355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Кузнецов » Сергей Есенин. Казнь после убийства » Текст книги (страница 7)
Сергей Есенин. Казнь после убийства
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 13:11

Текст книги "Сергей Есенин. Казнь после убийства"


Автор книги: Виктор Кузнецов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Строго секретно

3/ХII 1931.

Посылается кому на согласование: т. Постышеву [П. П.], партконтроль. т. Ежову [П. И.], в дело [69]69
  Там же, л. 84.


[Закрыть]
.

Далее следовала краткая выписка из истории устиновской тяжбы. Неизвестно, чем закончилась его война. Скорей всего, поражением. Ведь в «ежовые рукавицы» попадали многие прелюбопытные бумаги, о которых заявители не хотели бы вспоминать. Могли всплыть и материалы о том, какие личные поручения Троцкого выполнял автор книжечки «Трибун революции». По слухам, Жорж все-таки собирался раскрыть тайну «Англетера». Литератор Н. Г. Юсов по этому поводу недавно сообщил: «Я был знаком с Долговым, который встречался с Вержбицким (Николаем Константиновичем, приятелем поэта, автором воспоминаний о нем. – В.К.). Последний утверждает, что ой пришел к Устинову с требованием рассказать, что же случилось с Есениным. Тот попросил прийти на следующий день. Но на другой день выяснилось, что Устинов повесился» [70]70
  Смерть Сергея Есенина: Документы, факты, версии. М.: Наследие, 1996. С. 16.


[Закрыть]
. Неужели его замучила совесть? В такой конец трудно поверить – не та закалка. Вспомним, как он бравировал своим аморализмом. Скорей всего, его повести: он слишком много знал/Если следственное дело о его смерти не уничтожено и когда-нибудь обнаружится, оно прояснит, что в действительности произошло в квартире № 16 дома № 3 по Большой Ширяевской улице (Сокольники).

14 декабря 1932 года «Известия» сообщили: «Оргкомитет Союза советских писателей СССР с прискорбием извещает о безвременной кончине советского писателя Георгия Феофановича Устинова. Кремация 14 декабря, в 4 часа дня». Газета не назвала даже дня его смерти, не упомянула о месте его последней работы, сославшись на находившийся в эмбриональном состоянии писательский оргкомитет, возглавляемый Иваном Тройским, осведомителем НКВД, доверенным лицом Сталина. Заметьте, тело сожгли в день публикации извещения – кто-то явно торопился побыстрей «закрыть дело».

Семь лет Устинов скрывал правду о трагедии в «Англетере» – так и не раскаялся.

Глава 8. Лжесвидетели

Продолжаем наше независимое расследование, продираясь через лживые «мемории», атрофированную память современников, патологически-трусливое поведение многих нынешних архивистов, для которых имя Есенина – пустой звук. В орбиту нашего внимания попадут лица, якобы встречавшиеся с Есениным в 5-м номере, и те, кто вольно или невольно содействовал сокрытию злодеяния. Свою грязную лепту в создание мифа о проживании Есенина в «Англетере» внес первым Д. С. Ушаков, как на знакомца поэта указал Устинов в показаниях милиции: «Вчера, 27 декабря, мы с женой, тт. Эрлих и Ушаков, живущие в этой же гостинице, просидели у Есенина часов с 2-х до 5–6 часов вечера».

Проверено: в 1924 году Ушаков являлся техническим секретарем в редакции «Красного мира» (Кострома), где также печатал заметки о красноармейских буднях.

Вряд ли он привлек бы наше внимание, если бы не две его статьи о горестном событии в Ленинграде. «Мне, остановившемуся в той же гостинице, – пишет Дмитрий Ушаков, – пришлось быть свидетелем его (Есенина. – В. К.) последних дней» («Северная правда», 1926,6 января). И далее набор «фактов», представлявших поэта в самом неприглядном свете (упадничество, психическое расстройство и т. д.). Подобными публикациями в те дни были полны все газеты.

«Воспоминания» Ушакова появились и в костромском журнале «Ледокол» (1925, № 11/12). Они дополнены небезобидными фантазиями (о них ниже), раскрывающими лицо «очевидца», нога которого не ступала в печально известный дом. В списках его жильцов имя этого военкора отсутствует, а проживание без регистрации, «по блату», было там исключено.

«Англетер» – не обычный объект, а получекистский (на каждом этаже торчали так называемые дежурки, вахтенные посты ГПУ). В декабре 1925 года проходил напряженный XIV съезд РКП(б), и пропускной контроль мог быть ужесточен. Нам известно официальное отношение ленинградского ГПУ (октябрь 1925 года) в губернский отдел коммунального хозяйства (Губоткомхоз) с просьбой «поселить подателя сего». Уж если тайное ведомство соблюдало бюрократические правила, то что говорить о простых обывателях!

И все-таки Ушаков квартировал в «Англетере» (№ 201), но… не Дмитрий С. (отчество не установлено), а Алексей Алексеевич (р. 1890), который ничего общего с журналистикой не имел, а был архитектором.»

На след Д. С. Ушакова вывел зигзаг в биографии Г. Ф. Устинова. С сентября 1924 года по апрель 1925-го он служил в Костроме главой губернского Политпросвета и одновременно инспектором печати и зрелищ. Человек крутого и бескомпромиссного нрава, он, рассказывают, был лютым цензором (сказывалась московская выучка в Главлите, где он недолго работал). Военный журналист Ушаков не мог не знать Устинова. Возможно, их связи не ограничивались исполнением текущих профессиональных обязанностей…

Появление в «Ледоколе» «есенинской» статьи военкора из «Северной правды» объясняется тем, что Устинов был своим человеком в редакции журнала, печатал в нем плохонькие рассказики (1925, № 3,5 и др.). Вот откуда костромской след в «Англетере»!

Любопытно сравнить устиновские и ушаковские «воспоминания». Налицо целый ряд совпадений. Хотя бы один пример: «…Есенин начал сомневаться в себе, – пишет Устинов. – Стихи выходят – восемь строк, а дальше – стоп! – "Да что же я? Кончился, что ли?" И Есенин около двух лет пишет, отделывает, переделывает одно свое "коронное" стихотворение – "Черный человек"» («Красная газета», 1925,29 декабря).

В статье Ушакова: «Друзья поэта рассказывали, что он за последнее время стал явно сомневаться в своих силах. – "Напишу восемь строк, а дальше – стой. Неужели я уже человек конченый?"» (далее о «Черном человеке»). Ушаков слегка пересочинил Устинова. Не будем касаться содержательной стороны «воспоминаний». Хорошо известно: последние два года жизни Есенина были самыми плодотворными в его творчестве.

В «Северной правде» костромич не упоминает Жоржа, в «Ледоколе» ссылается на него как на друга поэта. В журнале проскальзывает информация, разоблачающая фальсификацию. «По словам приехавшей после его смерти в Ленинград его первой жены 3. Райх, – пишет военный журналист, – поэт незадолго перед этим лечился в одной из подмосковных психиатрических лечебниц, где признан был врачами психопатом». Во-первых, из дневника Корнея Чуковского мы знаем: Зинаида Райх (бывшая жена Есенина) вместе с Всеволодом Мейерхольдом прибыла в Ленинград не ранее 18 января 1926 года, когда «Ледокол» уже вышел, но даже если выпуск журнала задержался, Ушаков вряд ли мог знать такие подробности. Ссылка на Райх делалась для неосведомленных читателей. Напомним еще раз: затравленный поэт был вынужден спрятаться от суда в больнице. Еще одно сообщение Ушакова говорит о возможной его причастности к секретному ведомству. Он упоминает, что Есенин якобы грубо выгнал из 5-го номера поэта Ивана Приблудного за его строптивый характер. Тонко рассчитанный ход. Приблудный не мог возразить, так как с 1925 года сотрудничал с ГПУ; ссылаться на него можно было без опаски (позже он проболтался о своей тайной службе в «органах», за что жестоко поплатился).

Наконец, еще одна ошибка Ушакова. Он проявил излишнюю осведомленность, указав на заключение следователя, подтвердившего факт самоубийства Есенина. Во-первых, следователь Давид Ильич (Гилелевич) Бродский «делом Есенина» не занимался, во-вторых, вынесенное им формальное постановление на этот счет датируется 23 января 1926 года, в-третьих, откуда об этом мог знать Ушаков, если документ нигде не оглашался?

Теперь поговорим о Лазаре Бермане.

 
Солнце мира озаряло
Благодатные края.
Из сосцов твоих, бывало,
Била теплая струя.
Но пришла к тебе доярка…
 

и т. д.

Некоторые современные исследователи пытаются представить автора сих строк искусником поэтической формы, новатором-теоретиком в разработке «концепции реализма» (см.: Энциклопедический словарь «Русские писатели». Т. 1. М., 1989), что, кроме недоумения, ничего не вызывает. Уже в четырнадцать лет Лазарь (Зоря) определил для себя собственные законы лирики: «Стихотворения, передающие оттенки настроений, – это птицы с подрезанными крыльями, это облако, которое мгновенно сгоняется с души» (из письма от 14 июня 1908 года к А. Б. Сахарову). Подростку говорить такую нелепость простительно, он еще не читал Аристотеля, Гегеля, Белинского, которые думали о природе поэзии совсем обратное. Но Берман (по образованию юрист) в своих представлениях о художественном слове (да и жизни) так и остался навсегда умником-утилитаристом. Сердечно симпатизировавшая ему поэтесса Елизавета Полонская верно назвала его «пустяшным поэтом», увидев в его натуре «замедленные реакции» (из ее письма от 7 октября 1950 года).

Однако оставим лирику и вернемся к суровой прозе.

Лазарь Вульфович Берман всю свою сознательную жизнь пил «из сосцов» ЧК-ГПУ – НКВД. Стишки для него были лишь усладой амбиций и внешним антуражем его тайной работы, в которой он (как и В. И. Эрлих) находил свое истинное вдохновение. Наконец-то стало возможным представить его настоящий облик.

Справка из тайников Федеральной службы безопасности: «По материалам архивного уголовного дела за 1918 год проходит в качестве арестованного Берман Лазарь Васильевич. Освобожден из-под стражи по Постановлению Председателя ВЧК 29 ноября 1918 года за отсутствием достаточных оснований для предъявления обвинения в шпионаже».

Подумать только: сам всемогущий Дзержинский вмешивается в судьбу недавнего выпускника юридического факультета Петроградского университета! Не ошибемся, если скажем, что председатель ВЧК освободил Бермана не за его «гигантские образа» и невинность по части российских военных и прочих секретов, а по склонности последнего заглядывать в замочные скважины. Не с той-то поры Зоря превратился в профессионального осведомителя.

Вряд ли ошибемся, если предположим, что в 1921 году его «внедрили» секретарем Союза поэтов и он подслушивал и подглядывал за Блоком, Гумилевым и другими, выполняя роль провокатора.

Есениноведу Эдуарду Хлысталову удалось приоткрыть одну из темных завес в биографии Бермана. Приведем соответствующий абзац из его исследования: «Собирая материалыо "деле Таганцева, Гумилева и др.", я обратил внимание, что в эмиграции русские поэты считали гибель Гумилева делом провокатора и даже называли имена подозреваемых в этой провокации. И. Одоевцева вспоминала, что после ареста Гумилева к ней прибежал молодой поэт, состоявший в антисоветской организации, и просил совета, как ему себя вести дальше: то ли скрываться, то ли сдаваться. Этот человек, по словам Одоевцевой, поддерживал связь Гумилева со всей организацией. Фамилию его за давностью лет она не помнила, но профессионально запомнила строчки его стихов. Эти строчки принадлежали Лазарю Берману». Надо же: главный экзекутор Яков Агранов, справедливо изумляется Э. Хлысталов, «расширил» круг антисоветчиков, соратников профессора Таганцева, до 200 человек (!), а с Бермана даже ни один волосок не упал!

Прошло четыре года со дня расстрела Николая Гумилева; успокоившийся провокатор продолжал свою «культурную политику» – на сей раз его «объектом» стал Есенин, правда, роль Лазаря Вульфовича была теперь второстепенная и сводилась главным образом к созданию (вместе с другими «очевидцами») легенды о проживании «конфидента» (так он однажды назвал поэта) в «Англетере». К тому времени сексот ГПУ проживал в квартире № 18 по Саперному переулку, дом 14 – да как и с кем проживал! Об этом скажем подробнее.

В 1925 году Зоря, тогда официально сотрудник издательства «Прибой» и заведующий литературной частью «Красного галстука», занимал четыре комнаты общей площадью 76 квадратных метров (!); имел двадцатишестилетнюю прислугу Агафью Ивановну Михайлову (по тому бесприютному времени – прямо князь!). Правда, в той же квартире снимал комнатку студент Коммунистического университета им. Зиновьева двадцатитрехлетний Иван Игнатьевич Халтурин (псевдоним? Уж очень революционная фамилия), но, возможно, он не столько стеснял хозяина, сколько помогал ему… Неподалеку, в квартире № 9, расположился сотрудник «Красной газеты» Петр Ильич Коган-Сторицин (в апреле 1926 года, по данным домовой книги, ему было 49 лет), а поближе к Берману, в квартире № 12, жил-поживал уполномоченный экономического отдела ГПУ Гавриил Михелев Губельбанк. Очень удобно: и связь с «Красной газетой» имеется, и ситуация вокруг всегда известна (экономический отдел ГПУ, начальник Рапопорт, ведал гостиницами, в том числе и «Англетером»).

Многие соседи «нашего» литератора «военнослужащие». Но самая интересная соседка жила вместе с Губельбанком в квартире № 12. В домовой книге, составленной 15 апреля 1926 года для отчета фининспектору, она именована: «Каплан Фаня Ефимовна, 24 г., на иждивении мужа…» – есть и ее автограф. Супруг носительницы этой исторической фамилии – Иосиф Адамович Каштан, тридцати трех лет, крупный работник республиканского «Заготхоза» (служебный адрес: пр. Нахимсона, 14). Даже если эта Ф. Е. Каплан не «воскресшая» покусительница на жизнь В. И. Ленина (год рождения знаменитой эсерки обычно указывается 1890) – все равно чрезвычайно удивительное совпадение!

В целом домашняя компания Бермана лишний раз убеждает – перед нами ворон высокого полета. Кроме возможности через Губельбанка легко узнавать оперативную информацию об обстановке в «Англетере», стихотворец-сексот мог ее черпать из уст приятеля, также выпускника юридического факультета ЛГУ, делопроизводителя Треста коммунальных домов Бориса Иосифовича Пергамента (в современных справочниках его имя-псевдоним помечается – «М», но сие, так сказать, дело житейское и привычное). В прошлом Б. И. Пергамент секретарствовал в одном из уездов Смоленской губернии, в 1917 году был начальником канцелярии Красного Креста Царскосельского района; в июле 1922 года объявился в Петрограде, а до того три года служил в Красной Армии на административно-хозяйственных должностях (если верить его письменному заявлению). Пописывал стишки, в 1912 году выступил соавтором Бермана в Петербургском поэтическом сборнике «Пепел». Через руки Пергамента проходила вся гостиничная переписка, можно думать, и секретная, и он «по-дружески», видимо, сообщал необходимые сведения Берману. Пергамент был дошлым канцеляристом, его неоднократно приглашали в губисполком для наведения порядка в запутанных бумажных делах. В его осведомленности о текущей ситуации в «Англетере» можно не сомневаться.

В завершение нашего эскизного портрета Бермана («увальня», как сам он любил о себе говорить) набросаем еще несколько штрихов: мягкий, вкрадчивый, на людях манерно-деликатный, семейный заботник (двое детей), любитель собак, обожал Советскую власть, боготворил Ленина, годовщины смерти которого в семье отмечались как незабываемые памятные даты. Ну прямо копия Вольфа Эрлиха, но выделка (в отличие от симбирского провинциала) побогаче – столичная и, если вообще уместны сравнения в таких категориях, – подряннее.

Подробности о Бермане помогают опровергнуть его показание о якобы виденном им 27 декабря 1925 года пьяном Есенине в 5-м номере «Англетера». Слух этот передавался из уст в уста, многие современники и даже друзья поэта ему верили, в наши дни сие свидетельство так и остается веским аргументом защитников версии самоубийства.

Свои воспоминания («По следам Есенина») о «визите» в гостиницу Берман так и не напечатал (отпала необходимость), но нам удалось их разыскать (см. Приложения).

Восемь страничек машинописного текста не датированы) с авторской правкой. Пустейшие по содержанию и жалкие по форме, но с потугой на обзор поэзии 20-х годов и с кокетливым самолюбованием собственным лирическим даром (его «Доярку» мы цитировали). Приведем из бермановских лжевоспоминаний одну страницу.

«В декабре 25-го года я узнал, что Есенин в Ленинграде. <…> Захотелось мне встретиться с ним.

От редакции «Ленинских искр», в которой я работал, было недалеко до «Англетера», где, как я узнал, он остановился.

Приближаясь к дверям его номера, я услышал из комнаты приглушенный говор и какое-то движение. Не приходилось особенно удивляться – о чем я не подумал, – что я едва ли застану его одного. Постучав и не получив ответа, я отворил дверь и вошел в комнату. Мне вспоминается она, как несколько скошенный в плане параллелограмм, окно слева, справа – тахта. Вдоль окна тянется длинный стол, в беспорядке уставленный разными закусками, графинчиками и бутылками. В комнате множество народа, совершенно для меня чуждого. Большинство расхаживало по комнате, тут и там образуя отдельные группы и переговариваясь.

А на тахте, лицом кверху, лежал хозяин сборища Сережа Есенин в своем прежнем ангельском обличье. Только печатью усталости было отмечено его лицо. Погасшая папироса была зажата в зубах. Он спал.

В огорчении стоял я и глядел на него.

Какой-то человек средних лет с начинающейся полнотой, вроде какого-то распорядителя, подошел ко мне.

– Вы к Сергею Александровичу? – спросил он и, видя, что я собираюсь уходить, добавил: – Сергей Александрович скоро проснутся.

Не слушая уговоров, я вышел из комнаты. На следующее УГРО, спешно наладив работу редакции, часу в десятом я снова направился к Есенину. «В это время я его, наверное, уже застану не спящим», – думал я, быстро сбегая по лестнице. Внизу навстречу мне из входных дверей появился мой знакомый, ленинградский поэт Илья Садофьев.

– Куда спешите, Лазарь Васильевич? – спросил он.

– К Есенину, – бросил я ему.

Садофьев всплеснул руками:

– Удавился!

Здесь навсегда обрываются видимые следы нашего поэта».

Процитированный фрагмент «воспоминаний» настолько лжив, что его даже комментировать неловко. Ограничимся лишь некоторыми замечаниями. Берман не говорит, от кого он узнал о приезде Есенина в Ленинград и его поселении в «Англетере», – потому что сослаться было не на кого, да и из конспиративных соображений нецелесообразно. Провокатор «идет в гости» к поэту из редакции газеты, где он работал, – это 27 декабря, в воскресенье. Придуманный им для создания картины буйного похмелья в 5-м номере «длинный стол» – не от большого ума. В комнате, согласно инвентаризационной описи гостиницы (март 1926 года), значатся: «№ 143. Стол письменный с 5-ю ящиками, под воск. – 1. – 40 руб. (Стол этот, очень скромный по размерам, известен по фотографиям Моисея Наппельбаума, ныне хранится в Пушкинском Доме. – В. К.) – № 144. Овальный стол, преддиванный, орех[овый], под воск. – 1. – 8 руб. – № 145. Ломберный стол дубового дерева. – 1. – 12 руб.». Других столов в номере не было!

Берман перестарался, «пригласив» в комнату «множество народа». Вольф Эрлих и другие называли «гостей» 5-го номера выборочно, с понятной оглядкой. В описании лжемемуариста Бермана его «конфидент» выглядит падшим пьяницей, заснувшим, как последний извозчик, с папиросой в зубах. Другого образа поэта он себе не представлял.

Укажем на деталь, которая выдает пособника сокрытия убийства со всей его головой (на фотографии в энциклопедическом словаре «Русские писатели» (1989. Т. 1) его физиономия пугающе-каменна): он-де узнал о трагедии в «Англетере» «часу в десятом». Сексот даже поленился сверить свои больные фантазии со сведениями других фальсификаторов и с информацией в газетах. Например, «Правда» (1925, 29 декабря, № 296) писала: «…в 11 часов утра жена проживающего в отеле ближайшего друга Есенина, литератора Георгия Устинова, отправилась в номер покойного…» Тоже, конечно, вранье, несогласованное…

С целью дополнительной характеристики Бермана заглянем в его неопубликованные пухлые воспоминания «По пяти направлениям». Мемуары тусклые, серые и крайне амбициозные, эпоха 20—30-х годов увидена плоскостно-партийно, глазами технаря с псевдопедагогическим уклоном.

В Гражданскую войну Берман служил, если верить ему, командиром 1-го автоотряда 1 – й грузовой команды Западного фронта: об отражении Юденича, схватках красных и белых ничего не сообщает. В мирное время увлекся «военными тайнами» – прививал читателям вкус ко всякого рода «секретам». Бредил нелегальной романтикой, воспевая конспирацию, побеги и т. п. В стихотворении, посвященном агентам-распространителям ленинской «Искры», писал:


 
Вот «Искра» к месту назначенья
Пришла, не узнана никем.
Там ждет со скрытым нетерпеньем
Ее редакции агент.
 

Полнейшая глухота к художественному слову – ив оценке есенинского творчества: «Его стихи того времени (раннего периода. – В. К.) были еще более описательны, чем те, которые мы читали или слушали позднее: сильней была описательность к первым половинкам строфы (так в рукописи. – В. К.), часто без натуги дописывалась вторая. <…> У нас с Сергеем установилась взаимная приязнь». Что ни слово – невежество, что ни следующее – ложь, желание во что бы то ни стало остаться в созвездии близких друзей поэта.

В 1931 году, во время чистки партийно-советских и чекистских кадров, Берману стало неуютно в Ленинграде, и он подался в Москву. Помогли старые связи; на него обратила внимание вдова Якова Михайловича Свердлова – Новгородцева Клавдия Тимофеевна, занимавшаяся редакционно-издательской деятельностью. На склоне лет благодарный Лазарь Васильевич вспоминал: «Клавдия Тимофеевна, что особенно дорого для советских людей, была женой и товарищем по работе того, кого Владимир Ильич Ленин в речи его памяти назвал "первым человеком в первой социалистической республике"».

Бывал Берман и на квартире своей кумирши-благодетельницы, жившей, если верить ему, совсем аскетически: «Кровать, аккуратно заправленная солдатским одеялом с далеко не пухлой подушкой в головах, на ней "думка". Шкаф и два стула. Вот и вся обстановка». Возможно, в ту пору так оно и было, но нелишне напомнить, – после 1917 года на квартире Свердлова хранилось «золото партии», а Клавдия Тимофеевна его бдительно сторожила

У Бермана и сегодня есть защитники и поклонники, – загляните, к примеру, в последний энциклопедический словарь «Русские писатели» (1989. Т. 1) – какой только восторженной пошлости о нем не прочтете! Меж тем, как мы уже отметили, он был типичный проходимец, пытавшийся на случайном знакомстве с Есениным делать себе имя.

Свои лжевоспоминания о посещении «Англетера» 27 декабря 1925 года Берман заканчивает описанием встречи на следующее УГРО с поэтом Ильей Садофьевым, якобы первым принесшим ему скорбное известие о Есенине в диковатой форме выражения – «Удавился!» (так в рукописи мемуариста). На Садофьева как вестника беды ссылаются и другие ленинградские литераторы, которым нельзя доверять. В этом отношении примечательна своей беспардонностью книга Льва Рубинштейна «На рассвете и на закате», в которой Садофьев, бывший будто бы гостем 5-го номера «Англетера», передает жалобу Есенина на дороговизну оплаты гостиницы. При тщательной проверке выяснилось – воспоминатель беззастенчиво врет, выполняя чей-то заказ; он скрыл, что одно время жил в 130-м номере «Англетера» (проверено по контрольно-финансовому списку постояльцев отеля), в том самом, где позже «прописали» журналиста Устинова. Уже само проживание Льва Рубинштейна в своего рода конспиративной квартире ГПУ лишает его доверия. Но повторяющиеся упорные кивки современников на сведущего Садофьева, согласившегося, видимо, отдать свое имя «напрокат», заставляют пристальнее приглядеться и к нему. Интерес вовсе не праздный. Глава Ленинградского Союза поэтов Илья Иванович Садофьев (1881–1965) играл не последнюю скрипку в церемониях прощания с покойным Есениным, возможно, получал соответствующие партийные и иные инструкции о порядке их проведения.

Сын тульского крестьянина Ивана Михайловича и Марии Федоровны (урожденной Минкиной), он рано познал нужду, в тринадцать лет состоял мальчиком на побегушках в петербургской чайной, позже работал на уксусном заводе, жестяной фабрике и т. д. Обиженный судьбой, нашел выход своего недовольства в сочинении стихотворных антицарских прокламаций в революционном жанре и стиле. Сам полуиронично характеризовал себя «эсдеком», «сицилистом». За участие в нелегальной деятельности РСДРП(б) в 1916 году получил шесть лет ссылки в Якутской губернии. Освободила его Февральская революция. Преданно служил большевикам во время Гражданской войны, истинную свою специализацию скрыл в анкетах, по косвенным данным – комиссарил, не исключено – с чекистским мандатом. Не случайно, вернувшись в Петроград, занял редакторское кресло в «Красной газете».

Неравнодушен к собственной славе, о чем постоянно заботился, приглашая критиков и рецензентов восславить свое замечательное творчество (типичное социально-барабанное словоплетение пролеткультовского образца). В чуть ли не ежедневных секретных обзорах (1925 год) Ленинградского ГПУ для губкома партии мы наткнулись на пересказ статьи одной из белоэмигрантских газет, которая рисует Садофьева властно-жутковатым редактором, сующим в нос авторам «Красной газеты», бывшим колчаковцам и врангелевцам, маузер и принуждающим их к сотрудничеству.

Не слишком ошибемся, если причислим Илью Ивановича к группе товарищей, не только чуждых Есенину, но и враждебных ему (между прочим, снисходительный Есенин, отрицавший пролеткультовскую рифмогонку, согласно «Дневнику» Оксенова, находил у Садофьева заслуживающие внимания стихотворения). Увы, так уж сложилось, на доброе внимание Есенина к собратьям по перу те отвечали злом, большинство из них не могли пережить подлинно народной его известности.

Расширим еще круг лиц, скрывавших «тайну "Англетера"». Одного из них назвала в беседе с нами (1995 год) вдова коменданта гостиницы Антонина Львовна Назарова (1903–1995). Речь об уроженце Грузии, коммунальном работнике Ипполите Павловиче Цкирия (р. 1898). [71]71
  ЦГА, ф. 3185, on. 1, ед. хр. 1995. Трест коммунальных домов. И. П. Цкирия. – Там же: ед. хр. 2367 (автографы, письма).


[Закрыть]

Информация для размышления: И. П. Цкирия, уроженец Зугдидского уезда Кутаисской губернии (сам указывал – «менгрелец»), сын состоятельного землевладельца; окончил 8-ю гимназию, участник походов Красной Армии на Кавказе. В сохранившейся анкете о своей военной службе писал сумбурно, противоречию, что лишь обостряет интерес к его потаенной биографии. В служебном формуляре Цкирия сказано: 1918–1923 годы – «кочегар», что никак не вяжется с другими документами, в которых ой фигурирует как конторский работник и строитель.

Наконец выяснилось: сей «кочегар» (между прочим, знал турецкий язык) ведал домами, принадлежавшими ГПУ. По предписанию (30 октября 1925 года) заведующего Управлением коммунальными домами Пагавы Цкирия, кроме прочих зданий, стал хозяином дома № 3 по улице Комиссаровской (дворник А. М. Спицын)идома№ 8/23 по проспекту Майорова (напомним адрес «Англетера»; просп. Майорова, 10/24).

Если верить воспоминаниям (ныне покойной) вдовы В. М. Назарова (а ей можно верить), Цкирия вместе с ним, комендантом гостиницы, «снимал с петли» Есенина. Разумеется, это ложь, и нас больше интересует вопрос, почему Цкирия оказался в час кощунственной акции в «Англетере»? Случайность? Нет, – закономерность!

Во владении Цкирия, как мы уже знаем, находились здания, подведомственные ГПУ. Таким, очевидно, были дом-призрак по проспекту Майорова, 8/23. В ходе расследования обнаружилось: в «Англетере» подолгу жили агенты Активно-секретного отделения УГРО Михаил Тейтель и Филипп Залкин (Залкинд) – они же чекисты, имевшие свои домашние семейные квартиры. Это обстоятельство подсказывает назначение таинственного особняка. Проверка домовой книги (1925–1926) подтвердила наши подозрения: почему-то в списке жильцов огромного здания значатся только владелец булочной Н. А. Луговкин, его; помощника. И. Духов и дворник Н. С. Поветьев с женой!

Повременим с выводом. 30 октября 1925 года появилась на свет служебная записка № 2/295 заведующего; Управлением коммунальными домами с предписанием Цкирия принять дом-сосед «Англетера» от бывшего управляющего И. С. Царькова. Интересуемся биографией последнего, благо его рабочий формуляр сохранился.

Иван Сергеевич Царьков, уроженец Владимирской губернии, 1878 года рождения; образование – 3 класса; работал наборщиком, служил в царской и Красной Армии. Член РКП(б) до лета 1925 года. Управляющий домом № 3 по улице Комиссаровской (владение ГПУ, рядом, напомним, штаб ленинградских чекистов). Таким образом, подлинный хозяин Царькова нашелся. Все сомнения окончательно отпали, когда у нас в руках оказался более ранний документ – отношение подотдела недвижимых имуществ Петроградского отдела коммунального хозяйства от 22 августа 1922 года «Командиру 1-го полка особого назначения (курсив мой. – В. К.). В бумаге содержалась просьба освободить Царькова «от прохождения военного обучения», так как на него «возложено срочное задание по приемке складов…».

Итак, кому служил Царьков, – ясно. Он передал дом 8/23 по проспекту Майорова в руки Цкирия, связанного с теми же тайными силами. Появление последнего в «Англетере» в роковой для Есенина час можно объяснить однозначно: он выполнял свою прямую работу – транспортировал уже бездыханное тело поэта в гостиницу, где вскоре было инсценировано самоубийство.

Мы уже рассказывали, как неожиданно печально сложилась судьба коменданта «Англетера» В. М. Назарова после декабрьского, 1925 года, события (по подстроенному обвинению оказался в «Крестах», а потом на Соловках). Судьба И. П. Цкирия выглядит счастливой (если считать счастьем нераскрытое соучастие в покрывательстве убийства). С 1 января 1926 года он возглавил все коммунальные дома Центрального района Ленинграда (2-е хозяйство); письменный приказ санкционирован 3 февраля 1926 года. С тех пор карьера Ипполита Павловича, кажется, не давала осечек; он вскоре оставил семью и женился на сотруднице ГПУ; если не ошибаемся, мирно почил своей смертью.

Вывод из вышесказанного: таинственный 8-й дом, полагаем мы, служил следственной тюрьмой ГПУ, куда Есенин попал сразу же по Приезде в Ленинград. Не забывайте – он бежал из Москвы от грозившего ему судилища в связи с конфликтом в поезде «Баку – Москва» с врачом Левитом и дипкурьером Рога.

Продолжаем исследовать хитро скованную вокруг Есенина цепь. Однажды, знакомясь с очередной «порцией» мемуаров людей, встречавшихся в Ленинграде с поэтом, мы обратили внимание на строки о том, что бывший чекист, некий И. И. Ханес, в конце 70-х годов рассказывал автору воспоминаний о своем посещении (вместе с сослуживцами по ГПУ) 28 декабря 1925 года 5-го номера «Англетера».

Едем в город Пушкин к мемуаристу и хозяину первого ленинградского общественного Музея Анны Ахматовой С. Д. Умникову (р. 1902). Да, подтвердил рассказ И. И. Ханеса Сергей Дмитриевич, бывший сосед старого чекиста (адрес последнего: Вокзальная, 21, кв. 28). При этом он добавил любопытную деталь: перед своей кончиной (примерно в 1982 году) Ханес сказал Умникову: «Когда помру, не хороните меня, а выбросите куда-нибудь мое тело и не надо никаких речей». Хоронили его пристойно, но жена, Анна Яновна, действительно на прощальной церемонии речи активистов домоуправления запретила. Скоро скончалась и она (детей у них не было), и история эта погребена временем.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю