ни к дамам на помосте.
Псориаз, назвал бы я эту хворь в своём веке. Вылечить его до конца не сумеют и через двести лет, зато от него не умирают и им не заражаются.
– Позвольте, государь. – Виллие вышел из-за его плеча.
Осмотрел он графскую руку у меня в ладони, не дотрагиваясь до неё, взглянул на ногти в мелких ямках и выпрямился.
– Ручаюсь своим именем, государь, лекарь прав.
Над заставой выдохнули разом, и Хотяинцева на помосте нагнулась наконец за своей книжкой. Государь кивнул мне, и только теперь, вблизи, я разглядел, какие у него красные веки. Спал он, по всему было видно, худо, и не первую ночь.
– Благодарю вас, Салтыков.
Цесаревич сунул графу его рваную перчатку.
– Держите, граф. Лишай так лишай.
Граф натянул её молча, и лицо его не дрогнуло. Кому обязан своей рукой, он забудет к Фоминой, а помнить станет одно, при ком её показали, и отпускать его так я не собирался.
– Рука у графа чистая, государь, – продолжал я громко. – А деньги Сысоеву носила другая рука, и она тоже здесь.
Карета графа ждала у края толпы, и на запятках у неё торчали два лакея в гранатовом сукне. Левого, длиннолицего, с родимым пятном в пятак на щеке, я узнал ещё тогда, когда Сысоев ткнул пальцем через плечо. В январе этот самый человек поставил мне на стол ящик красного дерева с английским мылом, и пятно его я разглядел в двух шагах, при свечах.
– Вот этот, с пятном, привёз мне зимой от графа мыло с карточкой. Сысоев, он?
Сысоев, которого всё ещё держали под руки адъютанты Аракчеева, вытянул шею.
– Он, ваше благородие! Он деньги и давал, перед Богом клянусь!
– Подлец, которого взяли с поличным, покажет на кого угодно, – проговорил граф, не повышая голоса.
Тут из-за помоста, где он стоял провожатым при Насте, вышел мой Пантелей.
– Ипат это, государь! – Голосом, которым старик объявлял у меня в передней гостей, он перекрыл всю заставу. – Ипат, выездной лакей графский! Двадцать лет он у графа по особым поручениям ездит, а я его ещё казачком помню!
Палец, которым Пантелей показывал на запятки, почти не дрожал, и я знал отчего. Дробь в кожаном обшлаге, который сшила ему Настя, тянула руку книзу, и рука держалась.
– Бывший мой холоп, государь. – Граф даже не взглянул на старика. – Обижен на меня за кожевню.
– Вольный человек, граф, – ответил я. – С Пасхи. А вольному свидетельствовать никакой указ не запрещает.
Граф впервые за этот день посмотрел на Пантелея, потом на меня, и я понял, что своё «любопытно» он держит сейчас за зубами с трудом. Старика он продал мне сам, за двести рублей, при Хотяинцевой и при Сабурове, и сам же назначил цену человеку, который теперь показывал на его лакея.
– Взять, – сказал Аракчеев.
Двое адъютантов пошли к карете. Лакей с пятном соскочил с запяток и замер у колеса, и я видел, как он ищет глазами хозяина.
– Ежели мой человек брал моим именем деньги для своих дел, пусть отвечает сам, – произнёс граф. – Ступай, Ипат. Ты больше не мой.
Этими самыми словами он отпустил при мне за обедом Пантелея. Так однажды граф сдаст и Пестерева, и всякого, кто носит за него грязь, сдаст первым, раньше, чем его об этом попросят.
– Ваших людей, граф, я теперь допрошу всех, – бросил Аракчеев и, не дожидаясь ответа, вернулся к государю.
Граф поклонился ему в спину и направился к своей карете. На полпути он остановился и подождал меня.
– Вы спасли мне нынче руку и отняли у меня человека, Михаил Алексеевич. – Говорил он так тихо, что не слышал никто, кроме меня. – Любопытно.
– Сегодня я дважды сказал о вас правду, граф, – ответил я так же тихо. – Что рука у вас чистая и что грязная. Скажу и в третий раз, ежели с кем-нибудь из моих или с Мариинской что-нибудь случится. Аракчеев ваши подряды читает, а я знаю, на каком листе ему остановиться.
Лист этот, я знал, Андрей нашёл ещё зимой. В палате, в книге за девяносто седьмой год, стояла вольная, которую граф дал своему крепостному Пестереву, и одной этой нитки Аракчееву хватило бы, чтобы дотянуться от подрядчика до его бывшего барина.
– Я своих долгов не забываю, Михаил Алексеевич. Ни одного.
Он сел в карету, и лакей захлопнул за ним дверцу.
Цесаревич догнал меня у шатра и хлопнул по плечу так, что я качнулся.
– А ведь вы его нынче могли утопить, лекарь. Одним словом. Я бы утопил.
– Знаю, ваше высочество.
– Чудак вы, – фыркнул цесаревич. – Пошлю ему завтра дюжину перчаток. Пусть хоть за них заплатит из своих.
Хохотал он на всю заставу, и я наконец засмеялся вместе с ним.
* * *
В карете Настя долго молчала, глядя в окно на мокрые заборы, потом сняла перчатку и взяла меня за руку, за ту самую, которой я держал графскую кисть. Ноги у меня после сорока вёрст гудели до колен.
– Я думала, у меня сердце встанет, – сказала она. – Вы его голой рукой взяли.
– Лишай не пристаёт, Настасья Петровна.
– Да я не про лишай. – Пальцы её сжали мои. – Одно ваше слово, и графа бы не стало. Отчего вы его не сказали?
– Оттого что через месяц его сказал бы кто-нибудь другой, только наоборот, – ответил я. – Брови у графа целы, кожа чует, бляшки его годами не растут. Взглянул бы на него любой лекарь, хоть тот же Крейтон, государев лейб-медик, и сказал бы, что проказы нет. Лжецом при государе вышел бы тогда я, а с лжецом граф управился бы в неделю.
– А так?
– А так он мой должник, при государе и при всей заставе. Тронет он теперь меня или моих, и всякий скажет, что граф кусает руку, которая его спасла. – Я откинулся на подушки. – Ипата у него забрали, а сам граф к фельдфебелям в казармы не ходит. И своего человека он отдал при всех, едва тот попался. Видели, как Ипат искал его глазами? Видел это и второй его лакей, а к вечеру узнает вся графская людская.
Помолчав, Настя вдруг улыбнулась мне, впервые с той минуты, как цесаревич рванул перчатку.
– Выходит, вы ему руку спасли, а рукавицу отняли.
Рукавицей Андрей звал Пестерева, и Настя, как всегда, запомнила его словечко лучше меня.
Пантелей всю дорогу оглядывался на нас с козел, а у Фонтанки свесился ко мне в окно.
– Ипат мне этого не простит, барин. И граф не простит.
– Граф будет теперь беречь тебя пуще, чем я сам, – ответил я. – Случись с тобой что, первым спросят с него.
Старик перекрестился и отвернулся к лошадям, а я подумал, что беречь его граф станет ровно до тех пор, пока на графа смотрит Аракчеев.
* * *
Андрей приехал к нам на Кирочную вечером, ещё в вицмундире, и первым делом выровнял на моём столе стопку больничных листов, хотя об этом его никто не просил.
Перефкционизм у него не отнять. Я уже давно для себя решил, что у старшего брата обцессивно-компульсивное расстройство. Если он всё вокруг себя не поправит, то будет чувствовать себя попросту отвратительно.
– Вольная твоя нынче выстрелила, Михайло. Ты хоть понимаешь, что сделал?
– Расскажи, как это выглядит из твоей канцелярии.
– Покажи Пантелей на графского лакея зимой, и граф отвёл бы его в два счёта. Холоп своему барину не свидетель. За жалобу же на помещика по указу шестьдесят седьмого года полагается кнут и Нерчинск. – Брат постучал пальцем по стопке. – Граф сам продал тебе старика, ты дал старику вольную, и вышел у Аракчеева свидетель, которого граф сорок лет растил у себя в людской. Хитро вышло.
– А с Владимиром как? – поинтересовался я. – Тебя же грозились туда отправить?
– Про губернию можно забыть. Пока Аракчеев ведёт дело, всякий удар по мне прочтут как месть брату свидетеля, и граф это понимает лучше нас с тобой. – Андрей поднял на меня глаза. – Только следствие кончится, а Опекунский совет останется. Мариинская твоя под ним, Михайло, а в совете хозяин он. Детскую комнату твою он похоронит в бумагах, а бить станет туда, где за тебя не заступится ни Аракчеев, ни государь.
Детскую комнату, выторгованную мне Хотяинцевой, я и сам считал похороненной. Бумаг я, впрочем, не боялся. Числа Робека, сколько ран гнило у нас при старом порядке и сколько при новом, лежали у меня в бюро, и считать я за эту зиму научился не хуже графа.
* * *
Шампанское Голенищев привёз в слободу на Фомино воскресенье, все три дюжины, на ломовой телеге, переложив бутылки соломой. В светлице у моих рекрутов собрались Сергей, Никитин и Дятлов с Лаптевым, а сами рекруты сидели по лавкам вдоль стены, умытые, в чистых рубахах, и смотрели на бутылки с тем же подозрением, с каким осенью смотрели на мою печёнку.
– Три дюжины, как обещал, Салтыков! – объявил Голенищев и вышиб первую пробку в потолок. – Пьём все, и рекруты тоже. Они меня обогнали.
Федот выпил свою кружку одним духом, как пил квас, сморщился так, что у него сошлись брови, и долго смотрел в пустое донышко. Я ждал приговора, и Федот меня не подвёл.
– Барский квас. Кислый, а в нос шибает. Ваше благородие, за что ж господа его так любят?
– За то, что дорогой, – ответил я.
Хохотали все, и громче всех сам Голенищев. Отсмеявшись, он поднялся и повернулся к Дятлову, сидевшему рядом со мной.
– Сысоева у меня в роте больше нет, – сказал он. – Подлецов мне хватило. Полковник отдаёт мне тебя в фельдфебели, Дятлов, ежели сам захочешь. Пойдёшь?
Дятлов встал, одёрнул мундир и долго молчал, глядя то на капитана, то на меня.
– Пойду, ваше высокоблагородие. Только котёл у вас будет по-нашему, и печёнку ваши гренадеры есть станут, как миленькие.
Никитин, сидевший напротив, перегнулся ко мне через стол.
– Тринадцать моих пришли честно, Михайло Алексеевич, – шепнул он. – Я их сам считал на заставе.
– Знаю, Алексей. Твои тринадцать меня обогнали.
В следующее воскресенье в слободу приехал Виллие с бумагой. Рекрутов он велел выстроить, прошёл вдоль строя, потрогал у Савки плечо, как трогают холку у лошади, и только тогда повернулся ко мне.
– Государь велел, господин Салтыков, листы ваши переписать в наставление и с мая ввести по всей гвардии. Котёл, печёнка, рыба в посты, бег, канат, баня с мылом и весы по субботам. Деньги на всё даёт военный министр, говорит, что найдёт их в подрядах, которые нынче читает. – Виллие позволил себе улыбнуться. – Подпишет государь наставление при вас, в среду, двадцать девятого.
Про лето я знал больше, чем Виллие мог мне сказать. В июне его поставят директором медицинского департамента Военного министерства, и наставление моё пойдёт через его руки дальше, в армию.




























