444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Молотов » Второй шанс для Лекаря. Том 9 (СИ) » Текст книги (страница 3)
Второй шанс для Лекаря. Том 9 (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 06:00

Текст книги "Второй шанс для Лекаря. Том 9 (СИ)"


Автор книги: Виктор Молотов


Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 3

– Сергей, а у вас в роте мел со стен едят? – спросил я.

Сергей так и застыл с чашкой у рта.

– Мел? Бывает, едят. Колупнёт иной у печки и жуёт, как пряник. Привычка у них такая, деревенская.

– Привычка тут ни при чём, – помотал головой я. – Кровь у них такая.

Кухарка Устинья как раз вносила второй самовар и, услыхав про кровь, перекрестилась прямо с самоваром в руках. Гришка перехватил его у порога, а Настя перестала мешать ложечкой в чашке и посмотрела на меня.

– Какая же у них кровь?

– Жидкая, Настя. Бледная.

Троих таких я приметил в слободе ещё в первый день. Один отковыривал ногтем побелку у печи и жевал её, у двоих других губы были белые от мела, а ладони у всех троих бледнее моих. На первой версте добрая половина команды хрипела, хотя бежали они не быстрее, чем бабы ходят на базар. Всё это стояло у меня в тетради против имён, и в моём веке таких начинали обследовать с анализа крови.

– Кровь носит по телу воздух, – сказал я. – Помогает ей в этом железо. Лет шестьдесят назад один итальянец высушил кровь в порошок и вытянул из него железо магнитом. Мало его в крови, и человек задыхается на бегу и тянется к мелу. Бледные девицы мел тоже грызут, это всякая нянька знает.

– Так ведь печёнку вы им даёте, – припомнила Настя. – Сами говорили, от неё крови прибавляется.

– Верно. Только печёнка своё сделает к Пасхе, а кровь мне нужна к Масленице, когда они пойдут по двадцать вёрст. Сорок вёрст выигрывает кровь. Мышца идёт за ней следом.

– И где ж ты её возьмёшь? – спросил Сергей.

– У Лемке. Скатает мне пилюли из железного купороса, каждую по весу. Недели через три они у меня перестанут хрипеть на первой версте.

Настя слушала, подперев щёку ладонью, и по её лицу я видел, что думает она уже о своём.

– А как вы узнаете, что крови прибыло? – спросила она. – Её ведь не взвесишь.

Над этим я и ломал голову, пока Сергей рассказывал про пари. В моём веке, в глухих больницах, где не было приборов, кровь мерили на глаз. Каплю с пальца клали на белую бумагу и прикладывали к ней полоску с оттенками красного, от самого бледного до самого густого. Какой оттенок совпадал с каплей, тот и записывали.

Способ этот придумают лет через девяносто, а нарисовать мне такую полоску могла хоть завтра одна Настя.

– Нарисуете мне, Настасья Петровна, десять оттенков красного? – спросил я. – От бледного, как разбавленный морс, до тёмной вишни. И в каждом проколите иглой дырочку.

– Зачем дырочку?

– Класть её на каплю. Чтобы цвет был прямо к цвету.

Глаза у Насти загорелись, и этот блеск был мне знаком. С ним она когда-то сидела над таблицами к моей книге.

– Киноварь даст густой, – проговорила она, уже вставая. – А кармин с водой самый бледный. Только бумагу надо плотную, иначе краска поплывёт.

Ушла она к себе, не допив чаю, и Сергей сразу поскучнел. Со мной с глазу на глаз он за весь вечер ещё не оставался.

– Ну, ругай, – вздохнул он.

– Ругать не буду. – Я отодвинул чашку. – Виллие обещал я, Сергей. А Голенищеву за меня пообещал ты. В другой раз, когда ставишь на меня, ставь при мне.

– Виноват. – Сергей потёр шрам над бровью. – Голенищев при всём столе смеялся над ними, а они ведь теперь в моей роте… Я и не стерпел.

Сердиться на него долго я не умел. Да и вышла из его горячности польза. Раз моих рекрутов приедет смотреть сам государь, ни Ветлугин, ни Сверчков тронуть мой котёл уже не посмеют, и никакая бумага не снимет мою двадцатку с довольствия раньше Пасхи.

– Выходит, я тебе ещё и помог? – обрадовался Сергей, когда я сказал ему это вслух.

– Помог. Только шампанское твоё мне теперь выигрывать самому.

До полуночи из-под двери у Насти пробивался свет. А мне утром предстояло объяснить двадцати мужикам, зачем лекарю понадобилась их кровь.

* * *

Полоску Настя отдала мне за завтраком. Плотный лист она разрезала вдоль и вывела на нём десять квадратиков, от бледно-розового до тёмно-вишнёвого, а в середине каждого пробила иглой ровную дырочку.

– Киноварь у меня к утру вышла вся, – призналась она. – Последние два я сгустила кармином. Годится?

– Как раз то, что нужно, – сказал я и спрятал полоску за обшлаг. – Последние мне для здоровых.

В слободе меня уже ждал слух. Накануне Гришка, относивший туда мой ящик, где-то проболтался про ланцет, и к утру вся светлица знала, что лекарь станет пускать рекрутам кровь.

– Мы и так тощие! – донеслось из второго ряда. – Куда нам ещё кровь пускать?

– Никто ничего пускать не станет, – сказал я громко. – Одна капля с пальца. Мне на неё только посмотреть.

– Каплю можно, – рассудил Федот. – Капель у меня много, только мелкие.

Рекруты загоготали, только к столу никто так и не подошёл. Ланцет лежал у меня на чистой тряпице, рядом с блюдцем спирта, и на него смотрела вся светлица.

– Дозвольте мне первым, ваше благородие, – сказал Дятлов, протиснувшись вперёд, и закатал рукав.

Палец я протёр ему спиртом, кольнул и выдавил каплю на пропускную бумагу, какой Лемке цедит свои настойки. Полоску приложил к ней дырочкой сразу, пока кровь не побурела, и вёл её вдоль капли, покуда цвет в дырочке не слился с краской вокруг.

– Девятый квадрат. Хороший цвет, здоровый, – сказал я. – Унтерская кровь.

Светлица разом выдохнула. Дятлов подкрутил ус и оглядел строй сверху вниз, а мне стало ясно, что самое трудное в этом утре уже позади.

Дальше у меня пошло легче, и ланцет после всякого укола я окунал в спирт. Федот подставил палец с прибаутками, Савка молча, а Минька спросил, нельзя ли ему капнуть два раза, чтобы вышло потемнее. Капля у Миньки легла на шестой квадратик, к его великому огорчению, а у троих, что жевали мел, на четвёртый. Остальные держались между пятым и шестым.

Антип, который у меня один перетягивал канат против троих, при виде ланцета побелел и зажмурился.

– Не гляди, Антип, – велел я. – Гляди на собор.

Он уставился в окно на купол, и капля у него легла на пятый.

– И всё? – Антип недоверчиво покосился на свой палец.

– Всё.

Улыбался Антип потом до самого обеда и, как я слышал, показывал товарищам проколотый палец, а каждому новому зрителю рассказывал, как терпел.

Двадцать здоровых из соседней светлицы я перемерил после обеда, и легли они у меня между седьмым и восьмым. Сверчков всё это время стоял у стола, заложив руки за спину, и заговорил, только когда я убрал шкалу.

– Железом, сударь, лечат бледную немочь у девиц, – сухо сказал он. – Вы мне гвардию в девицы записали?

– Кровь у гвардейца и у девицы одного цвета, господин Сверчков, – парировал я. – И бледнеет одинаково.

– Я напишу об этом.

– Пишите. Только числа впишите тоже, мне они ещё пригодятся.

Пилюли Лемке привёз к вечеру сам, в жестяной коробке, и при мне ещё раз перевесил их на аптечных весах, по три грана купороса в каждой, на хлебном мякише с мёдом. Нюхал он их при этом с явным наслаждением.

– Наконец-то, герр Салтыков, – сказал он, – вы просите у меня то, что не пахнет.

Федот взял пилюлю двумя пальцами, повертел у свечи и вынес приговор.

– Дробь, – сказал он. – Выглядит как дробь! Нас, выходит, теперь заряжать станут.

– По одной после обеда и по одной после ужина, – объявил я, когда хохот улёгся. – Натощак не глотать: живот заболит. А мел колупать бросайте, железа вам теперь и так хватит.

Последним ко мне подошёл Савка, когда остальные уже разбрелись по нарам.

– Барыня письмо моё отослала? – спросил он тихо.

– Отослала, Савка. Давно уж едет.

Он кивнул и спрятал пилюлю в тряпицу до ужина, как было велено. Миску свою, как я приметил, он с того дня, как диктовал письмо, выскабливал дочиста.

Вечером против всякого имени в тетради встала новая цифра. Числа у меня теперь были не только в фунтах.

* * *

Через девять дней выпал первый снег, и в то же утро я перемерил своих рекрутов заново. Ждать многого было рано, и всё же у троих мелоедов капля легла на квадратик темнее, а с ними и у Антипа – с пятого на шестой. Мел со стены, как доложил мне Дятлов, больше не колупали, и на версте те трое хрипели теперь меньше прочих.

Сверчков сам взял у меня шкалу, долго держал её у окна над каплей Антипа и вернул, ничего не записав. Для Сверчкова, который писал бумагу на всё, это стоило признания.

В тот же день мы впервые пошли на пять вёрст, до Смольного и назад, и ранцы я велел насыпать песком, по десять фунтов на каждого. Снег под ногами раскис в кашу, и назад моя команда пришла мокрая по колено, а восемь человек хромали.

Разувал я их прямо в светлице. Сапоги полковой сапожник ещё на той неделе по моему слову подогнал им по длине, и всё равно у Миньки сапог болтался в подъёме и стёр ему пятку в кровь, а Антипу жал в носке так, что пальцы он поджимал всю дорогу. Пузыри я вскрывал сбоку иглой, прокалённой на свече, кожу оставлял на месте и завязывал чистым полотном.

Сапожник, рябой солдат из полковой швальни, долго вертел снятый сапог и не понимал, чего я от него ещё хочу.

– Колодка у меня одна на всю роту, – сказал он наконец. – Что левый, что правый, шьём одинаково. Разносится.

– О солдатскую ногу он и разносится, – ответил я.

За пять вёрст такой сапог стёр ноги восьмерым, и прикидывать, что он сделает за сорок, мне не хотелось. С этого дня Дятлов после каждого марша разувал у меня всю команду и показывал мне ноги, а онучи, как и прежде, сушились до утра на верёвке поперёк светлицы.

Гренадеры Голенищева свои сапоги давно разносили, а моим рекрутам сорок вёрст в таких не пройти. Нужны были двадцать пар по ноге, на две колодки, правую и левую, а на них артельных денег, даже с тем, что сберегли на чарке, не хватило бы и к Пасхе.

В Мариинскую я попал только к вечеру и застал Фому Игнатьевича над его книгой. Мещанка с Песков, которую мы третью неделю кормили мясом и капустой, пила теперь вдвое меньше и перестала таять, а мёду на неё больше не уходило ни ложки.

– У меня в мужской палате старик с водянкой, – сказал я. – Сердце слабое, ноги пухнут. Ему бы второй горшок, и соли в нём ни щепоти.

Фома Игнатьевич пошевелил губами и захлопнул книгу так быстро, что я даже удивился.

– Давайте вашего старика, – сказал он. – Мёду в этом месяце ушло вдвое меньше. Горшки ваши, сударь, выходят мне дешевле калачей.

Скупость Фомы Игнатьевича наконец работала на меня. Я и до этого пользовался этой чертой его характера, но теперь уж окончательно приучил его прислушиваться к любым моим просьбам.

* * *

В ночь на четверг ударил мороз, и дворник мой Мартын к утру не поспел протопить и половины печей.

– Истопника нам надо, – сказала за завтраком Настя, не поднимая глаз от домовой книги. – На зиму. Мартын один не сдюжит. Завтра же у нас полтора десятка гостей.

Слово это в моей семье до сих пор звучало нехорошо. Полтора года назад у Бутурлиных истопник Капитон подменил барону склянку с сердечными каплями, а топил он у них печи двадцать лет. Тихого мужика с охапкой дров не замечал в доме никто, и купили его за горсть чужого серебра.

Потому дом свой мы и собирали с оглядкой. В мой дом шёл только тот, за кого ручался человек, которому я верил, и только после моего смотра.

Гришка перешёл ко мне от Бутурлиных ещё до свадьбы. Глашу, смирную девушку, что прибирала комнаты в доме барона, Настя привела с Литейной вместе с приданым.

Мартын, ярославский мужик на оброке, достался мне вместе с домом. Двенадцать лет он прослужил у вдовы Гофман и в Москву с хозяйкой не поехал. Каждую печь и каждый жёлоб он знал здесь лучше меня. Кухарку Устинью, вдову с Охты, сосватал мне Парамон, пока его артель перестилала у нас полы. Бельё забирала приходящая прачка.

Хозяйничала моя Настя так, как положено барыне, с пером над домовой книгой. Она назначала жалованье и заказывала кушанья, Гришку распекала за пыль на подсвечниках, а стряпали и мыли у нас слуги.

Вся в мать. Баронесса Бутурлина следила за домом идеально и тому же обучила свою дочь. В этом плане мне здорово повезло.

К обеду кандидатов в истопники набралось двое. Первого привёл мне с биржи у Сенной Гришка и очень им гордился. Детина был ростом с Антипа, с густой бородой и кулаком размером с полено.

Второго прислал мне Евстигнеич, тот самый караульный из крепости, что звал себя сорок первым из стариков барона. Касьян был невысок и сед, с медалью за Очаков, и рядом с детиной казался подростком.

Устинья, услыхав его имя, перекрестилась.

– Касьяна в дом, барин? Касьян на что взглянет – всё вянет!

– Где хозяин не глядит, там и вянет, матушка, – отозвался старик. – А я за всем гляжу!

Но выбрать мне предстояло лишь одного.

Смотрел я обоих в людской, при свече. Сперва я разглядывал руки и складки между пальцами, потом ворот и горло, а грудь слушал трубкой у каждого, потому что там спят бок о бок, а зимой и вповалку. Рябой своё отболел, а гладкого я записывал в очередь на коровью оспу.

Кашлять детина начал ещё в сенях, и кашель этот мне не понравился с первого звука. Под трубкой у него в верхушках лёгких влажно похрустывало, рубаха висела на широких плечах мешком, и просыпался он по ночам, как признался мне сам, весь мокрый.

– Взять тебя в дом я не могу, – сказал я. – В людской у меня тесно, и через месяц кашлять будет весь дом. Лечить возьму. – Я написал на листке три строки и сложил его вчетверо. – Отнесёшь в Мариинскую больницу, лекарю Мейеру. Скажешь, от Салтыкова.

– Барин, да он же за троих дров наносит! – не вытерпел Гришка.

– Наносит, Гриша. И кашлять станет за троих. Уж тебе ли об этом спорить? Свою-то грудь вспомни. Ты первый и сляжешь.

Касьяну я велел разуться и раздеться до пояса. Был он худой и жилистый, грудь дышала чисто, по-молодому, а рябой он был так, что оспы ему бояться было нечего. Только пальцы на левой ноге он давно поморозил.

– Где поморозил?

– Под Суворовым хаживал, барин, – ответил он и больше ничего не прибавил.

Взял я его в тот же час. До вечера он протопил все печи по разу, и Устинья, глядя на него, крестилась уже реже.

Вечером Гришка, понизив голос, доложил мне, что у задней калитки опять стоит приказчик в картузе. Это был тот самый, что ещё на Литейной ходил к Глаше по четвергам. Гришка тогда же, как я велел, разузнал, что служил он в суконном ряду Гостиного двора и вином, по словам Гришки, никогда не злоупотреблял.

– Теперь, Михаил Алексеевич, свататься он хочет, – прибавил Гришка. – Спрашивает, к кому идти.

– К барыне, – ответил я. – Глаша теперь её.

Глаша, подававшая в это время Насте чай, залилась краской и едва удержала чашку.

Список гостей Настя положила передо мной за поздним чаем, и на четвёртой строке я споткнулся. «Веженская Елизавета Юрьевна».

Её я когда-то излечил от сифилиса.

Прошлой зимой, у Хотяинцевой, вдова сказала мне, что ежели понадобится человек, дверь, слово или подпись, я должен прямо написать ей. Написать я так и не собрался. Покойный муж её тридцать лет просидел по комиссариатской части на сукне и коже. Сапоги для моих рекрутов, выходит, надо было искать как раз у его вдовы.

– Завтра попрошу, – сказал я вслух.

– Кого и о чём? – Настя подняла голову.

Пришлось мне рассказать ей всё, от долга до сапог. Слушала Настя молча, только улыбалась всё шире.

– Наконец-то, – отозвалась она. – Почти год вы её томите.

Просить я не любил. Только просить мне на этот раз предстояло не за себя.

А долг мне вернуть вдова, как я помню, очень уж хотела.

* * *

Именины мои пришлись в этом году на пятницу, и стол у нас вышел рыбный. С утра Дарья Гавриловна прислала Насте на подмогу Матрёну, старую няньку барона, и та взялась за нашу кухню. Из кабинета я слышал, как Устинья два часа держала оборону у печи, а потом обе так дружно бранили стерлядь, что Гришка боялся сунуть за дверь нос.

Касьян затопил печи с четырёх утра, и к приезду гостей в зале стояло такое тепло, что я велел приоткрыть форточку.

Гости съехались ко мне к трём часам, все свои. Бутурлины привезли мальчиков и Готье, Андрей приехал с Елизаветой Карловной, следом явились Мейер, Штосс и Лемке, а Жадовский ворвался последним из мужчин и с порога спросил, правда ли, что у меня в слободе солдат кормят требухой. Сергей прибежал прямо из полка, в мундире.

Анну Гавриловну Настя усадила за столом ближе к печке, в покойное кресло, чтобы до самого чая ей не пришлось вставать. Елизавета Юрьевна Веженская приехала последней, в тёмно-сером, и локон у неё, как всегда, лежал на скуле. Мне она подала руку, и по её глазам я понял, что разговора она ждёт не меньше моего.

Подавали уху и кулебяку с визигой, а следом ту самую стерлядь, которую Матрёна с Устиньей в конце концов поделили. Потом Гришка внёс поднос с солдатскими жестяными мисками, и за столом стало тихо. Про эту кашу я не знал ничего.

– Гвардейская каша, – объявила Настя. – Гречневая, со снетками, на конопляном масле. Лаптев через Гришку передал, как варит.

Барон попробовал с ложки, нахмурился, попробовал ещё раз и протянул миску Гришке, глядя при этом на меня.

– Да это лучше вашей стерляди! – загремел он. – Ещё!

– Вкуснее моей пресной курицы, – призналась фрейлина Хотяинцева. – Сударь, запишите меня к себе в рекруты.

На сердечном краю стола, где всё солили вполовину, Настя посадила их рядом. Сперва они ворчали каждый сам по себе, а к пирогам сошлись на мне.

– Двадцать лет я ел солёное, – пожаловался соседке барон. – А зять посадил меня на пресное.

– И меня, Пётр Кузьмич, – вздохнула Хотяинцева. – Мой повар плачет.

– Тогда выпьем за зятя! – Барон поднял бокал с клюквенным морсом. – За зятя, который не даёт нам соли!

Жадовский, по своему обыкновению, рассказывал всем и обо всём, и к концу обеда весь стол знал от него, что моя жена рисует солдатскую кровь.

– Кармином, Аполлон Гаврилович, – поправила его Настя. – И немножко киноварью.

– А правда ли, что вы вчера истопника не взяли, оттого что он кашлял? – спросила меня через стол Хотяинцева. – Мне Матрёна сказывала, пока шубу с меня снимала.

– Правда, Анна Гавриловна.

– Тогда я пришлю к вам своего нового повара. – Она постучала веером по столу. – И записку от вас хочу, как у Салтыковых, что человек здоров. Иначе я его к себе на порог не пущу.

К Рождеству такую записку при найме станут спрашивать, я не сомневался, на всей Литейной, и писать её придётся не мне одному.

Кажется, я совершенно случайно изобрёл «профосмотр».

После обеда Анна Гавриловна велела подать себе бумагу и открыла книжку ставок. Дамы ставили на моих дохляков или на гренадер Голенищева, по рублю и по полтине, а Андрей, разложив листы по порядку, вёл им счёт. Вдова Веженская поставила на рекрутов десять рублей.

– Я ставлю на тех, кого все списали, – сказала она и посмотрела на меня.

Что она имела в виду, за столом понял один я.

Поговорить мне с ней удалось только у окна, за чаем, когда барон усадил Готье за шахматы.

– Почти год я хожу у вас в должницах, сударь, – сказала Веженская негромко. – Мне это надоело.

– Я собирался вам написать.

– Лжёте.

– Лгу, – признался я. – Зато прошу теперь. Мне нужен сапожник, Елизавета Юрьевна. И честная кожа на двадцать пар.

Она рассмеялась так громко, что от шахмат обернулся Готье.

– Я вам двери в Сенат предлагала, а вы просите сапожника!

– Двери подождут. В казённых сапогах мои рекруты весной сорока вёрст не пройдут, им и пяти хватило.

Веженская перестала смеяться и долго смотрела в тёмное окно.

– Покойный муж тридцать лет принимал кожу для казны, – проговорила она наконец. – Верил он из всех кожевников одному. Тот единственный казну не обвешивал, оттого его после мужа от подрядов и оттёрли. Ко мне он до сих пор ходит на Пасху с поклоном. В понедельник будет у вас.

– Благодарю вас, сударыня.

– Сапоги я долгом не считаю. – Веженская подняла ладонь. – За жизнь сапогами не платят, сударь. Долг мой так при мне и остаётся.

– Тогда прошу ещё одного. – Я понизил голос. – Сундуки вашего мужа всё у вас?

– Стоят, где стояли. Родня на Покров опять приезжала, ласковая. Всё об этих сундуках спрашивали.

– Пришлите их мне. Теперь я знаю, что в них искать.

– Что же?

– Сколько казна платила за солдатский сапог. И сколько из этих денег доходило до солдата.

Локон на скуле у неё чуть дрогнул, и с минуту она молча меня разглядывала.

– Пришлю, – кивнула Веженская. – Завтра же.

Разъехались гости за полночь, и Настю я нашёл в пустой зале. Она сидела, сбросив туфли, перед горкой солдатских мисок на подоконнике.

– Давно у нас такого праздника не было. Да чего уж тут… Это, выходит, первый наш праздник в этом доме, не считая свадьбы, – произнесла она.

Действительно. Именины в своём доме я праздновал впервые. Но лучшего подарка, чем двадцать пар сапог для моих солдат, в тот вечер мне никто сделать не мог.

* * *

Спал я в ту ночь часа три. На рассвете я вывел своих на бег вокруг собора, по свежему снегу, в одних рубахах, и пар от моей команды поднимался выше ограды. Сухое платье и шинели лежали стопой на крыльце, и после третьего круга я собирался гнать всех одеваться.

Минька, по обыкновению, шёл первым. Антип, отдуваясь, держался у него за спиной и впервые на моей памяти не хрипел. Дятлов у калитки считал круги и выкрикивал их на весь двор.

На третьем круге у полковой канцелярии остановились сани.

Из саней вылез генерал в распахнутой шинели, курносый, в отца, и я узнал его раньше, чем Дятлов успел крикнуть «смирно». Великого князя Константина Павловича Романова я видел в Тильзите, когда он ехал за государем по главной улице.

Брат императора. Спутать его с кем-либо было трудно.

Рекруты мои кое-как сбились в строй, в мокрых рубахах, с паром над головами. Дятлов вытянулся у столба, и ус его дрожал.

Великий князь прошёл вдоль строя, не глядя на людей. Посмотрел на жердь между столбами и на канат в снегу, потом заглянул в светлицу, где у двери висел лист с солнцем над нарами, который нарисовала мне Настя, а поперёк на верёвке висели онучи. Из кухни уже пахло кашей с печёнкой, и он брезгливо потянул носом.

– Это что ещё за богадельня в гвардии? – спросил он негромко. – Кто здесь лекарь?

– Я, ваше высочество. Лекарь Салтыков. Рекрутов этих мне отдали до Пасхи по распоряжению Якова Васильевича Виллие, и на Святой неделе их обещал смотреть государь.

– Лечит пусть Виллие, – отрезал великий князь. – А смотреть государь будет гвардию. Богадельню я ему показывать не стану. – Он ткнул перчаткой в канат, потом в мокрые рубахи. – Солдат у вас по снегу бегает в исподнем и требуху жрёт, а ружья месяц в руках не держал. Котёл вылить, канат снять, – бросил он через плечо адъютанту. – Рекрутов к вечеру раскассировать по ротам, на общий котёл и в строй.

Савка в строю стоял крайним, и я видел, как у него опустились плечи.

Великий князь повернулся ко мне.

– А вас, господин лекарь, чтобы к полудню в слободе не было. Ни вас, ни вашей требухи. Вам ясно?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю