Текст книги "Второй шанс для Лекаря. Том 9 (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Алексей Аржанов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)
– А мои двадцать? – спросил я.
– Пойдут по ротам, по одному на роту, показывать пример. Вести дело станет Никитин, ему я верю. А вас я у слободы забираю. Своё вы сделали, и ахнули все разом, как вы мне и обещали осенью.
– Моё дело теперь больница.
Сказал я это легко, и только потом, глядя на своих двадцать в строю, почувствовал, как жаль мне отдавать их по ротам.
– Больница и свет для неё, – прибавил я. – Режу я ночью при свечах, Яков Васильевич, а свечи коптят и гаснут на самом нужном месте.
– Свет? – Виллие поднял бровь. – Тогда вам к Петрову, в Академию, на Выборгскую сторону. Он у нас из медных и цинковых кружков добывает огонь, при котором в тёмной зале видно, как днём. В мае я вас сведу.
Про дугу Петрова я помнил ещё по школьному учебнику, и ждать мая мне вдруг стало трудно.
Уезжая, Виллие задержался у коляски, и я заметил, какое серое у него лицо.
– Нездоровы, Яков Васильевич?
– Здоров. Государь нынче мало спит, а с ним и мы. Не спрашивайте меня отчего. Тайна эта не моя.
Расспрашивать его я не стал, но запомнил.
* * *
На Егория вешнего, солдатского святого, мои двадцать в последний раз прошли строем, от слободы по Невскому до самой Лавры. Вёл их Дятлов, а со мной шагал Касьян, мой истопник, с медалью за Очаков на груди. Под Суворовым он хаживал и попросился с нами сам.
В нижней Благовещенской церкви было сумрачно и пахло воском. Суворов лежал у левого клироса под простой плитой с тремя словами, «Здесь лежит Суворов», хотя чинов и орденов у него хватило бы на десяток таких плит. Рекруты сняли шапки, и Дятлов, оглянувшись на меня, вышел вперёд.
– Вот, Александр Васильевич, – доложил он в полный голос, как докладывают на смотру. – Богадельня. Двадцать человек, все живы, все в строю. Сорок вёрст прошли и никого не потеряли.
Касьян перекрестился и вытер глаза рукавом.
У ворот Лавры, где ждал Никитин, чтобы развести моих двадцать по ротам, Антип сунул мне в руку свёрток в чистой тряпице. В ней лежала деревянная ложка с длинным черенком, и на черенке был выжжен бурый крест, такой же, какие я ставил им иодом под обшлагом в Светлую среду.
– Всем миром резали, ваше благородие. Минька выжигал. Вы к нам теперь ходить не станете, так хоть ложкой нас помяните.
– Буду есть ею печёнку, – пообещал я, и Федот у него за спиной захохотал первым.
Никитин увёл их к слободе, а я долго стоял у ворот с ложкой в руке. Осенью Сверчков записал их в покойники, а нынче каждого из двадцати ждала своя рота, и учить её станет он сам. Дальше они пойдут своей дорогой, а меня ждала больница.
* * *
Слово, данное Аксинье, я сдержал ещё в Фомину неделю. Она, бывшая моя больная, а теперь сиделка у Мейера, привела ко мне в Мариинскую двух вдов из графского дома призрения, сказав надзирательнице, что ведёт их к обедне. У обеих шея под кадыком была полной и гудела у меня под пальцами, как гудела зимой у самой Аксиньи, и обеим я начал давать иод в молоке, по капле.
Дней через шесть у старшей, Фёклы, потекло из носа и по щекам пошли мелкие красные прыщики. Иод начал копиться в ней сверх меры, я убавил ей капли вдвое, и прыщики сошли за три дня.
Записку от Хотяинцевой мне принесли в понедельник, двадцать седьмого, надушенную, как всегда.
«Граф Зарайский который день ездит к государыне Марии Фёдоровне. Говорят у неё о вдовах его дома и о каком-то вашем яде. Берегитесь, сударь. А. Х.»
Мавра Лукинична, та самая надзирательница, что запирала Аксинью в чулан, считать, выходит, умела тоже, и Фёклины прыщики граф уже записал мне в долг. Тетрадь, где у меня стояла каждая капля, отданная обеим вдовам, я с того дня носил во внутреннем кармане сюртука.
* * *
В среду, двадцать девятого апреля, Виллие повёз меня в Зимний дворец. Всю дорогу по набережной он молчал, глядя из окна кареты на Неву, по которой ещё шёл последний ладожский лёд.
Перед кабинетом государя, у окна приёмной, я увидел графа Зарайского с папкой под мышкой. Перчатки на нём были новые, серые, и ждал он, как шепнул мне Виллие, своей очереди к государю, с ответом на аракчеевские вопросы о подрядах.
– Любопытно, Михаил Алексеевич. Государыня Мария Фёдоровна тоже желает вас нынче видеть. Я ей обещал, что вы во дворце. Вдовы мои о вас очень тревожатся.
– Передайте государыне, что приду, – ответил я.
Камер-лакей распахнул двери кабинета и назвал моё имя.
Государь стоял у стола, и веки у него, красные ещё на заставе, за три недели припухли, а под глазами залегли круги, какие я видел только у сиделок после ночи над тяжёлым больным. Рядом с ним держал бумаги Аракчеев, сутулый и длинношеий.
Наставление государь читал при мне стоя, водя пальцем по строкам и чуть щурясь, как щурятся близорукие, а потом обмакнул перо и написал поперёк первого листа «Быть по сему».
– На заставе вы могли сказать «проказа», Салтыков. Граф бы не оправился.
– Мог, государь.
– Отчего же не сказали?
– Оттого что проказы у него нет.
– Так просто мне при дворе отвечают нечасто. – Государь посыпал подпись песком.
Аракчеев доложил при мне, что Сысоев показывает на Ипата, а Ипат молчит третью неделю и молчать, похоже, собирается до Покрова.
В эту минуту отворилась боковая дверь, та, что вела во внутренние покои, и в кабинет вошла государыня Елизавета Алексеевна. Узнал я её сразу, по портретам из своего века, белокурую, с большими светлыми глазами. Только на портретах она улыбалась, а нынче лицо у неё было белым от бессонницы.
На руках у неё плакала девочка лет полутора, в белой рубашке до пят, с мокрыми от слёз кудрями. Плакала она хрипло, с подвыванием, голосом, который сел, как садится он у детей после многих часов крика. За государыней вошёл господин в чёрном, с пузырьком в руке, и Виллие возле меня чуть выпрямился.
– Она зовёт вас, – сказала государыня по-французски, и голос у неё сорвался. – Со мной она больше не засыпает.
Государь шагнул к ней, взял дочь на руки и прижал к плечу. Девочка всхлипнула ещё раз и затихла, уткнувшись ему в воротник, и лицом она была повёрнута ко мне. Тут я увидел её левое ухо.
Ухо стояло торчком, отжатое от головы вперёд и книзу, и складки за ним не было вовсе. Её затянуло припухлостью до самого края тёмного кружка, наклеенного девочке за ухом, и кожа вокруг кружка натянулась и блестела. Кружок этот, понял я, был шпанской мушкой, такие в Петербурге ставят за уши половине младенцев, когда у них режутся зубы. Рукав мундира задел ей ухо, и девочка вскрикнула так, что государыня вздрогнула всем телом.
– Что скажете, Крейтон? – спросил государь, не оборачиваясь.
Лейб-медика Крейтона, сухого и длинного шотландца, я до сих пор видел лишь издали.
– Глазные зубы, государь, – ответил Крейтон по-французски. – Глазные режутся у всех тяжелее прочих. Мушка оттянет жар от головы, а на ночь мы дадим ей капель, и она уснёт.
Мушка жжёт одну кожу, и ухо от неё вперёд не выпирает. Отжимает его гной, который давно стоит под кожей, на самой кости, и у младенцев я на своём веку видел это столько раз, что узнал бы с порога.
Антрит, назвал бы я это там. Кость за ухом у младенца тонкая, в яичную скорлупу, и гной, которому из уха больше некуда деться, проедает её и ищет выхода. Наружу, под кожу, он уже вышел. Следующая дорога у него одна, внутрь, к оболочкам мозга, и тогда счёт пойдёт на часы.
А капли у Крейтона, я не сомневался, были опийные, других на ночь младенцам здесь не дают. Опий у детей гасит дыхание, и уснёт эта девочка нынче крепко, так крепко, что до утра никто не заметит, когда она перестанет просыпаться.
– Лизинька, – шепнула государыня и погладила дочь по мокрым кудрям.
И тогда я вспомнил, откуда знаю эту девочку.
В своём веке я однажды зашёл в Лавру, в ту самую Благовещенскую церковь, где неделю назад Дятлов докладывал Суворову про богадельню. Неподалёку от Суворова там лежали под одинаковыми плитами две маленькие дочери Александра Первого, и экскурсовод, пожилая женщина в вязаной кофте, рассказывала нам, что младшая, Елизавета, не дожила до мая всего одного дня.
Государь, когда лекарь стал утешать его и говорить, что государыня ещё молода, ответил ему, по её словам, одной фразой. «Нет, друг мой, Бог не любит моих детей».
Нынче было двадцать девятое апреля, и до мая этой девочке оставались одни сутки.
Государь, всё ещё держа дочь у плеча, повернулся к внутренней двери, и государыня пошла за ним, шепча девочке что-то по-немецки. Я шагнул следом.
– Государь! Позвольте мне взглянуть на великую княжну.
Говорил я громко, только стоял я у него слева, а левым ухом государь слышал плохо ещё с юности, с гатчинских стрельб. Он не обернулся. Зато Крейтон услышал и, посмотрев на меня долгим взглядом поверх своего пузырька, пропустил государя с государыней в дверь и закрыл её за ними сам, мягко, на хорошо смазанных петлях.
Аракчеев смотрел на меня от стола, и по его лицу я понял, что второй раз рта мне в этом кабинете раскрыть не дадут. Виллие тронул меня за локоть.
– Не здесь, господин Салтыков, – сказал он одними губами. – Великую княжну с зимы лечит Крейтон, и государь верит ему, как себе.
В приёмной нас ждал камер-лакей в красной ливрее с орлами на галуне.
– Её величество государыня императрица Мария Фёдоровна изволит требовать к себе лекаря Салтыкова. Немедля.
Граф Зарайский так и не отошёл от окна и разглаживал на левой руке новую перчатку. Встретив мой взгляд, он чуть наклонил голову, и губы его сложились в слово, которое я узнал бы теперь и через всю Неву.
Вдовствующая государыня приходилась этой девочке бабкой. Одна она во всём дворце могла бы велеть Крейтону пустить меня в детскую, и к ней же который день ездил граф с Фёклиными прыщиками и с моим неведомым ядом. Что она думает теперь о лекаре Салтыкове, угадать мне было нетрудно.
Пузырёк свой Крейтон откроет к ночи, и до этой ночи мне надо было попасть в детскую. А дорога туда шла теперь через графа Зарайского.
Он будет мне мешать.
А даже если я смогу обойти все его помехи, мне предстоит нечто непростое.
Я могу изменить историю и спасти дочь государя. Но если мне это не удастся…
Если я допущу хоть одну ошибку, то смерть девочки повесят на меня.
Что ж… Но решение уже принято. Я обязан рискнуть!
От авторов:
Любезные читатели! Низкий вам поклон за то, что разделяете с нами сию историю и не оставляете героев своим участием. Ваша поддержка для нас – лучшая награда. Продолжение записок господина Салтыкова и развязку нынешнего дела извольте искать по ссылке ниже:
/reader/679985/6558932




























