Текст книги "Фармазон (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Заметив нас, она торопливо шагнула наперерез. Губы ее упрямо сжались. Без лишних приветствий она сунула мне в руки стопку листов с синими казенными печатями и два свернутых брезентовых фартука. На морозе жесткая ткань стояла колом.

– Бумаги? – уточнил, пробегаясь взглядом по штампам Александровской больницы.

– Да. Только слушай сюда, – выдала Пелагея, выдыхая облачко пара. – Сперва надо на склад прачечной заехать, тут, за воротами. Загрузить тюки с чистым бельем. С пустым кузовом нас в больницу не пустят. Завернут.

Кивнув, натянул ледяной фартук поверх пальто. Васян молча последовал моему примеру, превращаясь в типичного сутулого возницу.

Он взял мерина под уздцы, увлекая повозку во двор. Широкие створки поддались с натужным скрежетом. Внутри нас встретил густой дух мыльного корня и разбухшего дерева. Из приоткрытых дверей сушилен валил пар, смешиваясь с морозной мглой. Возле складского пристроя высилась гора перевязанных холщовых тюков.

Работа закипела. Васян легко подхватывал пудовые свертки и швырял их в нутро фургона. В котором я принимал тяжелый груз и укладывал тюки. Пелагея же их подкатывала к Васе.

Спустя четверть часа кузов заполнился. Утерев пот со лба, Пелагея тяжело оперлась о борт повозки и начала рассказывать.

– Значит так. Въезжаем через главные ворота. Сдаем чистое белье сестрам милосердия. А вот потом сворачиваем на задний двор, к инфекционным баракам и мертвецкой. Там забираем грязное.

Внезапно она вскинула трясущиеся руки и мертвой хваткой вцепилась в рукав моего пальто. Угольно-черные глаза расширились, выдавая тщательно скрываемый бабий страх.

– Пришлый… – выдохнула она одними губами, заглядывая прямо в душу. – Только живым его верни, слышишь?

Накрыв ледяные пальцы ладонью, с силой сжал, заставляя ее отпустить сукно.

– Верну.

Обойдя телегу, я наглухо затянул узлы на заднем пологе.

– Лезь наверх, – скомандовал я женщине, кивнув на широкое сиденье спереди. – Будешь у всех на виду. Держи лицо и не вздумай паниковать на кордоне.

Кряхтя, она вскарабкалась на козлы и устроилась с самого края. Васян прыгнул следом, взяв вожжи в пудовые кулаки. Я уселся с другой стороны. Втроем на одной скамье оказалось тесновато, но так мы смотрелись как самая обычная бригада больничных ломовых.

– Трогай, Вася. В больничку.

Мерин послушно налег на постромки. Тяжелая повозка выкатилась на улицу.

Мерный перестук копыт гулко разносился по улицам. Здоровяк хмуро пялился вперед, намертво стиснув вожжи.

Вскоре из мутной пелены выплыли кирпичные пилоны и кованая ограда Александровской больницы.

Взгляд выхватил детали, и под ложечкой мгновенно похолодело. Вместо привычного сонного дежурного у ворот кипела суета. Проезд наглухо перекрыли серые полицейские шинели. Усиленный наряд городовых, а в тусклом свете уличного рожка хищно блеснули примкнутые к винтовкам штыки.

Газетчики со своей вчерашней истерикой про дерзких бомбистов удружили на славу. Охранное отделение подняло служивых по тревоге, взяв под контроль все крупные казенные учреждения столицы. Моя же собственная дымовая завеса обернулась против нас.

– Тпру-у, – сипло выдавил Васян, натягивая ремни.

Мерин всхрапнул, переступил копытами по брусчатке и замер в нескольких шагах от кованой решетки.

От шеренги вооруженных стражей отделилась рослая фигура. Усатый унтер с нашивками на рукаве шагнул наперерез подводе. Властно вскинул руку в толстой перчатке.

Пелагея судорожно втянула воздух, едва не подавившись вдохом.

Полицейский неспешно подошел вплотную к козлам. Цепким взглядом прошелся по выглядывающим из-под парусины тюкам с чистым бельем. Затем скользнул по Пелагее и впился прямо в наши с Васяном лица.

– Чего везем? – гаркнул он, кладя ладонь на рукоять шашки. Городовые за его спиной подобрались, перехватывая винтовки поудобнее.

Пелагея не стушевалась. Вытащив из-под шали стопку казенных бумаг, сунула их прямо под усы старшому.

– Белье чистое, господин хороший, – скрипучим, усталым голосом затянула она. – Из артели Хрулева. Вчерась стирали, сегодня сдаем. Замерзли как собаки, пустите Христа ради, пока мы тут в ледышки не превратились.

Унтер выхватил накладные, быстро пробежался глазами по синим печатям. Недоверчиво хмыкнув, он подошел к борту повозки и бесцеремонно ткнул кулаком в ближайший холщовый тюк. Убедившись, что там нет ничего подозрительного, страж порядка потерял к нам интерес.

– Проезжай! – Старшой брезгливо сунул бумаги обратно Пелагее и махнул рукой оцеплению. – Не задерживай!

Телега дернулась, въезжая на территорию больницы. Обода колес зашуршали по расчищенным от снега аллеям. Позади с лязгом сомкнулся полицейский кордон, отрезая нас от улицы.

Миновав первый поворот, мы направились к главному корпусу, где на широком крыльце уже суетились сестры милосердия в белых фартуках, принимая утренние поставки.

Скользя взглядом по серым фасадам, вдруг зацепился за знакомый силуэт. На крыльце главного корпуса переминался с ноги на ногу Зембицкий. Доктор зябко кутался в драповое пальто и нервно курил, то и дело стряхивая пепел дрожащими пальцами.

Наклонившись к самому уху Васяна, я едва слышно шепнул:

– Сдавайте чистое и сразу сворачивайте на задний двор, к инфекционным. Я сойду здесь. Не торопитесь. Постараюсь найти вас, когда будете забирать грязное белье.

Не дожидаясь ответа, мягко соскользнул с медленно ползущей телеги. Приземлившись на полусогнутые, тут же скрылся за высоким сугробом. И двинулся к нужному крыльцу.

Зембицкий вздрогнул, едва не выронив папиросу, когда я оказался рядом. Лицо эскулапа было пугающе бледным, с землистым оттенком, а взгляд затравленно бегал по сторонам.

– Наконец… – выдохнул он.

– Сделали? – жестко оборвал я, поднимаясь на ступени.

Врач нервно сглотнул, бросил окурок в снег и тщательно растер каблуком.

– Моя часть уговора почти выполнена, – зашипел он, понизив голос до прерывистого шепота. – Я влил в него конскую дозу лауданума. Растворил в воде и заставил выпить до дна, сославшись на боли в животе.

Зембицкий нервно поправил воротник пальто.

– Сейчас он в глубочайшей отключке. Дыхание настолько поверхностное, что зеркало не запотеет. Для любого он уже мертв. Скорбные листы я сделал.

Тут врач сунул мне увесистый кожаный саквояж.

– Пойдем.

Я мгновенно опустил плечи, ссутулив спину, и превратился в забитого, покорного мальчика при важном господине.

Зембицкий нервно дернул щекой и зашагал по расчищенной аллее. Семеня следом на почтительном расстоянии, я покорно тащил пузатый саквояж. Встречные сестры милосердия и больничные сторожа лишь торопливо кланялись доктору, в упор не замечая меня с поклажей.

Обогнув кирпичные фасады, мы свернули к мрачному строению на самом отшибе больничного двора. Стоило тяжелой двери скрипнуть, как в нос ударил резкий, вышибающий слезу дух формалина. Мертвецкая.

В тускло освещенной дежурке у чадящей печурки грелись трое. Желчный смотритель морга и два дюжих санитара с обветренными мордами.

Увидев доктора, троица нехотя поднялась с табуретов. Взгляд смотрителя скользнул по мне, но он тут же потерял интерес, зацепившись за фигуру врача.

– Значит так. – Голос Зембицкого зазвучал сухо и по-хозяйски жестко. – Быть наготове.

Он небрежно ткнул пальцем в мою сторону.

– Как только за вами прибежит мальчишка, берете носилки и немедленно идете за ним в арестантское отделение. Без лишних расспросов. Пациент тяжелый, холерный, возиться с ним некому. Заберете тело и доставите сюда. Все уяснили?

Смотритель хрипло кашлянул в кулак, пряча в бороде понимающую ухмылку человека, чей карман уже оттянут щедрой мздой. Санитары угрюмо закивали.

– Вот и славно, – процедил доктор.

Развернувшись на каблуках, он толкнул дверь. Я, выскользнув следом на морозный воздух, с облегчением выдохнул, прочищая легкие.

Покинув мертвецкую, мы зашагали к главному корпусу.

Тяжелые дубовые створки отсекли утренний мороз, швырнув нас прямо в густую, спертую духоту больнички. Коридоры встретили полумраком и какофонией чужих страданий. Со всех сторон неслись надрывный кашель, глухие стоны и шарканье подошв по истертому паркету. В ноздри ударил тошнотворный дух немытых тел, гноя и едкой карболки.

Доктор резко свернул в неприметный аппендикс коридора, толкнул обитую кожей дверь и, едва я шагнул внутрь, торопливо провернул ключ в замке.

Тесная препараторская дышала стылым холодом цинковых столов.

– Надевайте, – глухо бросил эскулап, кивнув на висящую на крючке санитарную робу.

Скинув пальто, я быстро натянул казенную хламиду. Жесткий, застиранный до серости холщовый балахон до одури вонял известью. Размер оказался богатырским – полы путались в ногах, а слишком длинные рукава пришлось спешно закатывать. Подхватив саквояж, я ссутулился, окончательно вживаясь в роль бессловесного прислужника.

Зембицкий нервно вытер испарину со лба белоснежным платком.

– Идем, – коротко рубанул в ответ.

Мы двинулись к больным. У тяжелой железной решетки, перегораживающей коридор, обнаружился пост. На шатком табурете, привалившись к облупленной штукатурке, клевал носом помятый городовой.

Услышав шаги, страж порядка встрепенулся, торопливо поправляя съехавшую фуражку.

– Жди здесь, – барственно рявкнул Зембицкий, оставляя меня у прутьев.

Покорно опустив голову, я уставился на грязные сапоги полицейского.

Доктор небрежно кивнул охраннику. Тот загремел связкой ключей, отпирая массивный замок, и пропустил врача в зловонное нутро коридора, а там и в палату.

Оставшись в коридоре, я принялся методично отсчитывать время. Секунды падали тяжело, неохотно. Раз. Два. Десять… Пятьдесят… Нервы натянулись в звенящую струну. Сто сорок. Сто восемьдесят.

Спустя ровно три долгих минуты створка скрипнула. Зембицкий вышел обратно в коридор. Лицо эскулапа превратилось в скорбную, постную маску. Вытащив из кармана платок, он с брезгливой миной тщательно обтер пальцы.

– Все, – тяжело вздохнул доктор, обращаясь к вытянувшемуся во фрунт городовому. – Отошел арестант. Перитонит а там и сердце не выдержало, батенька.

Служивый расплылся в искренней, неподдельной улыбке и размашисто перекрестился. Охранять полумертвого зэка в холерном бараке – сомнительная радость. Смерть арестанта избавляла его от лишней мороки и риска подхватить заразу.

Зембицкий достал из планшетки заранее заполненный скорбный лист и протянул стражу. Полицейский, даже не попытавшись заглянуть за решетку, с готовностью чиркнул по казенной бумаге, ставя кривую закорючку.

Формальности завершились.

Спрятав подписанный лист в кожаную планшетку, Зембицкий резко развернулся. Лицо доктора вновь приняло брезгливо-надменное выражение хозяина положения.

– Эй, малый! – рявкнул он, небрежно щелкнув пальцами прямо перед моим носом. – Чего застыл истуканом? Беги в анатомический театр, кликни санитаров с носилками.

Ссутулившись еще сильнее, я угодливо кивнул, отдав саквояж. Развернулся и быстро засеменил прочь от решетки.

Выбежав на улицу и не теряя ни секунды, пересек внутренний двор, направляясь к мертвецкой.

Толкнув дверь, шагнул в полумрак.

Подошел ближе к санитарам, остановился и ровно, без единой эмоции произнес:

– Я от доктора Зембицкого. В арестантское надо идти, тело выносить.

Мужики лениво переглянулись. Никаких лишних вопросов. Один из санитаров глухо кашлянул, сплюнул под ноги и тяжело поднялся с табурета. Подхватив стоящие у стены грубые деревянные носилки с провисшим дном, парочка загремела сапогами к выходу.

Обратный путь до палаты проделали молча. Городовой у решетки лишь брезгливо отмахнулся, пропуская дюжих санитаров внутрь.

Спустя пару минут мужики вывалились обратно в коридор. На провисших носилках покоилось тело Рябого, с головой накрытое суровой серой простыней.

– Пошли, – буркнул передний санитар, перехватывая отполированные деревянные ручки.

Дерево жалобно скрипнуло под тяжестью ноши. Мужики мерно зашагали по гулким коридорам к выходу.

Я засеменил следом в своем безразмерном холщовом балахоне, навстречу попадались заспанные сиделки, куда-то спешил усатый фельдшер с металлическим лотком. Каждое расхождение в узком проходе заставляло внутренности сжиматься в тугой комок. Только бы никто не зацепил носилки. Только бы не сдернул край серой ткани.

На крутых поворотах санитары грязно матерились сквозь зубы, задевая углы стен, но груз держали крепко.

Миновав двери, процессия снова оказалась на улице. Морозный пар вырывался изо ртов носильщиков при каждом тяжелом выдохе. Мы свернули на расчищенную аллею, направляясь обратно к анатомическому театру. Там, в ледяном полумраке, нас уже дожидался настоящий безымянный труп для финального акта.

Тяжелая створка мертвецкой лязгнула, намертво отсекая нас от больничной суеты. Короткий коридор и новая комната. Секционная встретила нас бледным кафелем стен и тусклым блеском столов.

Дюжие санитары с глухим стуком опустили носилки на свободный стол. Дерево скрипнуло. На соседнем столе уже покоилась замена – голый, истощенный до состояния обтянутого кожей скелета труп неизвестного бродяги. Рядом с мертвецом возвышался местный служитель морга, прозванный Дядькой. Облаченный в блестящий прорезиненный фартук, он меланхолично жевал табак, лениво наблюдая за нашей процессией.

Сгрузив Рябого, санитары торопливо вытерли ладони о штаны. Мужики явно намылились в коридор.

Зембицкий тем временем шагнул к мертвому бродяге. В пальцах эскулапа белела картонная бирка с надписью «Иван Безродный». Врач потянулся к посиневшей ноге покойника, намереваясь закрепить новую личность.

Внезапная, режущая мысль ударила по натянутым нервам.

– Стоять, – слово вырвалось хлестко, замораживая движения присутствующих.

Шагнув вплотную к цинковому столу, я ткнул пальцем во впалый, абсолютно целый живот бродяги.

– У Рябого распорот живот. Перитонит, – чеканя каждый слог, напомнил я доктору. – Если тюремный инспектор перед выдачей тела откинет простыню и увидит гладкую кожу. Где шов?

Зембицкий замер.

Дядька равнодушно сплюнул бурую табачную слюну в жестяное ведро.

– Делов-то. Сейчас скальпелем полосну, – прохрипел служитель, доставая из кармана фартука инструмент.

– Он мертв! – жестко оборвал я инициативу могильщика. – Края раны останутся белыми и сухими. Любой инспектор поймет, что брюхо вскрывали покойнику. Нужен шов с высохшей кровью.

В секционной повисла звенящая тишина. Зембицкий замер явно не зная, что делать дальше.

Действовать нужно было жестко. Я выхватил из кармана серебряный полтинник и с силой впечатал монету в стол прямо перед носом служителя морга. Резкий звон ударил по натянутым нервам.

– Вон в том ведре у тебя отходы от прошлого вскрытия. – Я впился немигающим взглядом в глаза Дядьки, окончательно сбросив маску забитого служки. Голос зазвучал хлестко, с металлом командира. – Берешь оттуда сукровицу и полусвернувшуюся кровь. Делаешь надрез, заливаешь все этим дерьмом и стягиваешь суровой ниткой. Грубо и грязно. Чтобы выглядело как лопнувший шов после перитонита. Давай шевелись!

Дядька медленно сгреб полтинник с цинка. Его прищур изменился – мужик вдруг осознал, что приказы здесь отдает не потный, трясущийся доктор Зембицкий, а этот малолетний хлыщ с ледяным взглядом и тяжелым кошельком.

Понимающе хмыкнув, служитель шагнул к ведру. Сгреб горсть темной массы, шлепнул ее на впалый живот бродяги и сноровисто полоснул скальпелем прямо сквозь нее. Мертвая плоть разошлась. Выхватив из кармана кривую анатомическую иглу, Дядька за минуту наложил грубый, стянутый шов – точно такой, как делают в спешке уставшие хирурги инфекционного барака. Сверху он щедро мазнул бурым йодом и шлепнул кусок серой марли.

Выглядело жутко, воспаленно и абсолютно достоверно.

Зембицкий шумно выдохнул, стряхивая с себя оцепенение, и на подгибающихся ногах направился к угловому рукомойнику. Медный кран глухо фыркнул, извергая струю ледяной воды.

Я развернулся к задней двери, ведущей к черному выходу, чтобы найти Васяна и показать, куда подогнать телегу. До финала оставался один шаг.

Но внезапно путь мне преградила широкая грудь в прорезиненном фартуке.

Дядька неторопливо вытирал окровавленный скальпель куском ветоши. Равнодушие исчезло без следа, уступив место цепкой, звериной алчности. Он все понял. Раз мальчишка так легко швыряет полтинники за один шов и командует, значит, дело пахнет огромными деньгами.

– Не спеши, – прохрипел он нагло, нависая надо мной всей своей массой. – Дохтур мне платил за тихую подмену. А тут, погляжу, дела государевы вертятся. Каторжный риск выходит…

Глава 7

Я замер. От такой наглости, граничащей с глупостью. Откуда только такие берутся? Когда он в себя успел так поверить

«Увидел деньги и решил, что поймал бога за бороду, – мелькнула мысль. – Начну сейчас бычить, угрожать эта гнида с перепугу сорвется в истерику и поднимет визг. Значит, надо показать, что он сильно ошибся» – промелькнуло в голове.

Медленно, не делая резких движений, Рука скользнула за пазуху и плавно выудила из кобуры тяжелый, револьвер.

Дядька испуганно дернулся. Кадык на его немытой шее судорожно подпрыгнул, а наглый прищур мгновенно сменился удивлением. Он сделал шаг назад, явно ожидая, что дуло упрется ему прямо в переносицу.

Но я даже не посмотрел в его сторону. Равнодушно отвернулся и шагнул к столу. Поднял револьвер и приставил прямо в висок бесчувственного Рябого. Большой палец с нажимом потянул курок на себя.

Сухой, тяжелый щелчок взводимого механизма хлестким эхом ударил по кафельным стенам секционной.

Зембицкий у рукомойника даже не вздрогнул. Доктор лишь скривил губы, неторопливо достал из кармана чистый платок и принялся тщательно протирать стекла своего пенсне. Взгляд выражал исключительно интерес к разворачивающемуся спектаклю – словно он наблюдал за занятным медицинским казусом.

– Знаешь… а ты ведь прав, – спокойно, лениво растягивая слова, произнес я в повисшую, звенящую тишину. Взгляд равнодушно скользил по бледному лицу спящего бандита.

– Каторжный риск. Слишком дорого он мне встает, этот кусок мяса.

Я чуть довернул оружие, устраивая мушку поудобнее на впалом виске, что бы в случае выстрела ни кто не мог его узнать.

– Не стоит он таких проблем. Возни с ним много, а толку чуть. Так что давай-ка, любезный, возвращай деньгу обратно, и разбегаемся. Вопрос я закрою прямо сейчас, одним нажатием. А ты уж сам потом объясняйся, откуда в твоем подвале вдруг взялся жмурик с простреленной башкой.

Лицо служителя стремительно теряло краски, сливаясь по цвету с его застиранным клеенчатым фартуком. Мысли в скудоумной башке наконец-то начали двигаться, но принять новую реальность мужик отказывался. Дядька завис, растерянно хлопая глазами. Земля, на которой он только что так уверенно стоял, предвкушая легкие деньги, с треском уходила из-под ног. Он ведь пытался втридорога продать выход, а покупатель вдруг взял и просто отказался от самого товара.

Он судорожно сглотнул, облизал обветренные губы и попытался неуклюже пойти в ответную атаку, переводя стрелки.

– Да ты… ты в уме ли⁈ – сипло каркнул он, инстинктивно делая полшага назад. Толстые, узловатые пальцы нервно затеребили грязную ветошь. – Шмальнешь ведь – грохот на весь двор пойдет! Охрана вмиг набежит! Караульные снаружи не глухие!

Я даже не шелохнулся. Лишь коротко, зло усмехнулся, не сводя с него тяжелого, немигающего взгляда. Холодный ствол Смит-Вессона продолжал намертво вдавливать бледную кожу.

– Где сядешь, там и слезешь, дядя, – ровно, почти ласково произнес я. – Подвал тут глубокий, своды толстые. Коли услышат так злопок, да и поймут не сразу. Меня здесь уже не будет.

Я сделал короткую паузу.

– А вот ввалится охрана, а тут ты. Один на один с казенным жмуриком со свежим свинцом в башке.

Стервятник побледнел. Взгляд его затравленно метнулся от взведенного курка моего револьвера к равнодушному Зембицкому. Крыть ему было нечем. Капкан захлопнулся.

Наглость слетела с Дядьки мгновенно, обнажив липкий, первобытный страх. Он попятился, выставляя перед собой грязные ладони в жалком, примирительном жесте.

– Да ты чего… – сипло проблеял он, пряча бегающий взгляд. – Я ж так… пошутил просто. С дуру ляпнул, ей-богу!

Я плавно отвел ствол от виска Рябого. Тяжелый револьвер описал короткую дугу в воздухе и уставился черным зрачком прямо в грудь трупореза.

– Пошутил? – я чуть склонил голову набок, слегка поигрывая оружием. – А я, дядя, юмора не понимаю. Совсем. Вот стою сейчас и думаю… А чего мне тебя просто не кончить? Деньгу заберу. А тебя с ним в одну телегу закину. Пропал Максим, ну и хрен с ним.

Дядьку затрясло. Не дожидаясь финала моих рассуждений, он метнулся к черному входу и обеими руками судорожно вцепился в ржавую рукоять засова.

В этот момент в игру вступил Зембицкий. Доктор окончательно переварил сцену. Он нетерпеливо поправил пенсне, брезгливо поморщился и вмешался – жестко, с фирменным медицинским цинизмом.

– Оставьте его, – бросил эскулап, стряхивая с рукава невидимую пылинку. – Я хирург, а не мясник с Сенного рынка. Мне только свежих брызг крови тут не хватало для полного счастья. Объясняйся потом еще.

Я уважительно кивнул, не опуская ствола. Доктор ударил точно в цель.

– Только из безмерного уважения к вам, Иван Казимирович, – ответил я, плавно снимая курок с боевого взвода. – Я сейчас выйду за телегой, а вы пока тут приглядите за процессом. А ежели он начнет чудить…

Я перевел ледяной взгляд на потного, часто дышащего Дядьку у двери.

– В каждой шутке, любезный, есть лишь доля шутки. Запомни это.

Зембицкий коротко, сухо хмыкнул. Он спокойно шагнул к своему пузатому саквояжу, щелкнул медным замком и запустил руку внутрь. Через секунду на свет появился короткоствольный револьвер Бульдог. Доктор, тоже на каторгу из-за чужой жадности отправляться категорически не планировал.

Хирург привычным, уверенным движением направил тупой Бульдога на сжавшегося трупореза. Глаза Ивана Казимировича за стеклом пенсне смотрели холодно и профессионально-оценивающе.

– Поверь, голубчик, – процедил Зембицкий ровным, зычным голосом. – Моя рука дрожит еще реже, чем у него. Открывайте засов.

Тяжелая железная створка со скрежетом поддалась. Вырвавшись на морозный воздух, я с жадностью втянул в себя. Быстро, в несколько злых движений стянул с плеч казенный балахон и швырнул воняющую хламиду рядом с входом. Оставшись в своем пальто, привычно застегнул пуговицы, пряча тяжелый револьвер обратно в кобуру.

Огляделся. Наша телега уже стояла у крыльца инфекционных бараков. Васян и Пелагея зря времени не теряли: чистый груз сдали, и теперь здоровяк с натугой закидывал в кузов тяжелые, мокрые тюки.

Тут же направился к ним с уверенным и не зависимым видом, подойдя вплотную к повозке. На голых досках, лежал свернутый рулоном плотный клеенчатый мешок.

– Доделывай Вася, – скомандовал я, обрывая погрузку. – Подгоняй задом прямо к крыльцу мертвецкой, – вон туда указал я на черный вход. Вплотную. Быстро.

Гигант без лишних слов бросил смердящий тюк в кузов, взлетел на козлы и натянул вожжи. Мерин всхрапнул и двинулся вперед. Через три минуты телега стояла у черного хода мертвецкой.

Я распахнул тяжелую дверь морга. Васян с глухим топотом ввалился следом, крепко сжимая под мышкой свернутый рулоном клеенчатый мешок.

В секционной ничего не изменилось. Статус-кво сохранялся идеальный: потный, серый от ужаса Дядька все так же затравленно вжимался в косяк, а посреди зала невозмутимым изваянием высился Зембицкий. Доктор, брезгливо кривя губы, уверенно держал на мушке скукожившегося трупореза, контролируя каждое его движение.

– Пакуем прямо здесь, – коротко скомандовал я здоровяку, кивнув на цинковый стол. – Нечего на улице светить, мало ли чьи глаза во дворе окажутся. Раскатывай.

Васян в одно движение развернул прямо поверх холодного металла, вплотную к бесчувственному Рябому. В четыре руки мы перевалили тяжелое тело на плотную, не пропускающую ни воду, ни воздух ткань и начали быстро пеленать арестанта, надежно изолируя его от внешнего мира и больничной заразы.

– Оставь щель, – бросил я, перехватив руку здоровяка, когда тот уже потянулся затягивать верхнюю горловину у самого лица. – Ему дышать надо. Иначе живым не довезем.

Васян послушно ослабил суровую нитку, оставив у побелевших губ Гришки зазор.

Убедившись, что кокон запечатан на совесть, мы подхватили потяжелевший клеенчатый куль с двух сторон. Глухо ступая сапогами по кафелю и стараясь не задеть углы, вынесли «куколку» из подвала прямо на морозное крыльцо и с натугой опустили на самое дно кузова.

Уложив запечатанную «куколку» на самое дно, Васян развернулся к куче инфекционного белья. Здоровяк подхватил самый зловонный, пропитанный сукровицей тюк и безжалостно швырнул его прямо поверх клеенки.

Густая, мутно-розовая капля сорвалась с грязной холстины и шлепнулась на чистую ткань всего в паре дюймов от оставленной для дыхания щели. Я инстинктивно подобрался, оценивая риски, но промолчал. Маскировка выходила идеальной – ни один нормальный человек в здравом уме не полезет ковыряться в тифозных простынях. За первым тюком в кузов полетел второй, затем третий, пока на дне фургона не выросла бесформенная, смердящая гора.

Я затянул задний полог телеги и обернулся к дверям морга.

На пороге, вцепившись побелевшими пальцами в косяк, стоял бледный, потный Дядька. Я достал из кармана обещанный серебряный полтинник и небрежно щелкнул по нему большим пальцем. Монета блеснула в воздухе и со звоном упала прямо к грязным сапогам трупореза.

– Заработал, – холодно припечатал я, глядя ему в глаза. – И помни: я не шучу.

Перед тем как уйти, я сделал шаг обратно в полумрак секционной, вплотную приблизившись к Зембицкому.

– Жду вас сегодня, Иван Казимирович, – едва слышно, одними губами процедил я, чтобы слова не улетели дальше ушей эскулапа. – Как договаривались. Остаток гонорара будет ждать на месте.

Доктор едва заметно кивнул, не сводя холодного взгляда с трупореза.

– Подержите эту подвальную крысу на прицеле еще минут пять, пока мы не пройдем кордон, – так же тихо, не разжимая зубов, добавил я. – Для страховки. А если потом, когда мы уедем, он вдруг осмелеет, побежит к начальству и начнет вопить… Пусть орет. Кому они поверят? Его пьяное слово против слова уважаемого хирурга. Спишете его бредни на белую горячку и тяжелый перепой.

Тонкие губы Зембицкого дрогнули в подобии улыбки.

– О моей репутации не беспокойтесь, молодой человек. Я умею ставить диагнозы, – сухо шепнул он. – Ступайте. И ради бога, не растрясите ему швы на ухабах. Я не для того копался в его гнилых кишках, чтобы вы угробили мою работу.

Коротко кивнув хирургу, я развернулся, вышел. Затолкал обратно Дядьку и задвинул за собой дверь морга. Легко запрыгнув на козлы, втиснулся между здоровяком и Пелагеей.

– Трогай к воротам, Вася. Пора убираться из этого прекрасного места.

Мы втроем тряслись на узких козлах. Было тесно, плечо к плечу, зато мы смотрелись как самая обычная артель, без лишних подозрений.

Краем глаза я видел, как напряжен Васян. Здоровяк изо всех сил пытался изображать тупого, расслабленного ломового извозчика, но его широкая спина задеревенела, став похожей на натянутую струну. Пелагея, сидевшая с другого края, вцепилась побелевшими пальцами в деревянное сиденье так, что костяшки едва не прорывали тонкую кожу. Она не дышала, уставившись прямо перед собой.

Моя правая рука спокойно покоилась под полами пальто. Палец привычно лежал на металлической скобе револьвра. Самый крайний аргумент. На тот паршивый случай, если наша изящная комбинация с треском полетит в ад.

Впереди, мрачными исполинами проступили массивные чугунные пилоны главных ворот. Рядом маячила полосатая будка. Финишная прямая.

– Тпру-у… – сипло выдавил Васян, натягивая потертые вожжи.

Мерин всхрапнул, переступил копытами, и повозка тяжело замерла у самого выезда. Сонный городовой, кутаясь в суконный башлык от сырого ветра, лениво зевнул. Он уже привычно потянулся к чугунному противовесу шлагбаума, чтобы выпустить п подводу, но тут система дала сбой.

Вместо утреннего унтера из дверей караулки вывалилась рослая фигура в безупречно пригнанной офицерской шинели. Помощник пристава. Судя по злому, помятому лицу и красным от недосыпа глазам, отчаянно искал, на ком бы сорвать накопившуюся желчь.

Офицер решительно шагнул наперерез нашей телеге, едва не попав под копыта мерину. Городовой у шлагбаума мгновенно проснулся и испуганно вытянулся во фрунт.

– Стоять! – властно рявкнул помощник пристава, вскидывая затянутую в черную кожу руку.

Его колючий, подозрительный взгляд хищно пробежался по съежившейся Пелагее, напряженному Васяну и остановился на мне.

– Что везем? Куда? А ну, показывай накладные!

Пелагея судорожно сглотнула. Трясущимися, непослушными руками она выудила из-под шали стопку казенных накладных.

Помощник пристава выдернул листы двумя пальцами, брезгливо кривя губы. Мельком пробежался по синим штампам, но его профессиональный, въедливый взгляд уже зацепился за нашу повозку. На ломовых телегах белье обычно возили открыто, кинув сверху сетку, а тут – глухой полог, стянутый наглухо.

– Прачечная? – с угрозой протянул офицер, комкая бумаги в кулаке. – А почему закрытая, а? Казенное имущество под шумок тырите, ворье?