Текст книги "Фармазон (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– По нему, родимому. – Антипыч придвинул к себе расшатанный венский стул и грузно опустился на сиденье. – Нужна мне твоя помощь, Сидор Карпыч. Дело пустяковое, но деликатное. Шум поднимать не с руки.

Никифор Антипыч выдержал театральную паузу, пока хозяин кабинета ловко скручивал сургуч с горлышка и разливал прозрачную жидкость по мутным стаканам. Выпили не чокаясь, крякнули, зажевали ветчиной.

– Ищу я одного шкета, – небрежно, словно между делом, начал Антипыч. – С Апрашки следок потянулся. Паршивец мелкий, кудрявый, Бяшкой кличут. Обитает, по слухам, на твоей земле, в сиротском приюте имени князя Шаховского. Надо бы погутарить мне с мальцом, да за уши паршивца оттрепать.

При упоминании приюта лицо Сидора Карпыча вдруг пошло уродливыми багровыми пятнами. Кусок ветчины застрял у него в горле. Он судорожно закашлялся, хлопнул ладонью по столу так, что звякнули стаканы.

– В приюте⁈ – взревел местный околоточный, брызгая слюной. Глаза его налились кровью от свежего, еще не остывшего унижения. – В эту выгребную яму⁈ Да чтоб я туда еще раз сунулся…

Антипыч удивленно приподнял густые брови, всем своим видом изображая участие.

– Мы там сегодня утром с комиссией были! С самим генералом Зарубиным! – Сидора Карпыча прорвало.

Злоба, копившаяся с самого утра, выплеснулась наружу кипящим потоком.

– Сунулись с ревизией, а там вонь такая стоит, что глаза режет! Карантин у них, мать их за ногу! Выскочил недомерок какой-то, шепелявый, и прямо генералу в пузо орет: «У нас свинка! На мужское семя бьет!» Эскулап тоже руками замахал – мол, зараза лютая. Зарубин как услыхал, так у него усы поседели! Драпал до самой кареты так, что пятки сверкали!

Околоточный схватил бутылку, дрожащей рукой плеснул себе еще полстакана и выпил залпом, даже не закусив.

– И пока карантин не снимут, туда не стоит соваться – себе дороже.

Антипыч слушал внимательно, не перебивая. За маской участливого коллеги в его голове с бешеной скоростью крутились шестеренки.

«Карантин. Эскулап».

Антипыч понял главное: дверь в приют ногой сейчас не вышибешь. Нахрапом эту крепость не взять. Нужен другой путь. Тонкий.

– Да уж, удружили тебе, Сидор Карпыч, – сочувственно поцокал языком Антипыч, подливая водки. – Но мне-то как быть? Шкета кудрявого достать надо. Как же мне внутрь заглянуть, раз там болезни?

Сидор Карпыч тяжело засопел, вытирая усы тыльной стороной ладони. Злоба в его глазах сменилась мстительным прищуром. Он наклонился над столом, обдав Антипыча кислым перегаром.

– Есть один ход, – злорадно прохрипел легавый. – Знаю я одного бывшего воспитанника ушел с ямы этой, хулиган и задира, но с уважением. Жигой кличут, как собаку. Думаю, сможет он тебе услужить. Всех приютских знает.

Антипыч навострил уши, как охотничий пес, почуявший кровь.

– И где этот Жига теперь?

– В подмастерьях в мастерской Глухова, – ухмыльнулся Сидор Карпыч.

Антипыч медленно, с удовольствием улыбнулся. Идеально.

Кивнув, он тяжело поднялся, застегивая шинель.

– Век не забуду твоей доброты, Сидор Карпыч, – искренне произнес он, приложив руку к козырьку. – Уважил. Оставь бутылочку себе, лечи нервы. А я, пожалуй, наведаюсь к господину Глухову. Поговорю с мальцом о его будущем.

Глава 12

Тяжелая крышка люка рухнула на место, отсекая стылый полумрак чердака. Гость остался наверху переваривать новую реальность, а я начал спускаться по скрипучим ступеням лестницы.

Внизу, в пыльной кладовке, царил полумрак. Но были видны силуэты парней.

– Ну, как он там? – раздался шепот Спицы.

Коренастый Васян. Кот, привалившийся плечом к дверному косяку. Высокая тень Упыря. И, конечно, мелкий Яська, переминающийся с ноги на ногу.

Грели уши. Ждали вожака. Злиться на их любопытство глупо – нормальный инстинкт выживания.

Я поманил парней пальцем. Они мгновенно сгрудились в плотный круг.

– Жить будет, – ровным шепотом ответил я. Обвел взглядом каждого, добиваясь полного внимания. – Слушайте меня внимательно. Рябой нам пока нужен. Он знает расклады на Лиговке. Но он чужак. И таким останется.

Я выдержал паузу, вглядываясь в их напряженные лица.

– С этой минуты тишина. Еду и воду носить молча. При нем – ни звука о наших делах. Никаких обсуждений. Усекли?

Парни кивнули, а вот Яська не удержался.

– Сеня, а давай я к нему слазаю! – азартно прошепелявил он, вздернув подбородок. – Я ему показу, как мы… Плусть знает, кто тут тепель Лиговку делзит!

Правая рука метнулась вперед, намертво вцепившись в воротник Яськиной куртки. Рывок – и малец задрыгал ногами в воздухе, притянутый вплотную к моему лицу.

– Ляпнешь хоть слово – лично язык с корнем вырву, – процедил я. Мой голос прозвучал тихо, но от этого металла внутри кладовки словно похолодало. – Засунь свой гонор поглубже, Ясь. Мы здесь не в бирюльки играем. Одно твое хвастовство, и нас всех закопают. Понял?

Яська обмяк, словно из него разом выпустили весь воздух. Судорожно сглотнул, вжав голову в плечи, и отвел взгляд, гипнотизируя носки своих ботинок. Никаких попыток вырваться – только мелкая дрожь, пробежавшая по худой шее.

– Думай, Яся. Перед кем можно, а перед кем нельзя.

Я разжал пальцы. Шкет неловко приземлился на подошвы огромных ботинок, лихорадочно растирая воротник. Демократии здесь не место.

Тем временем я перевел тяжелый взгляд на Кота. Тот мгновенно подобрался.

– Первым дежуришь ты, – скомандовал я. – Глаз с него не спускать. Начнет метаться или попытается подняться – укладывай обратно. Если швы на пузе разойдутся, он сдохнет в луже собственной крови.

Кот понимающе хмыкнул, привычно сунув руки в карманы штанов.

– Сделаем, Сеня. А если языком чесать начнет? Выспрашивать?

– Вот поэтому оставляю тебя. – Я усмехнулся уголками губ. – Полезет с вопросами – отшучивайся. Никаких откровений. С кухни притащишь ему бульона. Запомни: кормить только им. Хлеб кидай прямо в горячую миску, пусть размокнет в кашу. И давай понемногу, иначе кишки завернутся.

Кот понятливо кивнул. Осмотрев напряженные морды и убедившись в том, что посыл дошел, я расслабился и махнул рукой.

– Идемте жрать, – бросил я стае.

Мы вывалились из кладовки в гулкий коридор приюта. Парни пошли есть, а я решил проветрится, все-таки разговор с Рябым дался мне непросто.

Шагнув за порог, я прикрыл за собой тяжелую створку и сделал глубокий вдох. Морозный воздух прочистил голову лучше любого кофе.

Я по-хозяйски окинул взглядом двор. За высокой чугунной оградой просыпался город: скрипели полозья, цокали копыта, переругивались извозчики.

Со стороны главных ворот доносился неритмичный, глухой стук.

Там, пристроив на перевернутой колоде несколько оструганных досок, трудился Ипатыч. Он являл собой живую иллюстрацию к разделу тяжелая алкогольная интоксикация. Его лицо налилось дурной краснотой, сизый нос блестел от испарины, а пальцы, сжимающие молоток, заметно дрожали. Каждое движение давалось с огромным трудом. Он со свистом втягивал воздух сквозь желтые зубы.

Под его неуверенными ударами постепенно вырисовывались контуры добротного деревянного ящика с узкой прорезью в крышке.

Я неспешно спустился по ступеням и подошел к воротам. Снег захрустел под подошвами ботинок.

Ипатыч промахнулся мимо шляпки гвоздя, выругался себе под нос и замер, заметив меня.

– Вижу, работа кипит, – ровным тоном произнес я, засунув руки глубоко в карманы пальто. – Васян вчера рвал и метал. Жаловался, что ты в одну каску выдул два штофа водки. Как самочувствие, Ипатыч?

Он перевел дух, отирая мокрый лоб рукавом. Мутный взгляд с трудом сфокусировался на моем лице.

– Дык… Сеня, – просипел старик, криво усмехнувшись. – А чего мне сделается-то? Привыкший.

Он снова приставил гвоздь к доске. Размахнулся, на этот раз ударив точно в цель.

– Эх, молодо-зелено, – крякнул Ипатыч, вгоняя металл в древесину. – Сдал я нынче, здоровьице охромало. А по молодости… По молодости я, бывало, и полведра уговорить мог. И ни в одном глазу! Только крякну да за лопату возьмусь.

Я едва заметно усмехнулся.

– Главное, чтобы ящик крепким вышел, – кивнул я на плоды его утренних страданий. – Нам в него еще людскую щедрость собирать.

– Обижаешь, – буркнул Ипатыч, примеряя следующую доску. – На века сколочу. Зубами не отгрызешь.

Тяжелая створка приюта натужно скрипнула. На крыльцо потянулись воспитанники. Понурые серые тени в выцветших казенных куртках. Они жались друг к другу от стужи и готовясь брести за ворота. На заводы. В мастерские. В батрачество.

Я проводил их тяжелым взглядом. Память тут же подкинула грохот станков у Глухова, едкий вкус металлической стружки на губах и пудовый кулак Семена.

Рядом переступил с ноги на ногу Спица.

– Эй, – позвал я, не отрывая взгляда от бредущей толпы. Дождался, пока товарищ поравняется со мной, и ровно спросил: – А при старом управляющем нам за этот ад хоть копейку на руки выдавали? Или, может, в бюджет приюта отчисления шли?

Спица скривился, растерев покрасневший от мороза нос.

– Ага, держи карман шире. Подзатыльники одни. Вот и весь расчет.

Дети гнут спины от зари до зари. Работодатели – тот же Глухов или его управленец Карежин – отнюдь не меценаты, они регулярно платят за аренду рабсилы. Раньше эти суммы наверняка оседали в бездонных карманах Мирона Сергеевича. Но беглый директор испарился. Цепочка оборвалась.

Вывод напрашивался элементарный. Господа заводчики прямо сейчас используют десятки бесплатных рабочих рук и втихую радуются сэкономленным капиталам.

Мои губы растянулись в хищной усмешке. Появился идеальный повод наведаться к этим дельцам с внезапным аудитом. И выставить им накопившийся счет.

Не став откладывать, я тут же направился к свежеиспеченному директору.

Толкнул створку и переступил порог кабинета без стука.

Владимир Феофилактович сгорбился в глубоком кресле, до побеления костяшек массируя виски.

– Доброе утро, Владимир Феофилактович, – сказал я и ударил вопросом прямо с порога: – Приютские батрачат кто где, а деньги где?

Учитель вздрогнул. Оторвал ладони от лица и растерянно заморгал сквозь стекла очков, пытаясь переключиться с собственных страхов на мой тон.

– Деньги? – забормотал он. – Арсений, вы же знаете… Мирон Сергеевич договаривался.

– И наверняка забирал плату себе. Но его нет уже пару месяцев. Значит, работодатели, тот же купец Глухов, просто не платят. А мы думаем, где деньги взять, чтобы всех прокормить. Так почему не пойти и не выставить им счет?

– Требовать? Скандалить? Любой шум привлечет внимание властей! А мы держимся на волоске! Если полиция начнет задавать вопросы, неминуемо вскроется подлог с карантином. Нас всех отправят по этапу…

Он снова потянулся к лицу, готовый сорваться в панику.

Я отодвинул стул и сел напротив.

– В чем ваша сила, Владимир Феофилактович? – спросил я ровным голосом, глядя прямо в покрасневшие глаза директора. – Вы когда-нибудь об этом думали?

Учитель осекся. Воздух застрял у него в горле. Неожиданный вопрос напрочь выбил из-под него привычные костыли.

– Сила? – беспомощно выдохнул он. – Какая сила, Сеня?.. О чем вы?

– Сила – она не в кулаках и не в погонах. – Я заговорил, роняя слова, как тяжелые камни. Мой голос сейчас звучал слишком ровно и жестко для подростка. Но учителю требовалась встряска, а не жалость. – Она в духе, в том, чтобы стоять за свое дело намертво. Как отец за детей.

Я чуть подался вперед, упираясь взглядом в его покрасневшие глаза.

– Вы ведь не сбежали, когда здесь все пошло прахом. Когда жрать стало нечего, вы ломали голову, чем накормить ораву. Сами пустые щи хлебали, а остались. Не сбежали вы и вчера, когда генерал заявился нас вышвыривать. Потому что для вас эти дети важны. И вот в этом, Владимир Феофилактович, ваша настоящая сила.

В кабинете разлилась тишина, директор смотрел на меня с удивлением.

– А смерти бояться глупо. Все там будем, – добил я. – Вон, возьмите генерала. Эполеты, власть, гонор. И чего стоит вся его хваленая честь, если он готов полсотни пацанов и девчат в снег выкинуть ради демонстрации значимости? Гроша ломаного. У каждого свое мерило правильного. Ваше – верное. За это вас ценят. Уважают. И в обиду мы вас не дадим.

Учитель замер. Его плечи медленно расправились, но я отчетливо видел, как мелко подрагивают пальцы, сжимающие подлокотники кресла. Он боялся – боялся скандала и тюрьмы. Но сейчас страх за детей с трудом, со скрипом перевешивал. Эта сухая мужская поддержка сработала лучше любых утешений.

– Ты прав, Арсений! – Голос директора дрогнул, но он попытался придать ему твердости. Он неловко хлопнул ладонью по столешнице. – Я… я опрошу воспитанников. Составлю списки, кто где! Тому же купцу Глухову отправлю официальное письмо с категорическим требованием выплатить удержанное жалование!

Я мысленно вздохнул, глядя на его трясущуюся ладонь.

Письма. Ну да. Суровые петербургские заводчики вроде Глухова и немки Амалии непременно разрыдаются от умиления и принесут деньги в зубах. Учитель воспрял духом, это главное. Но переговорщик из интеллигента нулевой. Если Глухов просто рявкнет на него в ответ, Владимир Феофилактович сляжет с сердечным приступом.

– Пишите, Владимир Феофилактович, – кивнул я.

В голове уже зрел другой план. Разбираться с этим дерьмом придется, конечно, мне.

– Только народ опросите без шума, – добавил я, поднимаясь со стула. – У нас так-то карантин. Пусть народ эти две недели посидят здесь, за забором. Отъедятся, в себя придут. А заодно и учебой займутся, вы же педагог, вот и нагрузите их делом.

Владимир Феофилактович звонко шлепнул себя ладонью по лбу.

– Действительно! Карантин! – выпалил он, мгновенно переключаясь на новую угрозу. – Власти ведь не оставят это просто так. Наверняка могут околоточного прислать с проверкой! Или еще кого из надзора для ревизии больных…

– Вот и ладненько, Владимир Феофилактович, – произнес я, поднимаясь со стула, и наконец потопал на кухню. Где перекусил кашей и ломтем хлеба, которые Даша с заботой поставила передо мной.

Насытившись, я решил заняться местными делами, раз здесь застрял.

Подъем по узкой лестнице в мезонин занял меньше минуты. Стоило толкнуть скрипучую дверь, как на меня обрушился ритмичный, почти музыкальный стрекот. Машинки «Зингер» выбивали ровную дробь.

Светлая комната разительно контрастировала с унылым, пропитанным безысходностью кабинетом директора. Здесь пахло машинным маслом и сукном. Здесь кипела жизнь.

Девчонки, склонившись над столами, сосредоточенно кроили, сметывали детали и крутили колеса машинок. Стоило мне переступить порог, как гам стих.

Навстречу из-за дальнего стола вынырнула Варя. Растрепанная, с приколотой к воротнику иголкой, но глаза горели небывалым энтузиазмом.

– Смотри, Арсений! – Она гордо встряхнула плотную суконную куртку, демонстрируя ровные, крепкие швы. – Идут как по маслу! Девчонки на лету схватывают, уже чуть до драки не доходит, кто следующий за машинку сядет.

– Добротно, – искренне похвалил я, глядя на заготовку под пальто.

Варя расцвела, щеки тронул румянец.

– Отличная вещь. На кого шили?

– Владимира Феофилактовича измерили. Можно и еще пошить, сукно позволяет. Да только покупатели нужны, чтобы размер взять. А то нашьем вслепую, потом ушивать придется или надставлять. Я вот думаю, может, по своим бывшим клиенткам пройтись, заказы собрать…

Я поморщился. Ушивать. Ждать клиента. Индивидуальный пошив – это эксклюзив для богатых, съедающий уйму времени.

Ухватив со стола огрызок портновского мела, я чиркнул три жирные линии прямо по темному обрезку ткани.

– А давай попробуем шить на склад. Материал есть, девчата рвутся в бой. Мы ничего не теряем.

Варя непонимающе захлопала ресницами, а затем возмущенно уперла руки в бока:

– Арсений, да ты в своем уме? На глазок шить? Это же мешки получатся, а не одежда! У каждого плечи разные, пузо разное! Нас же на смех поднимут! Готовое платье только у старьевщиков на Сенной висит, дрянь всякая, из лоскутов криво сшитая!

– У них – дрянь. А у нас будет качество, – отрезал я, не повышая голоса.

Варя надулась, как жаба, готовая лопнуть.

– Делаете три лекала: малое, среднее, крупное. А в пояс вшиваете внутреннюю утяжку из шнурка. Или просто добавляйте хлястик на пуговицах сзади. И делаете партию. Работяге на заводе плевать на вытачки, Варя. Ему нужно, чтобы было тепло, дешево и чтоб по швам не ползло. Нету у него денег на запредельное качество. А хорошую одежу охота.

– Хлястик… – пробормотала она, потирая подбородок. – И пуговицы медные… Так в приюте сотня человек! Мы их обмерим и выведем точные средние мерки! Можно попробовать… – с сомнением протянула она.

Я усмехнулся. Уловила суть на лету.

– Действуй, – улыбнулся я.

Оставив позади возобновившийся стрекот «Зингеров», я вышел в полумрак коридора. У лестницы переминался Спица.

– Иди сюда, – поманил я его пальцем. – Мотнись на Невский. Покрутись аккуратно возле Амалии. Без резких движений. Выведай, что там происходит после нашего визита. Послушай, что дворники и приказчики болтают.

Спица хищно оскалился и, кивнув, тенью сорвался вниз по ступеням.

Я спустился следом, сначала на первый этаж, а потом и в подвал. Тусклый свет керосиновой лампы выхватывал из полумрака пузатые стеклянные бутыли и деревянный чан, густо обмазанный изнутри чем-то темным. Привычный запах исчез, уступив место едкому химическому душку, царапающему горло.

В центре суетился Костя. Студент напялил клеенчатый фартук поверх заношенного сюртука, смахивая на безумного лекаря.

– Ну, как у вас тут дела обстоят? – огляделся я.

Костя хмыкнул.

– Электрохимия требует филигранной точности. Наука не терпит суеты! – Студент гордо указал на ряды стеклянных банок с погруженными в раствор пластинами. – Элементы Даниэля! Собрал. Они дают стабильный ток!

Из темного угла внезапно раздался громкий чих. В круг света шагнул Бяшка. Лицо, руки и рубаху мальчишки покрывала блестящая графитовая пыль. Настоящий чертенок, только что вылезший из печной трубы.

Костя мгновенно сорвался на крик:

– Я же просил! Не растирай плюмбаго рядом с гальванической ванной! Кожное сало с пальцев и пыль убьют адгезию! Медь пойдет пузырями, начнется сплошной питтинг!

– Да я аккуратно восковые кружочки мазал! – огрызнулся шкет, растирая черноту по щеке тыльной стороной ладони.

– Тихо. – Я поднял руку, прерывая перепалку. – Питтинги, адгезии… Давай по-русски. Что конкретно сделали и чего не хватает?

Студент шумно выдохнул, поправляя очки, и принялся загибать пальцы:

– Матрицы из воска готовы. Бяшка натер их графитом для токопроводимости. Ванна для меднения собрана и работает. Прямо сейчас мы можем растить медные корки – копии аверса и реверса. Но дальше – стена.

– Поясни.

– Для полновесной монеты с правильным звоном требуется свинцовая основа, желательно с сурьмой, – отчеканил химик. – Мы зальем ее в ванну. А там – серебрение. Без цианистых ванн серебро просто не ляжет. Нужен цианистый калий.

Бяшка снова чихнул.

– Сеня, если мы эту цианистую отраву тут разведем, к вечеру всем скопом от миазмов окочуримся.

Пацан переступил с ноги на ногу и заныл:

– Вот я-то тут чего забыл? Не мое это! Чего найти али выменять я могу, те же порошки поискал бы на Сенной хоть, а я тут в темноте торчу!

– Забудь про улицу, – жестко осадил я шкета. – Околоточный Антипыч поди ждет не дождется. Сунешься за ворота – сгребут. Сиди здесь.

Упоминание полиции сработало безотказно. Костя побледнел, слившись цветом со старой штукатуркой.

– Околоточный? – пролепетал он, затравленно озираясь на свои колбы и провода. – Арсений, если сюда сунется надзор… Провода, цианид… Нас отправят на каторгу без суда!

Я посмотрел на трясущегося интеллигента.

– Успокойся, – ровно произнес я, включая непроницаемого босса. – Не сунутся, да и не делаем мы еще ничего.

Я перевел взгляд на гальваническую ванну.

– Значит так, сначала вытяжка, вход в старый дымоход. Пробивайте канал. Свинец с сурьмой есть, цианид я сам достану. А вы пока отлаживайте наращивание меди, что ли… – почесал я затылок.

Оставив Костю, отошел в дальний угол подвала и поманил Бяшку.

Подойдя, тот переминался с ноги на ногу, ожесточенно оттирая графитовую черноту с пальцев куском казенной ветоши.

– Слушай, – произнес я. – Девчонки наверху вовсю строчат рубахи и пальто. Товар скоро будет. Нам нужна своя лавка, чтобы сбывать все напрямую или под реализацию отдать и не продешевить. Как это устроено?

Бяшка фыркнул. В уличной коммерции шкет мнил себя профессором. Он ловко присел на корточки и прочертил ногтем схему прямо в вековой подвальной пыли.

– Экий ты шустрый, Сеня! Прям сразу лавку подавай. Места знать надо! У нас два пути: либо на Сенную площадь двигать, либо на Апрашку соваться. И разница тут – пропасть!

Он ткнул пальцем в левый край своего рисунка.

– Сенная – дикое поле. По закону там Городская управа заправляет. Сунул надзирателю копеечку, кинул товар на лоток и торгуй. Но это так…

Шкет шмыгнул носом и серьезно посмотрел на меня.

– Реальные хозяева там барыги всякие. Козыря больше нет, но свято место пусто не бывает. Там и других упырей хватает. Сунемся с хорошим товаром – сожрут с потрохами или данью обложат. Народу там тьма, сметают влет. Но гиблое место! Глазом моргнуть не успеешь – тюк стянут. Или испортят или еще чего. Опять же, околоточные там жадные.

Бяшка понизил голос до заговорщицкого шепота:

– Да и вообще… Там такие умельцы трутся! Золотые монеты по краям стригут, а медь за чистую монету всучивают! Ухо востро держать надо.

Я выразительно скосил глаза. Костя застыл над ванной, что-то обдумывая.

Губы сами растянулись в усмешке.

– Сенную вычеркиваем, – отрезал я. – Слишком высокие риски и грязная публика. Нам нужен спокойный сбыт. Что скажешь про Апрашку?

Глаза пацана загорелись. Он стер прежнюю схему ладонью и нарисовал ровный квадрат.

– Апраксин двор – настоящее государство! Графы Апраксины там хозяева. Чистота, каменные ряды… Суконная линия для нашего товара само то! Публика чистая ходит: чиновники, купцы, крестьяне с деньгой. Никакого воровства, охрана строго следит.

– Подходящие торговые ряды, – кивнул я, следя за языком. – Берем угол там.

Бяшка звонко расхохотался, запрокинув голову.

– Ой, уморил! Берем место! Чтобы в Апрашке встать, с улицы ловить нечего. Там купеческое свидетельство выправлять надо, гильдейское! Плюс билет на заведение покупать. Это полсотни целковых вынь да положь!

Я мысленно хмыкнул.

– Но есть обходная дорожка, многие пользуют, как тот же Левша. – Бяшка хитро прищурился. – В Апрашке полно пузатых купцов, у которых лавки огромные. Они сдают углы за долю малую. Придется приплачивать на лапу старосте линии и охране, но это дешевле и лучше, чем на Сенной барахтаться.

Я задумчиво потер подбородок. Схема вырисовывалась четкая. Субаренда – отличный вариант для старта.

– Спасибо, просветил, – кивнул я. И Бяшка довольно кивнул в ответ.

Выбравшись из подвала, я с головой окунулся в рутину. Время сжалось. Остаток дня закрутился тяжелым маховиком, состоящим из десятков мелких, но неотложных задач.

Сверху, из мезонина, доносился безостановочный стрекот машинок – Варя с девчонками гнали норму.

Я пересек двор и заглянул в каретный сарай. Здесь безраздельно властвовал Васян. Рыжий скинул куртку, домывал телегу. Рядом мерно хрустел овсом наш перекрашенный мерин.

К обеду Даша организовала кормежку. Ели молча, слаженно работая ложками. Горячая похлебка обжигала горло.

Ближе к вечеру, когда за окнами начали сгущаться ранние сумерки, я поднялся на чердак.

Крышка люка откинулась с натужным скрипом. У входа переминался Упырь. Заметив меня, он подобрался и молча указал подбородком на дальний угол.

Рябой лежал на матрасе. Неподвижно, но глаза открыты. Возле его лежанки сиротливо притулилась пустая миска с остатками хлебной каши.

Я подошел вплотную, землистая бледность на его лице слегка отступила, дыхание выровнялось, избавившись от влажного хрипа.

– Швы не тянут? – спросил я ровным тоном.

Григорий сглотнул и едва заметно качнул головой. Оценивающий, настороженный взгляд не отрывался от моего лица. Он все еще пытался просчитать мою игру.

– Лежи. Силы копи, – констатировал я, отворачиваясь.

И спустился вниз. День подходил к концу. Первый день нашего фальшивого карантина сгорел без остатка.

Выйдя на улицу, я сбежал с крыльца, натягивая воротник пальто.

У приоткрытой калитки маячили две тени. Ипатыч, окончательно протрезвевший и мрачный, о чем-то вполголоса переговаривался с Пелагеей. Заметив меня, старый дворник умолк и отступил на шаг, растворяясь в темноте. Женщина нервно оглянулась на улицу и плотнее запахнула пуховый платок.

– Нашла, Сенюшка, – зашептала она, подходя ближе. Дыхание срывалось белым паром. – В Коломне, на Мясной улице двенадцать, квартирка там большая. Вдова чиновничья комнату сдает, отдельный вход прям на черную лестницу. Дворник там из рязанских, ушлый мужик. Я ему трешку посулила, если он ничего не увидит и в домовую книгу нос не сунет.

– Добро, – кивнул я. – Готова принимать мужика?

– Да заждалась уже все, извелась.

– Жди тогда. – И я направился в сарай, где Васян расчесывал мерина.

– Запрягай. На дно телеги кинь соломы побольше. Сверху старыми одеялами застели. Рябого вывозить будем, нашлось ему местечко.

Спуск с чердака превратился в пытку. Рябой висел на плечах Кота и Спицы, едва перебирая ватными ногами. Лицо напоминало мел. Губы искусаны в кровь от боли.

Пока живой груз укладывали в повозку, я скользнул к черному входу. Нырнул под лестницу. Прислушался. Убедился в отсутствии шагов и залез в мешок. Быстро отсчитал ровно триста рублей ассигнациями. Бешеные деньги. Годовой заработок квалифицированного мастерового. Но благотворительностью здесь не пахло. Исключительно прагматичная инвестиция в ценный кадр.

Выйдя во двор, я подошел вплотную к телеге. Рябой лежал на соломе, укрытый одеялами. Пелагея суетилась рядом, подтыкая края одежды.

Я протянул женщине толстую пачку купюр, но взгляд жестко зафиксировал на лице бандита.

– Держи, Пелагея. Триста целковых, – произнес я будничным тоном. – На восстановление. Корми его мясным бульоном. Через пару дней загляну, проверю.

Григорий с трудом скосил глаза на деньги в руках марухи. Его кадык дернулся.

Рябой промолчал – сил не осталось. Но в его прищуренных глазах, помимо благодарности и жадности, я отчетливо прочитал липкий, холодный страх.

Хлопнул ладонью по дощатому борту.

– Трогай.

Васян дернул вожжи, на козлах покачнулись Кот и Упырь, Пелагея сидела в кузове рядом со своим мужиком и гладила его.

Телега натужно скрипнула и покатилась за ворота, растворяясь в петербургском тумане. Ипатыч с лязгом задвинул тяжелый кованый засов.

Я остался один посреди пустеющего двора. Запрокинул голову к черному небу и медленно, с наслаждением выдохнул. Сегодня можно выспаться. А завтра будет завтра.