444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Молотов » Второй шанс для Лекаря. Том 9 (СИ) » Текст книги (страница 16)
Второй шанс для Лекаря. Том 9 (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 06:00

Текст книги "Второй шанс для Лекаря. Том 9 (СИ)"


Автор книги: Виктор Молотов


Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16

Болезнь эту в моём веке называли диффузным токсическим зобом, а в разговоре чаще Базедовой болезнью. Ирландцу Грейвсу, чьим именем её назовут англичане, сейчас было одиннадцать лет, немцу Базедову восемь, и до книг, где их имена поставят рядом, оставалось ещё лет тридцать. Я же за прежнюю свою жизнь перевидал таких больных десятки и узнавал их с порога.

Щитовидная железа, что сидит у человека на горле под кадыком, вдруг начинает гнать в кровь свой сок сверх всякой меры, и тело горит день и ночь, как печь с открытой вьюшкой. Сердце у такого больного колотится даже во сне, руки дрожат, на морозе его прошибает пот, и ест он за троих, а всё равно тает. Глаза у него лезут вперёд и смотрят не мигая, с той самой белой полосой над радужкой, которую я заметил у Аксиньи с первого взгляда. Хлеб с кухни она таскала оттуда же. Голод грыз её изнутри, и никакая миска его не утоляла.

– Железа у неё на горле разыгралась, Карл Фёдорович, – ответил я Мейеру. – Вот здесь, под кадыком. Анатомы зовут её щитовидной.

– Glandula thyreoidea. – Мейер сдвинул очки на лоб. – Знаю такую, голубчик. Только на что она человеку, не знает никто.

– Она у человека вроде вьюшки в печи. Пока прикрыта, тело греется ровно. А у Аксиньи вьюшку сорвало, и печь топится день и ночь, сколько дров ни подкладывай. Оттого ей жарко в мороз, оттого сердце скачет и руки трясутся.

– Так я не порченая, барин? – спросила Аксинья с койки.

– Не порченая. Больная, а больных лечат.

Сиделке я велел кормить её пять раз на дню, мясом, молоком и хлебом, сколько попросит, койку отодвинуть от печи и окна не закрывать. Кологривов, старейший лекарь нашей больницы, всё это время стоял в дверях и слушал, а тут вошёл и встал у койки.

– Воля ваша, сударь, а сердце у неё скачет оттого, что крови в ней лишку, – сказал он. – Отворить жилу, унции четыре, не больше, и сердцу сразу станет легче.

– Малое кровопускание, голубчик, – осторожно поддержал его Мейер. – В Вене при сердцебиениях…

– Да сколько ж можно, господа!

Сказал я это громче, чем хотел, и сиделка у окна выронила полотенце. Только остановиться я уже не мог.

– Который год я воюю с этим ланцетом, а вы всё продолжаете со мной спорить! Ну разве ж я вас хоть раз обманывал? Ефрем Данилыч, ваш собственный напор я держу корнем и травой, и который месяц вы ходите по палатам на своих ногах. Много я вам за это время крови пустил?

– Ни капли, – буркнул Кологривов.

– Вы мои листы читали сами, – повернулся я к Мейеру. – У кого по весне выживает больше, у меня или у тех, кто держит ланцет наготове?

– У вас, голубчик, – признал Мейер.

– Кровь у неё сейчас вроде воды в котле, под которым развели слишком большой огонь. Отольёте воду, и огня от этого меньше не станет. Сердце погонит остаток ещё быстрее и к ночи сорвётся вскачь так, что его уже никто не удержит.

Кологривов посмотрел на Аксинью, потом на меня и потёр седую щёку.

– Не обманывали, – сказал он. – Ни разу, сударь. Оттого я на вас и злюсь. Ладно, ланцета своего у этой койки я доставать не стану. Да и у прочих теперь подумаю, прежде чем достать.

– А я и не спорил вовсе, – обиделся Мейер. – Я только сомнение высказал.

– Сомневайтесь на здоровье, Карл Фёдорович. Только жилу ей не трогайте.

Не успел я отойти от койки, как в коридоре застучали каблуки. В палату вошла дородная женщина в лисьем салопе, со связкой ключей у пояса, а за ней служитель, который, видно, не посмел её остановить. Аксинья вжалась в подушку, и пульс, который я как раз держал у неё на запястье, прыгнул у меня под пальцами.

– Мавра Лукинична, надзирательница дома призрения, – назвалась женщина и, не поклонившись, сунула Мейеру бумагу. – За вдовой Петровой. Велено вернуть в дом.

– Вчера вы сами просили её принять, сударыня, – удивился Мейер.

– Вчера просила, а нынче передумали.

– Кто передумал? – спросил я.

– Граф Леонтий Павлович. Вдова казённая, к дому приписана, и лечить её, сударь, есть кому и у нас.

– Кому? Тому, кто запирал её в чулан?

– Так она хлеб таскала! – Мавра Лукинична поджала губы. – Её не лечить, её сечь надо было, да граф милостив.

– Хлеб она таскала от болезни. Она голодала при полной миске, сударыня, и розгой такой голод не выбьешь. – Я встал так, чтобы загородить собой койку. – Вдова Петрова больна и останется здесь, покуда я не поставлю её на ноги.

– Больная в моём отделении, сударыня, – прибавил Мейер и вернул ей бумагу, даже не развернув. – Прошу.

– Его сиятельство узнает.

– Непременно узнает, – согласился я. – Передайте ему заодно, что больных в чулан не сажают.

Каблуки простучали по коридору обратно, и Аксинья вцепилась мне в рукав.

– Не отдадите, барин?

– Не отдам.

Ещё вчера дом призрения сам просил Мариинскую принять «одержимую», а нынче граф требовал её назад. Узнал он, выходит, к какому лекарю она попала, и вдова, которая видела его дом изнутри, понадобилась ему подальше от меня.

Пульс у неё улёгся только минут через десять, и то я насчитал сто двадцать восемь. Сердце, которое бьётся так день и ночь, долго не выдерживает, и знал я это лучше, чем мне хотелось бы.

Средство, что люди достанут из золы морской травы через три года, Аксинье требовалось сейчас. Зато мне было известно, где оно лежит уже нынче, в любой порядочной аптеке, под пылью и под чужим именем. Из Мариинской я поехал прямо на Мещанскую, к Лемке.

* * *

Адам Васильевич Лемке, стоял за прилавком сам. Что мне нужно, я сказал ему прямо с порога, и он снял очки.

– Spongia usta? – переспросил он. – Жжёная губка? От зоба?

– От зоба.

– Фунта два найдётся, с прошлого века стоит. – Лемке пожал плечами. – Только её, герр Салтыков, старухи пьют. Вы же сами над такими снадобьями смеётесь.

– Над этим не смеюсь. Старухи знают, что губка помогает, только не знают отчего. А я знаю.

– Отчего же?

– В морской губке сидит одно вещество, и в морской траве тоже. Железа на горле им питается, и если дать его вдоволь, она на время смиряется. Только в губке его щепоть, да и то пополам с углём и солью. Надо выгнать его чистым.

– Как?

– Так же, как мы с вами гнали хлор для белильной извести. Помните? Купоросное масло и чёрный марганец. Только вместо соли нальём в реторту рассол из губки.

– Хлор ваш вышел зелёный и душил так, что я до сих пор помню. – Лемке надел очки обратно. – А тут что выйдет?

– Фиолетовый пар. Тоже ядовитый, так что окно откроем загодя.

Губку мы вываривали в котле с полудня, и чёрная гуща долго не отдавала воде своё. Отвар я процедил через холст, потом через бумагу и поставил выпаривать в широкой фарфоровой чашке. К ночи по краям полезла белая соль, обыкновенная, морская, Лемке выбирал её ложкой, и на дне оставалось всё меньше густого бурого рассола. В нём-то и сидело то, что мне было нужно.

Около полуночи рассол пошёл в реторту, на горсть чёрного марганца. Горлышко её я опустил в колбу, обложенную снегом с подоконника, Лемке тонкой струйкой влил купоросного масла, и я сам подставил под реторту спиртовую лампу.

Сперва в реторте только зашипело. Потом над рассолом поднялся густой пар цвета фиалки на просвет и медленно пополз по стеклу к горлышку. На холодных стенках колбы он оседал крошечными чешуйками, чёрными, с металлическим блеском, и чешуек этих становилось у меня на глазах всё больше.

– Mein Gott, – прошептал Лемке. – Veilchenblau…

– Иод, – сказал я. – По-гречески «фиалковый». Так его и назовём.

– Jod, – повторил Лемке по-своему и закашлялся.

Окно я распахнул настежь, и мороз ворвался в аптеку белым паром. В Париже это вещество найдёт в одиннадцатом году селитровар Куртуа, случайно, когда перельёт купоросного масла в золу морской травы, а имя ему дадут двумя годами позже, и будет оно то же самое. Мы с Лемке нашли его нарочно, «на коленке», как скажут лет через двести, в аптеке на Мещанской, в ночь на субботу.

Лемке всё не верил своим глазам, и я его понимал. Он сварил на спиртовке ложку крахмального клейстера и бросил туда крупинку из колбы. Клейстер посинел, как чернила, сразу и весь.

– Пить его так нельзя, – сказал я, когда Лемке отдышался. – В воде он не тает. Зато тает в том самом рассоле, из которого вышел.

Щепоть чешуек я растворил в остатке рассола, и вышли тёмно-бурые капли.

– Аксинье по три капли в молоке, утром, в обед и на ночь, – распорядился я. – А остальное разведём в винном спирте.

– Зачем в спирте?

– Для ран. Известь чистит руки, а этот рыжий спирт вычистит рану. Смажешь края перед швом, и гноиться она будет куда реже.

К рассвету из двух фунтов губки у нас вышло меньше золотника чёрных чешуек. Лемке взвесил их на аптечных весах и вздохнул, а я уже знал, что он скажет.

– Губку везут из Леванта, герр Салтыков. С турками война, с англичанами тоже. Другой такой банки вы в Петербурге не сыщете.

– Тогда возьмём морскую траву. Ваши архангельские купцы, что возят нам тресковый жир, пусть привезут сушёной морской капусты, какую едят поморы.

– Раньше лета не привезут.

– Значит, к лету. А до лета обойдём все немецкие аптеки и выберем губку, сколько есть.

– Это надо писать, – сказал Лемке, глядя на колбу. – В Берлин, в журнал! Новое вещество, вы понимаете? Об этом заговорят…

– Напишем, – пообещал я. – Сперва пусть Аксинья уснёт.

Капли я увёз в Мариинскую к утреннему обходу, и первую ложку молока Аксинья выпила при мне, морщась от ржавого вкуса.

* * *

Старик Пантелей прожил у нас неделю, и за эту неделю мой дом на Кирочной узнал, что такое графская выучка. Гостей старик объявлял так, как объявляли их у графа, через три залы, хотя зала у нас была одна, а передняя тесная. За обедом он стоял у меня за стулом и садиться отказывался наотрез, а Настю упорно звал «ваше сиятельство».

– Я не сиятельство, Пантелей, – смеялась Настя. – Я Анастасия Петровна.

– Слушаю, ваше сиятельство, – кланялся старик.

В среду он объявил моего брата.

– Господин Салтыков, Андрей Алексеевич! – прогремело в передней так, что Устинья на кухне уронила половник.

Андрей, вошедший следом, долго стряхивал снег с воротника.

– У графа он, видно, через три залы кричал, – сказал он наконец.

Шутил мой старший брат редко, раза два в год, и эту шутку я запомнил. Купчую на Пантелея он выправил за три дня, вольную обещал к Пасхе, а уходя, уже в шубе, сказал вполголоса, что министр спрашивал его, не хочет ли он во Владимир, губернским прокурором.

– И что ты ответил? – спросил я.

– Что подумаю. У нас в министерстве это значит нет. Пока.

Вечером я усадил Пантелея к столу.

– Налей-ка мне чаю.

Чашка у него в руке зазвенела о блюдце, ещё не доехав до самовара, и половину он расплескал мне на скатерть. Старик побелел так же, как тогда у графа.

– Вытяни руки, – велел я. – Теперь пальцем до носа. Медленно.

Палец дрожал мелко и ровно, а у самого носа заходил сильнее. Голова у старика тоже чуть кивала, и сам он этого, по-моему, не замечал.

– У отца твоего руки тряслись?

– Было, барин. И у деда. Деда за это из буфетчиков в конюхи перевели.

– А после рюмки?

Пантелей покраснел до корней седых волос.

– После рюмки рука как новая, – признался он шёпотом. – Его сиятельство за это меня и гнал. Думал, пью.

В моём веке это называли эссенциальным тремором, дрожью наследственной и для жизни не опасной. Таблетки от неё были, а здесь у меня таблеток не было, и вина старику я прописывать не собирался. Тяжёлую руку дрожь качает меньше, чем лёгкую, и на этом я решил сыграть.

– Свинцовой дроби фунт, – сказал я Насте. – И кожаный обшлаг, чтобы застёгивался на запястье.

– Дробь-то зачем?

– Чтобы рука стала тяжелее.

Шить Настя вызвалась сама, Дуняша держала ей свечу, и к ночи мне принесли обшлаг, тугой и тяжёлый, с медной пряжкой.

Наутро Пантелей застегнул его на правой руке, прижал, как я велел, локоть к боку и взял чайник обеими руками. Вся людская стояла в дверях, Мартын даже шапку снял. Чашку старик налил до краёв и не пролил ни капли.

Потом он поставил чайник, повернулся ко мне и потянулся к моей руке. У крепостных так было заведено испокон веку, и в графском доме, надо думать, руку целовали за всякую милость. Только в моём доме этого не делал никто, с первого дня, и руку я убрал раньше, чем старик успел наклониться.

– Это лишнее, Пантелей. Лучше налей барыне.

– Слушаю, ваше сиятельство, – сказал старик Насте, и слёзы у него текли прямо в бороду.

Вечером он сам постучал ко мне в кабинет.

– Грех на хозяина говорить, барин, – начал он, глядя в пол.

– Он тебе больше не хозяин.

– И то верно. – Старик помолчал. – Про ваше пари с графом, барин, вся людская толкует. Так вы знайте. Граф пари не проигрывает. Сорок лет я при нём, и ни разу такого не видал. Ежели он ставит при людях, стало быть, уже знает, чем кончится.

Пари, которое граф объявил у себя в гостиной, я до этой минуты считал своей победой. Выходило, что граф его уже выиграл, только я пока не видел как.

* * *

К Сретенью пациентка Аксинья спала по ночам. Пульс ей Гришка, который с зимы учился у Терентия в Мариинской, считал при мне по часам и записывал мелом на дощечке у койки, и цифры на этой дощечке ползли вниз, со ста тридцати двух до девяноста шести. Окно закрыли на десятый день, а к Масленой она прибавила пять фунтов, перестала теребить одеяло и начала шутить.

В понедельник, в первый день Масленой, у её койки остановился Кологривов.

– Простите меня, батюшка, – сказала ему Аксинья. – Я вас в первый день старым ежом обозвала. При всех.

– Ёж и есть, – проворчал Кологривов. – Колюсь. – Он покосился на дощечку. – Девяносто шесть, сударь?

– Девяносто шесть.

– Иод ваш, значит. – Старик покачал головой. – А мой учитель губкой зоб лечил всю жизнь и сам не знал, что лечит.

– А глаза мои, барин? – спросила Аксинья. – Бабы в доме говорили, я ими сглазить могу.

– Глаза такими и останутся, может, на годы, – ответил я. – Зато сердце своё ты теперь слышать перестанешь.

Знал я и другое. Через месяц, а то и раньше, железа привыкнет к иоду и снова возьмётся за своё, и тогда мне придётся думать дальше. Только месяц у Аксиньи теперь был, и за этот месяц она должна была окрепнуть.

Пильщика с Выборгской стороны, распоровшего себе ладонь, я шил в пятницу, и края раны перед швом смазал рыжим иодным спиртом. Кологривов тогда хмыкнул и отвернулся, а нынче сам размотал повязку. Шов лежал сухой и чистый, кожа у стежков едва розовела, и гноя не было ни капли.

– Мажете, как маляр забор, сударь, – проворчал Кологривов. – А гноя нет. Пузырёк мне дадите?

– Дам. Только мажьте края, в саму рану его лить нельзя.

Числа Робеку я отнёс в тот же день, как и обещал, к Масленой. Робек, наш главный лекарь, читал два моих листа, водя пальцем по строкам. На первом стояли раны за декабрь, при старом порядке, на втором за четыре недели с тех пор, как у дверей мужской палаты повесили кран. В декабре из сорока ран у нас гноилась каждая третья, а с краном каждая девятая.

– Это я пошлю в Опекунский совет, – сказал Робек и сложил листы вчетверо. – Его сиятельство считает, во что ему обходится ваша растирка. Пусть сосчитает заодно, во что обходились похороны.

* * *

Цесаревич Константин Павлович, брат государя, приехал в слободу в широкий четверг ещё затемно, верхом на сером жеребце, и по его лицу я сразу увидел, что спуску нам не будет. Двадцать вёрст в полной амуниции он обещал провести моих рекрутов сам ещё осенью, и отстань хоть один, мою, как он выражался, богадельню разогнали бы к вечеру.

– Слыхали, лекарь? – Он придержал жеребца прямо передо мной. – В воскресенье наши перешли шведскую границу. Войны не объявляли, Буксгевден пошёл по снегу, и шведы бегут.

– Дай Бог, чтобы бежали и дальше.

– Бог даст. А вы тут, говорят, блины печёте.

Война – это прежде всего подряды, сказал при мне граф Зарайский у себя за обедом. Подряды у него, выходит, начались в воскресенье.

Зарабатывает он на войнах. И мне это не нравится.

Я получаю гроши за лечение людей, а он наживается на их смертях. Как иначе к этому относиться? И дело ведь даже не в деньгах.

Дело в том, что мы занимаемся кардинально разными вещами.

Ранец цесаревич велел развязать у Федота, крайнего в строю. Видно, ждал, что своим дохлякам я облегчил ношу. Ранец оказался полон по уставу, а поверх рубах лежал свёрток в чистом полотенце, и маслом от него пахло на всю слободу.

– Блины, – ответил Федот, вытянувшись. – Солдатке обещал, на Масленую. За зуб.

– За какой зуб?

– За мой. Она его заговаривала, а барин пломбу ставил.

Великий князь посмотрел на Федота, потом на меня, и угол рта у него дёрнулся.

– Сам и понесёшь, – решил он. – Двадцать вёрст. Лишний фунт тебе за обещание.

Повёл он нас по Шлиссельбургскому тракту, до поворотного столба и назад, и ехал рядом со строем сам, не обгоняя и не отставая. Тракт в широкий четверг гулял вовсю. Навстречу летели расписные сани с бубенцами, у заставы торговали сбитнем и горячими блинами, с ледяных гор на Неве визжали девки, а какой-то купец в бобровой шапке встал в санях и долго махал нам вслед штофом. Минька затянул песню ещё у заставы, рекруты подхватили, и под песню первые десять вёрст я прошёл рядом с ними, не заметив.

У поворотного столба цесаревич дал привал. Дятлов развёл людей по местам так, что мне не пришлось сказать ни слова, и рекруты переобулись в сухие онучи, хлебнули тёплого сбитня из фляг и снова встали в строй раньше, чем вышло время. Цесаревич смотрел на это с седла, сдвинув брови, и молчал.

На семнадцатой версте я увидел, что Минька посерел. Ноги он ещё переставлял, только ружьё у него на плече начало клониться, и песня, которую он вёл всю дорогу, оборвалась на полуслове.

Антип, самый рослый из моих, шагал за ним. Он молча снял с Миньки ружьё, вскинул себе на другое плечо и пошёл дальше с двумя, а я сунул Миньке в рот кусок сахару из кармана.

Цесаревич подъехал к Антипу вплотную.

– Чужое ружьё несёшь?

– Так про ружья, ваше высочество, вы ничего не сказывали, – ответил Антип, не сбиваясь с шага. – Сказывали, чтобы люди не отставали.

Константин Павлович хмыкнул, придержал жеребца и до самой слободы ехал позади строя. Я видел, как он смотрит Антипу в спину.

В слободу мы вошли перед обедом. Акулина, солдатка из-за полковой бани, ждала моих рекрутов у ворот со сбитнем, в праздничном платке, и Федот, едва Дятлов скомандовал «вольно», вывалил ей в руки свой свёрток.

– Сколько унесёшь, говорил? – Акулина прижала свёрток к груди. – Так я и унесу!

Строй цесаревич сосчитал сам, тыча пальцем в каждого.

– Двадцать, – сказал он. – Богадельню вашу не разгоню, лекарь. До Пасхи.

Ответить я не успел. К воротам слободы подкатила карета на полозьях, с гранатовыми ливреями на запятках, и из неё неторопливо вышел граф Зарайский, который ведал Комиссариатом и обувал всю армию. Высокий и сухой, в тонких серых перчатках, он поклонился цесаревичу, а мне только кивнул.

– Двадцать из двадцати, – проговорил он тихо. – Любопытно.

Минька в эту минуту качнулся в строю и ухватился за плечо Савки, и я заметил, каким взглядом проводил его граф. Так смотрят на треснувшую тарелку.

– Этого, по-моему, в гарнизон, – заметил он цесаревичу. – Гвардии слабые ни к чему.

– Дошёл, значит, гвардеец, – отрезал великий князь. – Не вам, граф, моих солдат считать.

Граф улыбнулся одними губами и опустил светлые глаза на ноги рекрутов.

– Сапоги у них, однако, не по форме. Гренадеры на Святой пойдут перед государем в казённых, а эти в частных, от какого-то кожевника. Государь спросит, отчего гвардия обута вразнобой.

Цесаревич побагровел, глядя на сапоги моих рекрутов, и я понял, что спорить он сейчас станет с одним мной.

– Что за сапоги, лекарь?

– По ноге, ваше высочество. На две колодки, правую и левую. В казённых, что шьют на одну колодку, у меня осенью полкоманды хромало.

– Швальня сошьёт им казённые по мерке, на две колодки, – сказал граф. – Я распорядился ещё в понедельник. Мерку снимут завтра.

– Слышали? – Цесаревич хлопнул перчаткой по ладони. – По мерке. Чего вам ещё?

– Времени. Новый сапог надо разносить, а гренадеры свои носят с января.

– Швальня нынче шьёт на всю гвардию, к смотру, – мягко ответил граф. – Раньше Вербного не поспеет.

– Значит, к Вербному. За неделю разносят. – Константин Павлович развернул жеребца. – На Святой все в казённом, и точка.

– Любопытно будет посмотреть, господин Салтыков, – сказал мне граф на прощание и сел в карету.

Дятлов сплюнул в снег, когда карета скрылась за углом, и я его понял. Дело было вовсе не в форме. Сапоги моим рекрутам шил кожевник вдовы Веженской, тот самый честный мастер, которого Пестерев с графской помощью оттёр от казённых подрядов. Приди мои на Святой первыми, государь спросил бы, чьи на них сапоги, и кто-нибудь непременно назвал бы ему этого мастера.

Распорядился граф ещё в понедельник, когда не знал даже, дойдут ли мои двадцать вёрст. Считал он наперёд, как и говорил Пантелей. И теперь на Святой неделе мои двадцать пойдут сорок вёрст в сапогах, сшитых по графскому слову и полученных за неделю до забега, а что окажется у этих сапог внутри подошвы, знал один граф. Отменить этого я не мог, по крайней мере сегодня.

* * *

В Прощёное воскресенье Настя пришла ко мне в кабинет ещё до обедни и поклонилась в пояс.

– Простите меня, Михайло Алексеевич, ежели чем обидела.

– Бог простит. – Я встал и поклонился ей так же. – И вы меня простите.

– А вас-то за что?

– За двести рублей. Я взял их из хозяйственных денег на Пантелея и вас не спросил.

– Это я вам простила в тот день, когда он налил мне чаю и не пролил, – засмеялась Настя.

После обедни прощения у нас просила вся людская. Шли по старшинству в доме, и первым, звякнув очаковской медалью, опустился на колени Касьян, наш истопник, за ним Мартын, Устинья, Дуняша и Гришка. Всякому мы с Настей отвечали, как положено, «Бог простит, и вы нас простите», и всякому я кланялся в ответ.

Пантелей подошёл последним, опустился на колени и, когда я поклонился ему в ответ, так и остался стоять на коленях, глядя на меня снизу.

– Сорок лет я у графа прощения просил, барин, – выговорил он. – А граф у нас ни разу. Принимал поклоны да шёл к обеду.

К вечеру Устинья выскоблила песком все горшки и сковороды, Касьян вынес на мороз масленичные остатки, и в доме у меня запахло щёлоком и мытыми полами, как пахнет только перед постом.

Никитин пришёл, когда уже звонили к вечерне. Мой первый ученик, который вёл теперь гренадер Голенищева по моим листам, поклонился Насте, потом мне, попросил прощения, как положено, и чаю я налил ему сам.

– Бог простит, Алексей. Мне тебя прощать не за что. Мои двадцать в четверг дошли все, слыхал?

– Весь полк про то слыхал, и про блины тоже.

Он улыбнулся, только улыбка вышла короткой. Чай он взял, а пить не стал, глядел в чашку, и пальцы его мяли бахрому на скатерти. Так он мялся ещё в Мариинской у постели больного, когда родне надо было сказать дурное, и повадку эту я узнал сразу.

– Говори, – сказал я.

Никитин отставил чашку.

– Я ведь вас обогнать хочу, Михайло Алексеевич. Честно, по вашим же листам, чтобы на сороковой версте мои гренадеры пришли первыми, а вы мне потом сами руку пожали. – Он поднял на меня глаза. – Только боюсь, ваши на Святой проиграют. И проиграют они не моим гренадерам. Беда вас ждёт, господин Салтыков. Потому я и пришёл…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю