Текст книги "Фармазон (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Фармазон

Глава 1

Дверь в кабинет директора приюта распахнулась от грубого, нетерпеливого толчка. Никакого деликатного стука.

Внутрь тяжело ввалился грузный полицейский чин. Околоточный надзиратель был зол, продрог до самых костей, пока месил грязь, и настроен предельно решительно. С него на истертый паркет капала мутная вода.

Вопреки всем правилам приличия, он даже не подумал стянуть с мокрой головы фуражку. На потемневшую икону в красном углу тоже не взглянул – не до Господа Бога сейчас было, когда в голове алчным огнем горели мысли о бесхозных деньгах. Тяжело отдуваясь, околоточный по-хозяйски выдвинул стул для посетителей и с размаху ухнул на него, уставившись на хозяина кабинета тяжелым, сверлящим взглядом. Гнутые ножки стула жалобно скрипнули.

Владимир Феофилактович, до этого момента тихо корпевший над бумагами, вздрогнул и поднял голову.

При виде полицейского мундира внутри у директора все мгновенно оборвалось и заледенело. Внезапный визит разъяренного стража порядка мог привести к катастрофе.

Но многолетняя выучка и чиновничья гордость взяли свое. В долю секунды директор подавил панику, загнав ее на самое дно души.

Владимир Феофилактович медленно отложил перо, аккуратно промокнул чернила пресс-папье и выпрямился в кресле. На его лице застыла маска холодного, напряженного недоумения. Он строго сдвинул брови, смерив незваного гостя взглядом.

– Господин околоточный надзиратель? – сухо, с легким оттенком брезгливости произнес директор. – Чем обязан столь бесцеремонному вторжению? И, будьте любезны, снимите головной убор. Вы находитесь в благотворительном учреждении, а не в кабаке.

Никифор Антипыч от такой отповеди на мгновение опешил. Взгляд его тяжелых, заплывших жирком глаз скрестился с непреклонным взором директора. Скрипнув зубами, околоточный все же сорвал с головы мокрую фуражку и небрежно бросил ее прямо на край стола. По зеленому сукну тут же начало расползаться темное влажное пятно.

– Не учите меня манерам, господин директор. Я к вам не чаи гонять пришел и не с благотворительным визитом, – грубо, словно топором отрубил Антипыч, подаваясь всем своим грузным телом вперед. – У вас в приюте числится один оголец. Шкет лет двенадцати. – Легавый прищурился, впиваясь взглядом в лицо Владимира Феофилактовича. – Белобрысый такой, кудрявый, что твой херувим с храмовой росписи. Юркий. Мне точно известно, что этого кудрявого отрядили на Апраксин двор. Вроде как торговле обучаться, мальчиком на побегушках при барыгах.

Владимир Феофилактович похолодел. Сердце сделало болезненный кульбит и тяжело ухнуло куда-то к желудку. Описание было пугающе точным. Бяшка.

– Прозывают его тут у вас Бяшкой. Тьфу, прости Господи, кличка, как у дворовой собаки! – Антипыч брезгливо скривился и тяжело ударил пухлым кулаком по столу, заставив жалобно звякнуть бронзовую чернильницу. – Так вот, господин хороший. Не будем тянуть кота за хвост. Выдайте мне этого паршивца. Немедленно. Он мне нужен для дознания по одному крайне… серьезному делу. И если вы, господин директор, вздумаете его покрывать или юлить – пойдем в околоток! Где щенок?

Владимир Феофилактович почувствовал, как по спине под крахмальной сорочкой прокатилась ледяная капля пота. Дело пахло даже не керосином – оно явственно смердело порохом и каторгой. Если бы пришли за Арсением, он бы еще понял.

Ум бывшего чиновника работал лихорадочно.

Эти мальчишки, какими бы отчаянными они ни были, оставались его мальчишками, которых он учил и пытался привить совестливость, и у него, как он думал, получалось. Каким бы ни был Сеня, он последний кусок нес в приют. Теперь настала его очередь держать удар.

Владимир Феофилактович устало потер переносицу. Он сделал предельно честные глаза и бессильно развел руками.

– Бяшка… – с неподдельной горечью вздохнул директор. – Был такой, не спорю. Светленький, кучерявый. И на Апраксин двор я его, грешным делом, пристраивал. Думал, хоть к какому-то ремеслу приучу, к торговле, чтоб с голоду не помер. Только где ж его теперь сыщешь, господин надзиратель?

Антипыч нахмурился, его грузное тело напряглось.

– То есть как это – где сыщешь?

– Сбежал паршивец. – Владимир Феофилактович сокрушенно покачал головой. – Давно сбежал, и след простыл. А что вы хотите?

Директор повысил голос, вложив в него всю ту настоящую, выстраданную боль за свое учреждение, которую носил в себе каждый день.

– Приют-то наш на одном честном слове держится да на грошах редких благодетелей! Финансирования от казны нет. Детей кормить нечем, дрова купить не на что. Вот они и разбегаются, кто куда, словно мыши из-под веника. Побираться бегут, воровать… У меня по бумагам тут половина коек пустая стоит! Можете сами проверить, если не брезгуете. Вы думаете, я могу за каждым уследить⁈

Ложь прозвучала пугающе убедительно, потому что частично состояла из чистой, беспросветной правды. И побеги воспитанников для таких заведений были суровой обыденностью.

Никифор Антипыч разочарованно засопел, буравя взглядом тщедушную фигуру директора. Околоточный нутром чуял, что где-то здесь кроется подвох, но придраться было решительно не к чему.

В кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков на стене да шумом дождя за окном.

И вдруг эту звенящую тишину разорвал звук.

БУХ!

Сверху, прямо с дощатого потолка, раздался глухой, тяжелый стук, от которого с деревянных балок на зеленое сукно директорского стола посыпалась серая труха. Словно кто-то не удержал в руках и уронил пудовую гирю.

Или… тяжелый мешок.

Никифор Антипыч отреагировал с проворством, которого трудно было ожидать от его грузного, оплывшего тела. Стул жалобно скрипнул. Околоточный мгновенно подобрался, хищно задрав голову к потолку, а его пухлая ладонь привычным, отработанным движением легла на тяжелую кожаную кобуру.

– А это еще что за возня? – рявкнул он, и в его заплывших глазках блеснул опасный, охотничий огонек. – Кто там у тебя наверху прячется?

Владимир Феофилактович почувствовал, что ему стало дурно. В глазах на секунду потемнело.

– К-крысы-с, господин околоточный надзиратель! – Владимир Феофилактович судорожно сглотнул, изображая брезгливую дрожь, которая получилась на удивление натурально. – Спасу от них нет, одолели, проклятые! Здоровенные, с доброго котенка размером. У них там, под крышей, гнездовье…

Антипыч недоверчиво сощурился, не убирая руку с вороненого замка кобуры:

– Крысы? Чтоб такой грохот стоял?

– Истинно так-с! – истово закивал директор, умоляюще прижимая сухие ладошки к груди. – Давеча дворник туда кота пустил, крысолова знатного. Думали, хоть он их передушит. Так они его, ироды, загрызли насмерть! А вытащить тушку теперь некому, дворник-то у нас старый, больной, на лестницу не полезет. Смердит там теперь нещадно, падалью тянет…

Владимир Феофилактович сделал крошечную паузу и, словно собравшись с духом, указал дрожащим пальцем на потолок.

– Вы, если желаете, сами гляньте! Я сейчас ключи кликну принести. Только… – директор сокрушенно вздохнул и посмотрел на ноги полицейского. – Вы уж простите великодушно, но там грязища вековая. Вы свои сапоги казенные да шинель непременно в дерьме крысином извозите да блох нахватаете. Там же ступить некуда-с.

Никифор Антипыч машинально опустил взгляд на свои грязные сапоги, потом скосил глаза на добротную шинель. Воображение услужливо подкинуло ему яркую картину: темный, провонявший дохлятиной и мышиной мочой чердак, липкий помет, в который он вляпается по колено, и жирные, злобные крысы, шныряющие под ногами.

Он брезгливо, всем лицом сморщил нос. За долгую службу он такого добра навидался досыта, и лезть в эту клоаку и портить обмундирование ради призрачного шанса поймать мальчишку ему расхотелось совершенно.

Рука околоточного нехотя сползла с кобуры.

– Тьфу ты, мерзость какая, – разочарованно процедил Антипыч, брезгливо отряхивая рукав, словно на него уже прыгнула чердачная вошь.

Он нахлобучил на голову влажную фуражку и навис над директором, уперев кулаки в стол.

– Значит так, господин благодетель. Слушай меня внимательно. – Голос легавого понизился до зловещего, хриплого шепота. – Если этот кучерявый щенок здесь нарисуется… или хоть слух пройдет, что он объявился – немедленно слать за мной. В ту же секунду! Иначе я твой богоугодный приют по бревнам раскатаю, а тебя самого по миру пущу, в кандалах. Усек?

– К-как перед Богом, господин околоточный надзиратель! – Владимир Феофилактович истово, размашисто перекрестился на потемневшую икону Спасителя, клятвенно обещая исполнить приказ. – В ту же секунду весточку пришлю-с! И помыслить не посмею утаить!

Антипыч еще раз тяжело, с нескрываемым подозрением посмотрел на директора, затем резко развернулся и, печатая шаг, вышел из кабинета, с силой хлопнув дверью.

Тяжелая створка с натужным скрипом закрылась за спиной Никифора Антипыча, отсекая его от казенного, но все-таки тепла. Околоточный тяжело сбежал по истертым ступеням крыльца на раскисшую землю Чернышева переулка.

Жадность, липкая и сосущая, не желала разжимать когти. Директор крестился больно истово. А старые сыскари знают непреложный закон: где много божатся и клянутся, там знатно врут.

Околоточный поднял воротник теплого пальто, пряча толстую, багровую шею от пронизывающего ветра, и, тяжело ступая, нырнул в спасительный мрак соседней подворотни. Отсюда, из-за угла грязного, облупленного доходного дома вход в приют и часть двора просматривались как на ладони.

«Подождем, – злорадно подумал легавый, привалившись спиной к отсыревшей кирпичной кладке. – Посмотрим, какие такие мыши оттуда полезут, как только я уйду».

Прошел час. Проклятый петербургский осенний морок пробирал до самых костей. Влажная, промерзлая сырость просочилась сквозь толстое сукно пальто, забралась под форменный мундир, заставив околоточного мелко, противно дрожать. Ноги в щегольских, начищенных сапогах окончательно окоченели, так что отнялись пальцы.

Мимо арки по раскисшей улице то и дело сновал местный люд: чумазые, злые от холода мастеровые с фабрик, закутанные в серые платки бабы с тяжелыми плетеными корзинами, какие-то забулдыги, бредущие в поисках спасительного опохмела. И, конечно, беспризорники.

Антипыч хищно, до рези в глазах вглядывался в лицо каждого шмыгающего мимо подростка. Вон пробежал один – в рваной чуйке, на голове отцовская кепка набекрень. Не он? А вон второй, из-под козырька светлые кудри торчат! Легавый подался вперед, сжав пухлые кулаки в карманах, готовясь коршуном выскочить из засады и скрутить паршивца, как вдруг…

…вдруг замер, пораженный внезапным, оглушительным осознанием собственной непроходимой глупости.

«Кудрявый белобрысый шкет лет двенадцати».

И все! Это были все приметы! Он же в глаза никогда не видел этого паршивого Бяшку! Лица-то он не знал!

Никифор Антипыч обвел ошалелым, злым взглядом серую улицу. Матерь божья… Да тут, в центре Петербурга, таких грязных, кучерявых и светлоголовых оборванцев терлись многие сотни! Под слоем въевшейся уличной сажи, копоти и осенней грязи они все были на одно лицо – одинаково худые, одинаково шмыгающие красными носами и стреляющие глазами по сторонам. Пойди разбери, кто из них с Апрашки, кто из приюта, а кто просто из подворотни вылез! Это было все равно что ловить черную кошку в темной комнате, не зная даже, есть ли она там вообще.

Окоченев окончательно и почувствовав, как от лютой злости на самого себя и холода сводит челюсти, Никифор Антипыч грязно, витиевато выругался сквозь стиснутые зубы и в сердцах смачно сплюнул на мокрую брусчатку.

Сидеть тут дальше не было никакого смысла – только чахотку наживать на потеху местным упырям. Околоточный решительно отлип от стены, покинул стылую подворотню и быстрым шагом, яростно притопывая замерзшими ногами, направился в сторону ближайшего кабака.

Ему жизненно необходимо было залить этот позорный провал кружкой обжигающего чая, а лучше – хорошим штофом водки. Согреть окоченевшее нутро и в тепле хорошенько раскинуть мозгами, как зайти к этим малолетним душегубам с другой стороны. Не мытьем, так катаньем, но свои деньги он с них сдерет.

* * *

От Старки я двинулся прямиком на Разъезжую. Осенний день уже начал клониться к вечеру, сумерки сгущались, размывая контуры петербургских зданий. Нужный доходный дом я нашел без особого труда. Свернув в сырой, колодцеобразный двор, спустился по вытертым, щербатым каменным ступеням к тяжелой, обитой двери полуподвала.

Постучал. Сначала тихо, потом настойчивее.

За дверью послышались легкие шаги, звякнула щеколда, и створка робко приоткрылась.

Я ожидал увидеть опустившегося, опухшего от сивухи старика, но на меня из полумрака испуганно смотрели огромные темные глаза. Это была миловидная девушка лет семнадцати, настоящая брюнетка с тонкими, изящными чертами лица. Одета она была в простенькое, выцветшее, но безукоризненно чистое и опрятное платье.

– Что вам угодно, сударь? – тихо, словно боясь собственного голоса, спросила она, пугливо рассматривая мою потрепанную персону.

По едва уловимому грассированию и породистому профилю я мгновенно догадался – внучка. Видимо, французская кровь мастера дала о себе знать.

– Добрый вечер, барышня. – Я постарался улыбнуться как можно миролюбивее и снял кепку. – Мне бы хозяина вашего увидеть. Ивана Ермолаевича. У меня к нему деловое поручение от общего знакомого.

Девушка замешкалась, но все же сняла цепочку и впустила меня внутрь. Сама она тут же, словно пугливая мышка, юркнула за цветастую ситцевую занавеску, отделяющую жилую каморку от мастерской.

Я шагнул вперед и осмотрелся. В полуподвале стоял густой, специфический дух. Из глубины помещения, шаркая стоптанными шлепанцами, ко мне вышел сам Иван Ермолаевич Паланто.

Выглядел он колоритно. Невысокий, невероятно худой, в заляпанном пятнами кожаном фартуке поверх несвежей сорочки. Седые волосы стояли на голове всклокоченным венчиком, а на лбу был криво сдвинут черный ювелирный окуляр. Вылитый чокнутый профессор из старых фильмов, только с поправкой на XIX век и жесткий алкоголизм.

– Слушаю-с, молодой человек? – Он слегка покачнулся, ухватившись сухой рукой за край верстака. Глаза его были мутноваты, но смотрели цепко.

– Я от Старки, – не стал я разводить политесы и выдал пароль.

Лицо Паланто мгновенно оживилось, мутная пелена в глазах на секунду рассеялась.

– Ах, Осип! – всплеснул он руками, и в его речи зазвучали вычурные, книжные нотки. – Архинадежный человек-с! Экстраординарный мастер лудильного дела, хоть и сугубо утилитарного толка. Делал я ему некоторые заказы, да и сам иной раз скидываю простую пайку, когда руки… кхм… не в той кондиции. Ну-те-с, молодой человек, извольте артикулировать, чего желаете?

– Есть часы, Иван Ермолаевич. Массивная золотая крышка. А на внутренней стороне – глубокая дарственная гравировка. – Я обрисовал в воздухе круг. – Вензеля, имена. Мне нужно эту надпись свести. Бесследно. Сможете?

Паланто смешно пожевал губами и профессионально нахмурился.

– Категорически заявляю, мон шер ами, что абсолютно бесследно сие действо не пройдет, – выдал он свой вердикт, наставив на меня испачканный в полировочной пасте палец. – Гравировку-с я, разумеется, удалю. Вырежу шабером, отшлифую, заполирую бархоткой и пастой… Но металл уйдет! Понимаете-с? На крышке неминуемо образуется микроскопическая вогнутость. Линза-с, как мы это называем.

Он брезгливо поморщился.

– Профан, уличный скупщик, может, и не заметит. Но если вещь попадет в руки опытного ломбардщика или, не дай бог, оценщика – это будет моветон. Он пальцем проведет и сразу поймет, что клеймо или надпись варварски соскоблили. Цена упадет кратно-с.

Пока француз разглагольствовал, пересыпая речь сложными словечками, я перевел взгляд на его рабочий верстак. Там в специальных тисочках была зажата незаконченная работа – изящная золотая серьга. Паланто, продолжая говорить со мной, машинально, не глядя, взял какой-то тонкий инструмент и потрясающе ловким, легким движением подправил крошечный золотой крапан[1]1
  Крапан – в ювелирном деле крепление для драгоценного камня.


[Закрыть].

Его руки не дрожали. Алкоголик едва мог стоять на ногах, но, когда дело касалось металла, он превращался в бога.

И тут в моей голове громко щелкнула просто-таки гениальная мысль.

Я вспомнил, как на Сенной площади барыги поступают с крадеными пальто и шубами. Они их не просто чистят – они их перешивают, спарывают подкладку, меняют пуговицы и красят так, что старый хозяин пройдет мимо своей вещи и не узнает. В ювелирке, по сути, все то же самое. Так почему бы не изменить лежащие у нас драгоценности до неузнаваемости?

– Иван Ермолаич… – Я прервал его размышления, шагнув ближе к верстаку. – Оставим пока эти часы и линзы. Скажите вот что: у меня остались, скажем так, некоторые ценные вещи. Они мне не нравятся. Можно их, э-э-э, перелицевать?

Француз удивленно вскинул бровь.

– То есть как-с?

– А так. Сменить фасон. Где-то поменять камни – из одного изделия вынуть, в другое вставить. Где-то – переделать оправу на французский манер. Добавить или, наоборот, убрать какие-то детали. Ну, то есть переделать, обновить так, чтобы я сам в упор ее не узнал?

Паланто замер. В его мутных, пропитых глазах вдруг зажегся настоящий профессиональный азарт художника, которому предложили чистый холст.

– О, юноша… – выдохнул он, и голос его дрогнул. – Да вы мыслите экстраординарно! Это же не просто ремонт, это филигранная задача! Создать новое из старого, вдохнуть иную жизнь в золото… Архисложно, но абсолютно реализуемо-с! Если камни хороши, а металл благороден – я сделаю вам такую красоту, что сам Карл Густавович обзавидуется!

Я понял, что Старка не обманул – этот пьянчуга был именно тем человеком, который поможет нам легализовать многие вещи.

– Договорились. – Я улыбнулся. – Скоро принесу первый материал на пробу.

– Буду ждать, мон шер ами. Непременно-с!

В приподнятом настроении я вышел из полуподвала на сырую улицу. Ветер все так же рвал полы куртки, но внутри меня горел ровный огонь уверенности. Бизнес-модель выстраивалась просто идеально. Оставалось только решить текущие проблемы.

От Разъезжей до нашего Чернышева переулка я долетел как на крыльях. Осенние сумерки уже плотно укутали Петербург, в мутных лужах дрожали желтые отражения редких газовых фонарей, а ледяной ветер с Невы норовил забраться за шиворот. Но я холода почти не замечал. Внутри меня горел ровный, согревающий огонь: план легализации через чокнутого ювелира-француза складывался просто идеально.

Не заходя на чердак, я толкнул тяжелую, обитую дверь приюта, надеясь на кухне перехватить чего горячего, шагнул в тускло освещенный коридор – и едва не сбил с ног человека, метнувшегося ко мне из полумрака.

– Арсений! Слава Создателю… – раздался сдавленный, прерывистый шепот.

Передо мной стоял Владимир Феофилактович.

Он был бледен как полотно, а руки, вцепившиеся в лацканы пиджака, мелко и противно дрожали.

Чуйка мгновенно взвыл об опасности.

– Что стряслось? – Я жестко перехватил его за запястья, заставляя смотреть мне в глаза. – Говорите четко и быстро.

– П-полиция была, – выдохнул директор, затравленно озираясь на пустой коридор, словно тени по углам могли греть уши. – Околоточный надзиратель… Никифор Антипыч его звать. Ворвался ко мне в кабинет, как к себе домой. Злой как черт.

– Что искал?

– Он искал шкета… белобрысого, кудрявого. Спрашивал, где Бяшка. Тьфу ты, прилипло же… Николая. Грозил приют по бревну раскатать, если не выдам его!

Сука.

Я мысленно грязно выругался.

– Вы ему что сказали? – Мой голос стал тихим и холодным.

– С-соврал. – Директор нервно поправил съехавшие очки. – Сказал, что сбежал он давно. А когда они на чердаке зашумели… сказал, что это крысы. Большие крысы. Он побрезговал лезть. Но он караулить будет, Сеня! Я по глазам видел – этот господин так просто не отстанет!

– Вы все сделали правильно, Владимир Феофилактович. Спасибо. – Я ободряюще, крепко сжал его плечо. – Считайте, что вы спасли всех нас. А теперь идите к себе. Ничего не было, вы ничего не знаете.

– А ты куда? – робко спросил он мне вслед.

– Крыс травить, – на ходу бросил я.

Глава 2

Я выскочил из теплого коридора на промозглую, темную улицу. Ледяной ветер тут же швырнул в лицо горсть мелкой мороси. Обогнув здание приюта, я юркнул к черному входу.

Взлетел по стертым деревянным ступеням на самый верх, перемахивая через две за раз, и едва не сорвал с петель хлипкую дверь. В лицо тут же привычно пахнуло спертым воздухом, сухим деревом и нагретой за день жестью крыши.

На чердаке царила полная идиллия. Главный подозреваемый аккуратно, высунув от усердия кончик языка, раскладывал мелкие монетки ровными столбиками на перевернутом ящике.

Услышав грохот, он вздрогнул и торопливо сгреб богатство в ладони, тараща на меня испуганные глаза. Остальные тоже мгновенно подобралась, бросив свои дела. Парни нутром почуяли мое настроение.

– На улицу ни ногой! – с порога жестко припечатал я, тяжело дыша после бега. – Затаиться всем. Легавые землю носом роют, ищут кудрявого блондина. Сюда заявились.

Бяшка побледнел.

– С-сеня, я ж… – пролепетал он, инстинктивно вжимая голову в худые плечи.

– Околоточный только что у Феофилактовича был, приметы твои выкатил. Ирод пузатый сейчас в засаде где-то под окнами сидит, поди, ждет, когда ты высунешься. Или кого другого в засаду поставит.

Парни напряженно наблюдали, как я лихорадочно соображал, меряя шагами чердак. Никаких камер, никаких фотографий в картотеке на каждого сопливого беспризорника.

Так. Будем рассуждать логически. Ищут светленького и кучерявого? Значит, если светленький и кучерявый исчезнет, а вместо него появится жгучий брюнет с прямыми патлами – пройдут мимо и даже не почешутся. Словесный портрет полетит к чертям собачьим!

– Так. – Я резко обернулся к Спице. – Мухой летишь на Апраксин двор! Или в любую лавку поблизости, пока торговцы ставни не закрыли. Покупаешь самую черную краску для волос. Басму какую-нибудь, или чем там бабы красятся! Чтоб дешево, сердито и намертво! Понял?

Тот, осознав всю серьезность момента, только молча кивнул, натянул свою безразмерную кепку по самые уши и бесшумной тенью скользнул за дверь, растворившись на темной лестнице.

Время потянулось как густая смола. Бяшка сидел на ящике ни жив ни мертв, то и дело нервно почесывая свою выдающуюся, смертельно опасную шевелюру. Я продолжал вышагивать по скрипучему полу.

Меньше чем через час дверь снова скрипнула, и внутрь ввалился запыхавшийся, раскрасневшийся от бега Спица. Он торжествующе сунул мне в руки два плотных бумажный кулька, свернутых фунтиками.

Я нетерпеливо развернул серую бумагу. Внутри одной оказался мелкий, подозрительно пахнущий сушеной травой и пылью зелено-серый порошок. В другом кульке – мелко покрошенные зеленоватые листочки.

– Это что за труха? – нахмурился я, недоверчиво принюхиваясь к содержимому. – Она же зеленая.

– Купец клялся и божился – лучшие персидские басма и хна! – преданно глядя мне в глаза, отрапортовал Спица, утирая грязный пот со лба рукавом. – Говорит, знатные барыни только ею и мажутся. Сказал, кипятком развести, намазать густо, подержать подольше – и будет черен как вороново крыло! Две части басмы. Одна – хны. Век, говорит, не отмоется!

– Отлично. – Я решительно засучил рукава куртки и выразительно посмотрел на сжавшегося Бяшку. – Костю позовите, поможет. Химик как-никак.

Минут через десять на чердак, зябко кутаясь в студенческую шинель, поднялся Константин.

– Арсений… что-то стряслось? – нервно спросил он, щурясь и переминаясь с ноги на ногу. – Я там, признаться, конспекты для малышей готовил… К чему такая срочность?

– У нас тут практическая химия. – Я сунул ему под нос развернутый бумажный кулек. – Спица купил краску для волос. Басму и вот еще, эту… как ее… Хну. А она зеленая и воняет прелым сеном. Как эту дрянь развести, чтобы наш Бяшка стал жгучим брюнетом?

Костя недоверчиво заглянул в кулек.

– Басма… – пробормотал он, с интересом разглядывая покупку. – Все совершенно по науке, Арсений! Можешь не сомневаться. Это измельченные листья индигоферы красильной. Размешиваем с хной, и он будет брюнетом. Несите полотенце и кипяток, живо! И холодную воду тоже!

Парни мигом подтащили закопченный чайник с жаровни. Костя высыпал зелено-серый порошок из обоих кульков в помятую жестяную миску, аккуратно плеснул туда кипятка, а затем добавил ледяной воды из ведра, стоящего поблизости. В нос тут же шибануло густым, тяжелым духом закисшей земли и какой-то болотной тины.

Костя вооружился щепкой и принялся быстро, со знанием дела вымешивать дымящуюся кашицу.

– Листья индигоферы, господа, содержат в себе особый гликозид – индикан! – вещал он, увлеченно глядя в миску, словно там рождался философский камень. – При окислении на воздухе и взаимодействии с горячей водой он проходит стадию гидролиза и непременно даст нам стойкий пигмент индиготин! Химия – царица наук!

– Не надо мне этого! – жалобно взвыл Бяшка, с ужасом глядя на зеленую жижу, которая по виду подозрительно напоминала свежую коровью лепешку.

Он попытался дать деру, резво спрыгнув с перевернутого ящика, но не тут-то было. Васян шагнул вперед и намертво пригвоздил трепыхающегося пацана к месту.

– Сиди ловно, Бяфка! – радостно зашмыгал носом Яська, приплясывая рядом. – Класота требует желтв!

– Сиди, кучерявый, – добродушно перевел Васян, вдавливая Бяшку в дерево. – Для твоей же пользы стараемся.

Мы с Костей, не теряя ни секунды, пока хваленый пигмент не остыл, принялись за работу. Прямо горстями начали наляпывать теплую вонючую грязь на светлые кудри, безжалостно втирая ее до самых корней. Бяшка жмурился, смешно морщил нос и отплевывался, когда зеленая жижа стекала ему на лоб, но терпел.

Когда последняя горсть персидского чуда была вмазана в шевелюру, я туго замотал Бяшке голову старой тряпкой, соорудив кривой тюрбан.

– Вот так. Для термоэффекта. Теперь сиди и грейся минут сорок.

Время тянулось мучительно долго. Бяшка начал отчаянно ерзать на своем ящике, жалобно поскуливая и то и дело пытаясь просунуть палец под туго завязанную холстину.

– Сеня, мочи нет! – заныл он, суча ногами по скрипучим доскам. – Чешется так, будто там муравейник развели! Аж до самых мозгов пропекает!

Я сверился с трофейной луковицей часов. Пора.

– Терпи, казак, атаманом будешь. Все, время вышло, – скомандовал я, пряча часы. – Васян, тащи таз и ковш. Смываем нашу алхимию.

Бяшку с готовностью, как барашка на заклание, наклонили над жестяным тазом. Васян щедро, не жалея воды из ведра, окатил его голову. В таз хлынули густые потоки мутной, буро-зеленой жижи, и на чердаке запахло так, словно мы мыли старого болотного водяного. Васян знай себе поливал, а Бяшка отфыркивался и плевался, пока вода, стекающая с его головы, не стала относительно прозрачной.

– Ну, хорош. – Я бросил Бяшке сухую тряпку. – Вытирай. Посмотрим, какой из тебя жгучий брюнет получился.

Бяшка интенсивно растер голову.

Взглянув на голову паренька, я просто охренел. В тусклом свете мне на секунду показалось даже, что у меня начались жесткие галлюцинации.

Над чердаком повисла мертвая тишина.

Первым отреагировал Васян. Он побледнел и начал истово, размашисто креститься, бормоча под нос:

– Свят-свят-свят, чур меня…

Спица и тихо сидевший в углу Кот переглянулись. Их лица исказила дикая судорога, и в следующую секунду оба рухнули на грязный пол, заходясь истерическим, до слез пробивающим ржачем, а следом к ним присоединились Упырь и Шмыга.

Тут я тоже не выдержал. Хрюкнул, согнулся пополам и начал смеяться так, что свело скулы.

На нас затравленно таращился Бяшка, чьи некогда белые кудри приобрели ядреный, токсичный, непередаваемо яркий болотно-зеленый цвет. Радикальный изумруд!

Костя ошарашенно захлопал ресницами. Он шагнул поближе, недоверчиво потрогал пальцем влажную зеленую кудряшку и в полной панике, растерянно забормотал:

– Но как же так? Реакция окисления… Гидролиз индоксила… Почему он зеленый, черт возьми⁈

Я хлопнул себя ладонью по лицу, пытаясь унять рвущийся из груди хохот, и сквозь зубы выдал нашему сломленному жизнью и практикой студенту суровую правду:

– Потому, Костя, что мы в бабьих секретах не сечем! Басму эту с хной правильно мешать надо было! Да и еще, наверно, какие-то тонкости есть…

Смех смехом, однако ситуация вышла препаршивая. Нда. Вот уж не думал, что рассказ про Кису Воробьянинова и его знаменитую контрабандную краску имеет реальную основу… Воистину, двенадцать стульев на Лиговке!

По-хорошему, надо было проконсультироваться со знающим человеком. Будет всем нам наука, и мне в том числе – излишняя самоуверенность до добра не доводит.

Бяшка, почуяв неладное, вывернулся из-под руки Васяна и заглянул в тазик, уставившись на свое отражение, и его глаза стали размером с чайные блюдца.

– А-а-а-а! – картинно, на одной высокой ноте завыл он, с ужасом хватаясь за зеленые патлы. – Я ж теперь как кикимора болотная-а-а! Меня ж теперь даже дворовые собаки на Лиговке засмеют!

Тут из-за ящиков вынырнул мелкий Яська, сияя широкой, озорной улыбкой. Он пришел в полный восторг от новой масти товарища.

– Что, зеленая башка? – радостно зашмыгал он носом, тыча в Бяшку грязным пальцем. – На глядку плосишься? Может, тебя в кадушку посадить, будешь у нас вместо лепки ласти, а?

Я только нахмурился. С такой башкой Бяшка привлечет внимание не то что городового, на него вообще каждый дворник в Петербурге будет пальцем показывать.

– Химия – наука тонкая, да, Костя? – саркастично бросил я притихшему студенту, который все еще с глупым видом разглядывал свои перепачканные зеленью пальцы.

Делать было нечего. Красота требовала радикальных жертв.

– Спица, беги в приют тащи ножницы и мыло с ножом.

– Щас, – откликнулся он и тут же понесся к лестнице.

Бяшка же положил голову на колени и всхлипывал.

На чердаке повисло неуютное молчание.

Пятнадцать минут пролетело, и на чердак вернулся Спица, в руках его были ножницы, нож и обмылок.

– Васян. – Мой голос снова стал ледяным и командирским. – Держи нашу кикимору болотную. Снова. И крепко, чтоб не дергался.

Бяшка отчаянно взвизгнул, поняв, к чему идет дело, но Васян уже навалился на него всем своим весом, намертво зажав голову парня.

Я подошел вплотную. Холодно, без единой эмоции на лице я сначала ножницами, крупными кусками состриг всю эту токсичную зеленую поросль, щедро усеяв пол чердака изумрудными кудрями. Затем мазнул по его голове водой и мылом, делая пену, и в дело вступил нож.

Бяшка тихо скулил и жмурился, пока сталь с сухим, шуршащим звуком снимала остатки зеленого позора, оставляя за собой гладкую, бледную кожу.

Костя, все это время топтавшийся рядом, нервно подергивал плечом. Ему было откровенно стыдно за свое химическое фиаско, но мозг естествоиспытателя все равно пытался найти выход.