Текст книги "Властелин рек"

Автор книги: Виктор Иутин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

– Дали мы сегодня, – проговорил тихо Гришка Ясырь. – Шутка ли? Гору перешли!

– Я уж думал – назад повернем, – подхватил кто-то из казаков. – Ну, атаман…

– Притомился атаман. Пущай спит, – заметил Никита Пан. Ермак, поев из общего котла, сраженный усталостью, уснул подле костра. Брязга заботливо укрыл его своим вотолом из грубой плотной ткани.

А утром казаки уже вовсю стучали топорами, вырубая все попадающиеся в округе редкие деревца – мастерили плоты взамен брошенным тяжелым стругам, дабы на них поместить часть припасов.

Из Баранчука, закованного меж скалистых берегов, флотилия вышла к реке Тагил, вступая понемногу в глухое, окрашенное золотом осени таежное царство, огромное, невольно пугающее своим величием. Здесь, казалось, ночи были еще холоднее, морозы словно шли следом за казаками, кусая за пятки.

Архип, свернувшись на дне струга, спал, изредка открывая глаза, наблюдал, как проплывают мимо густо поросшие хвоей берега, непроглядные, тихие, и после он засыпал вновь, стараясь восполнить потраченные на тяжелый переход через гору силы.

Уже на берегах Тагила им встречались немногочисленные землянки – редкие небольшие поселения, далеко разбросанные друг от друга. Местные жители, невысокие, черноволосые, облаченные в шкуры, высыпали на берег, вовсю глазели на чужаков. Казаки, не сбавляя ход, приготовились к бою – многие взялись за пищали, но приказ Ермака помнили все: палить за просто так воспрещалось. Нельзя было разом обратить против себя всех туземцев. Но ни они, ни казаки не сделали друг другу ничего дурного. Флотилия двигалась дальше, и вскоре тайга скрыла селение непроглядной стеной из хвои и ивняка.

– Теперь Кучум знает, что мы тут, – проворчал молодой казак Черкас Александров, укладывая свою пищаль на дно струга.

– Да надобно было их всех перебить разом – от греха, – молвил Ясырь.

– Замолкни, – заткнул его Матвей Мещеряк. – Бросай весла, ребята! Атаман остановился…

И правда, флотилия встала. Архип, пробуждаясь, потирал глаза и зевал, крестя рот.

– Вставай, отец, всю войну проспишь, – хихикнул Матвей.

Струг с гордо развевающимся синим стягом поравнялся с их судном. Ермак, поднявшись с места, крикнул Матвею:

– Веди струг вверх по реке, разведай, чего да как. В бой не ввязывайтесь, коли что. Осмотрите берега для ночлега и назад!

– Сделаем, атаман! – кивнул Матвей и скомандовал: – Греби, братцы!

Поплевав на руки, Мещеряк сам взялся за весло. Архип, продрогший после сна, похлопал по плечу молодого безусого казачка:

– Сынок, дай погрести. Согреться хочу!

Парень охотно уступил место Архипу, а сам сел в середине, схватив обеими руками пищаль. Струг мягко тронулся и вскоре стремительно поплыл вверх по реке, оставив флотилию позади.

– Да ни черта тут нет, – проворчал Ясырь, оглядываясь по сторонам. Судно петляло вдоль извилистой реки, прижимаясь к левому берегу.

– Подплывай ближе, братцы. Далече отплыли уже. Тута разведаем, – скомандовал вскоре Матвей и сплюнул в воду сквозь зубы. Днище струга вскоре уперлось в отмель и встало, задрав кверху носовой брус.

– Вот те раз, – молвил Архип, – как мелко-то тут…

– Вперед, братцы, – тихо велел Матвей и первым вылез из судна, омочив ноги в ледяной воде. За ним высыпали все остальные и с пищалями наперевес побрели к пологому берегу.

Тихо. Где-то прокричала незнакомая птица, будто хохоча злобно над незваными гостями, и крик ее еще долго стоял эхом над чащей. Молодой казак украдкой перекрестился. Архип оглянулся – берег, понемногу скрываясь за деревьями, все больше отдалялся, и легкий озноб пробежал по его телу. Судно, которое они оставили, казалось спасительным оплотом – здесь же, на незнакомой земле в мрачном лесу, они были уязвимы, слабы. Их было всего восемь человек. Ежели что – не отбиться…

Едва Архип подумал об этом, с визгом из травы, из-за деревьев выскочили люди в лохматых шкурах. Они были всюду и разом сумели окружить немногочисленный казацкий отряд. Скуластые лица их с узкими глазами, в коих отчетливо читались ужас вкупе с яростью, были перемазаны сажей. Они кричали, целясь в чужаков из луков, угрожая им копьями. Казаки, крепко стиснув пищали, затравленно оглядывались, кружась на месте. Дикари подступали к ним ближе. Их уже было явно больше двадцати, ежели не тридцать.

– Следили за нами, мать вашу! – прокричал гневно Ясырь.

– Не стреляйте! Не стреляйте! – велел Матвей, осознавая, что, ежели они начнут отбиваться, их тут же убьют. Молодой казак первым бросил пищаль на землю и, воздев руки, глупо улыбался дикарям. Постепенно мужики тоже побросали свои самопалы.

Дикари, видимо, хотели повязать своих пленников, но сами боялись их, не решаясь даже к ним прикоснуться. Они о чем-то громко спорили меж собой, толкали казаков древками копий, силясь, видимо, увести, но мужики сопротивлялись, отпихивались.

Архип, стиснув зубы, глядел, как похожее на диких зверей племя все больше обступает их, они кричат в исступлении, видимо, не ведая, что делать дальше. Что с ними будет теперь? Поспеет ли атаман? Неужели теперь суждено сгинуть – вот так? Он слышал когда-то, что дикие племена Сибирской земли съедают сердца врагов или приносят их в жертву своим богам. Убереги, Господи…

С берега грохнул выстрел, за ним еще один, и дикари с воплями бросились врассыпную, позабыв о своих пленниках. Ясырь первым поднял свою пищаль, коротко прицелился и выстрелил. Кто-то из дикарей рухнул в траву, но его тут же подхватили соплеменники и потащили прочь. Казаки, так же схватив свои самопалы, били им вдогонку. Вскоре племя исчезло в лесной чаще, будто никого и не было.

Тем временем на берег уже выбрался Иван Кольцо и толпа казаков. Кто-то бросился вдогонку за дикарями, но вскоре вернулся ни с чем. Мещеряк и его бойцы стояли, как в воду опущенные, словно побывали только что в лапах смерти.

– Ну что? Небось в порты наложили? – искоса глядя на них, пошутил Кольцо, и казаки поддержали его дружным гоготом.

– Гляди, как эти удрали! Видать, самопалов наших испугались! – крикнул кто-то, и худой, как скелет, Савва Волдыря протяжно свистнул, сунув в рот два пальца.

Мещеряк, стиснув зубы, стремительно направился к берегу, где остался его струг. За ним гуськом шли все остальные. Только сейчас Архип почуял, как промокла от пота его одежда, и его бил сильный озноб. Гордый Матвей же, уязвленный своей неудачей, был мрачен и страшно ругался сквозь зубы.

Оказалось, на берегу уже стояла вся флотилия. Ермак со снисходительной улыбкой глядел на неудачливых лазутчиков, сидя под стягом на своем судне.

– Сегодня нам повезло, и никто не погиб, – заметил Бряз-га. – Далее будет труднее. Не избежать нам засад, видать…

– Надобно достать «языка», – решительно произнес Ермак, глядя на казачью лихую ватагу, которая, хохоча и громко переговариваясь меж собой, спускалась к берегу из леса и рассаживалась по стругам. Брязга понимающе кивнул. Настало время настоящей войны.

ГЛАВА 16

Новгород стал отправной точкой для русских войск в борьбе со шведами. Здесь собиралась рать, коей приказано было срочно прорываться на помощь осажденному Орехову. Новгородский воевода Иван Голицын уже тогда чувствовал себя плохо, словно тело постепенно лишалось всяческих сил для жизни. Он заметно постарел и высох и, ощущая постоянную слабость, вскоре слег. Князь понимал, что государь до сих пор не простил ему гибели войска под Венденом, и потому не решался просить его о дозволении вернуться в Москву, к своей семье, кою Иван Юрьевич не видел так долго. Но вскоре пришел приказ – подготовить войско для выступления к Орехову. И князь Голицын, превозмогая недуг, принялся исполнять государев наказ.

На дворе у него шум и суета – телеги, нагруженные различным провиантом, вереницами въезжают в открытые ворота детинца. Прямо подле воеводского терема установлены стольцы – дьяки указывали в бумагах каждую доставленную вещь. Мужики, пыхтя, выгружали тюки в ангары.

Через другие ворота входили ратные, конные и пешие. Людей также расписывают по местам. Среди прибывших был и Михайло. Отчитавшись, он с угрюмым лицом выслушал дальнейшие указания.

В полутемной избе, куда его определили, было многолюдно и душно, пахло тяжелым мужским духом и кислыми щами. Ратные, кто развалился на лавках, кто лежал на устеленном попонами полу, болтали, все больше о походе на шведов.

– Побьем шведа – и войне конец! – говорил кто-то.

– Так уж и конец!

– А то! Навоевались!

– А кто поведет нас, братцы?

– Молвят, кто-сь из князей Шуйских…

Михайло, сидевший в полудреме в самом углу, приоткрыл один глаз, слушая мужиков. Может, здесь, где Иван Петрович Шуйский не будет так окружен многочисленными ратными и воеводами, как в Пскове, удастся лично поговорить с ним, попроситься на службу? Сейчас его уже не терзали мысли о потере свободы и чести. Страх неизвестности пугал больше, чем холопство, которое для него, разоренного дворянина было уже не так ужасно. Смирился. Что ж, надобно лишь обратить на себя внимание воеводы…

На Новгород обрушились проливные дожди. Близилась середина октября. Тогда-то и прибыл в Новгород будущий предводитель похода. Михайло разочаровался – командовать ими будет не Иван Петрович, а какой-то его родич, говорят, до этого лишь стоявший на воеводстве под Серпуховом.

Ратные были выстроены на площади подле древнего Софийского собора. Молодой князь Андрей Иванович Шуйский, держа руку на прицепленной к расшитому каменьями поясу сабле, в темном корзне, отороченным куньим мехом, в высоких сапогах с закругленными носками, шел вдоль строя, вглядываясь в лица ратных. Чуть позади него, шаг в шаг, двигался плечистый крепкий юноша с редкой порослью на худых щеках. Что-то Михайле показалось знакомым в чертах его лица, он не мог понять, что именно, ибо был уверен, что видит этого парня впервые в жизни.

– Больно молод воевода. Как бы не полегли мы все там из-за него, – шепнул Михайле стоящий подле него ратный. Вскоре князь Шуйский прошагал мимо Михайлы, скользнув по нему взглядом. Михайло тоже немного успел разглядеть своего воеводу – живой, твердый взгляд, пухлые губы в кольце темной вьющейся бородки. Да, молод! Но не это беспокоило сейчас Михайлу. Как поступить? Возьмет ли на службу этот князь? Да и стоит ли к нему идти? Черт его знает! От досады стало совсем тоскливо.

Выступали на следующий день. Надвратная звонница Софийского собора провожала ратников колокольным перезвоном. На берегу беспокойного серого Волхова сам архиепископ Новгородский Александр провел службу, благословляя воинов на ратные подвиги. Затем к нему подошёл сам Андрей Шуйский и преклонил колено. Старец благословил его, и князь поцеловал ему руку. Вслед за князем попросил благословения и сопровождавший его всюду парень, как Михайло успел догадаться, боевой холоп.

– Алексашка! – позвал парня князь, и парень, торопливо поднеся руку старца к сжатым губам, бросился на зов господина. Снова непонятное чувство овладело Михайлой. Он поглядел парню вслед, силясь вспомнить, мог ли Михайло знать этого парня. Тряхнув головой, прогнал навязчивые мысли.

Войско медленно грузилось в многочисленные струги, таща на себе припасы, вооружение и брони. Михайло наблюдал за тем, как многие, прежде чем вступить на судна, оборачиваются к возвышающимся над крепостной стеной куполам Софии и истово крестятся. Он помнил этот страх скорой битвы, но сейчас совсем не ощущал его.

Флотилия двигалась стремительно вверх по реке, дабы из нее в скором времени выйти в Ладожское озеро. Но сумели добраться до него только спустя три дня. Михайло помнил, как Волхов вывел их струги к Ладоге, и перед ними враз раскинулась необъятная, подобная морю бездна. В небе тянулись похожие на огромную вытянутую длань мрачные темно-серые облака, безжалостно хлестал, завывая, ветер, обрызгивая лица мелкими каплями воды.

– Веселее, ребятки! Веселее! – послышалась команда старшого, и ратные во всю силу стали налегать на весла, вздымая клочья белесой пены. Суда огибали северо-восточный берег Водской пятины[18]18
  Ныне Волковский и Кировский районы Ленинградской области.


[Закрыть], давно занятой шведами, потому привалы более были невозможны, и ратники, в кровь стирая руки о весла, сменяли друг друга, дабы поскорее достичь Орехова.

Наконец вдали показались шатры крепостных башен, словно возникшие из воды, а следом за ними – стены, изрядно потрепанные и местами разрушенные шведскими снарядами.

В сумерках флотилия под стягами начала приближаться к Орехову. Мельтешащие на стенах крепости ратные долго глядели, силясь разобрать, кто плывет. Наконец, угадав, что это прибыло обещанное подкрепление, бросились отворять Водные ворота. С грозным лязганьем толстой цепи вверх поднялась решетка, перекрывавшая арку, низко возвышающаяся над самой водой – здесь в крепость входили на лодках и попадали в ров, служивший гаванью.

Приближаясь к крепости, ратники почуяли тяжелый, сладковатый запах тлена. В темноте казалось, остров застлан каким-то черными плоскими камнями, и лишь потом стало видно, что весь остров, от берега до стен, покрыт трупами. Когда струги начали причаливать к острову, со шведской стороны разом звонко ударила пушка, и снаряд, не долетев, шлепнулся в воду. Усталые от долгой дороги и бессонницы ратники едва не подняли суматоху и панику, но Андрей Шуйский крикнул грозно:

– Не толпиться! По одному!

Сам он, дабы преподать воинам пример, остановил свой струг и ждал, когда ратники начнут входить в крепость. Струги вереницей вплывали через Водные ворота, и все это время по ним били пушки. Снаряды шлепались в воду и бились о стены, выбивая куски ломаного камня. Струг, в коем сидел Михайло, входил одним из последних. Он обернулся – Андрей Шуйский, скрестив на груди руки, стоял на носу судна, ни разу не вздрогнув при звуке выстрелов.

«Сейчас погибнет ни за что ни про что дурак», – подумал Михайло, однако тут же он увидел, что и воеводский струг, развернувшись, направился в крепость. За ним со скрежетом опустились в воду решетчатые ворота. Шведы еще какое-то время били из пушек, но вскоре обстрел прекратился. Все смолкло.

Уже в темноте гарнизон Орехова, поредевший, изможденный, встречал подкрепление с ликованием. Едва ли не каждый был как-либо перевязан, даже у молодого воеводы Буйносова-Ростовского, что стоял во главе гарнизона, висела на перевязи правая рука. Андрей Шуйский по старшинству рода сразу становился здесь во главе всей крепости, и Буйносов-Ростовский спешил ему обо всем доложить. Пока ратники разгружали струги, воевода рассказывал стоявшему подле него Шуйскому:

– Более месяца шведы продержали нас в осаде. После был первый штурм. Они даже смогли пробить брешь. – Он указал рукой назад, на участок стены меж Наугольной и Воротной башнями. – Там и начался бой. Тогда мы большую часть своих потеряли в том неравном бою, я уж думал, пришла наша смертушка. – Князь недобро усмехнулся и опустил глаза. – С Божьей помощью отбились, сам не ведаю, как. А через десять дней, зализав раны, шведы снова на нас бросились. И снова бой был. Но тут уж сама Ладога-матушка нам помогла. Разлив был, у шведов лагерь затопило, а опосля бушевать начала от ветра, и шведы не сумели подкрепления прислать, а тех, что были, мы даже к стенам не подпустили, расстреляли их к чертям в их лодках.

– Трупы все за стену сбрасываете? – осведомился Шуйский.

– Своих хороним в общих ямах. Шведов в воде топим. Озеро часто вздымалось, само трупы уносило…

– Была бы летняя пора – подохли бы вы от заразы, – недовольно проворчал Андрей Иванович, сложив руки за спину.

– Как я и говорил – нам сама земля помогла, – довольно проговорил Буйносов-Ростовский. – Еще один штурм, и не выстояли бы мы. Ежели бы не вы…

Шуйский искоса поглядел на воеводу – впалые, поросшие неряшливой бородой щеки, безумные, нездоровые от вечной устали глаза. Он мягко похлопал его по плечу и молвил:

– Тебе бы отдохнуть, князь. Сходи поспи.

Уходя, пошатываясь, Буйносов-Ростовский что-то бурчал себе под нос. Затем оглянулся и сказал:

– Там, на том берегу, сам Делагарди. Глядишь, вылазку содеем, захватим его, а?

Заговорщически улыбаясь, он глядел на Шуйского, но тот оставил воеводу без ответа, отвернулся. Повесив голову, воевода зашагал прочь…

Делагарди, узнав о том, что к московитам в Орехов прибыло подкрепление, был вне себя от гнева. Теперь у него не вышло с той же хладнокровностью принять еще одну неудачу. Он ругал своих офицеров, ругал пушкарей, грозился, что всех перевешает. Тогда же он принялся планировать новый штурм, но тянул время.

Холодало, находиться на обдуваемом всеми ветрами берегу Ладоги было все тяжелее. Постепенно заканчивался и провиант. Теперь поход на Новгород был просто невозможен. На штурм, убийственный для его войска, фельдмаршал так и не решился, и в середине ноября снял осаду с Орехова, отступив в Карелию.

* * *

Искер. столица Сибирского ханства

Мурза Карачи, едва вступив в полутьму юрты, стены коей были увешаны цветастыми коврами, грузно рухнул прямо на покрывающую земляной пол медвежью шкуру. Едва не уткнувшись лицом в грубую густую шерсть, он долго приветствовал своего господина, сибирского хана Кучума, восседавшего на укрытых звериными шкурами кошмах. Хан был облачен в просторный атласный бухарский кафтан, голову его венчал отороченный соболем высокий головной убор, напоминающий корону, шитый лосиной кожей и украшенный золотыми пластинами. Он был суров и непроницаем, словно древний идол. Толстый Карачи, корчась в поклонах перед ним, молил о помощи.

– Аллах покарал меня, недостойного! Я знал, что урусы идут в твои земли, и я также знал, что путь их будет проходить через мои владения. Я устраивал засады, я перекрывал реки, великий хан. Я собрал лучших своих воинов. Я знал, что убью их всех, я выставил самых метких стрелков. Но, великий хан, наши стрелы не могут убить их. А они убивают без числа своими невидимыми огненными стрелами…

– Говори короче, – с нетерпением произнес Кучум, сверкнув своими узкими черными глазами.

– Мои воины бежали, решив, что сами древние боги вселились в тела этих чужаков и не дают убить их. Мне пришлось отдать свою юрту им на разорение. Они забрали рыбу, мед и все остальные припасы, разом сделав меня самым нищим из всех твоих подданных!

Кучум был в бешенстве. Конечно, он уже ведал о том, что в его владения вторглись казаки. Впервые он узнал об этом от прибывшего к нему воина Таузака, который попал в плен к этим чужакам после небольшой стычки у деревни Епанчины, что на реке Тобол, и был послан ими к самому хану. Таузак развернул перед Кучумом кольчугу, кою привез с собой – она вся была в дырах. Таузак рассказал, как эту кольчугу предводитель казаков, Ермак, велел расстрелять из пищалей, дабы хан увидел, что даже самая лучшая броня бессильна против их оружия. Кучум усмехнулся и велел идти Таузаку прочь – он ведал, что великий князь Иоанн запретил своим людям ходить в Сибирь под страхом смерти, а значит, что пока царевич Алей воюет на землях Строгановых, казаки не посмеют дойти до Искера.

Но теперь, когда сам Карача пришел просить защиты и помощи, хан понял, что это не просто разбойничий налет. Это начало большой войны.

«Великий князь оказался коварнее, чем я предполагал. Отныне он мой кровный враг», – подумал Кучум, глядя поверх распластанного перед ним тучного тела Карачи. Он и предположить не мог, что Иоанн не имеет к этому вторжению никакого отношения…

Над сибирской тайгой призывно и тревожно прокатил тогда утробный рев рога. Любой, кто мог услышать его, понимал, что хан собирает войско – началась большая война. От улуса к улусу, от деревни к деревне, по степям и лесам спешили послы Кучума – всех призывали прибыть в Искер, дабы встали они под руку великого хана. Основное войско находилось в походе, и хан велел созвать всех, кто сможет защищать свою землю от вероломного вторжения чужаков.

Восседая на великолепном белом аргамаке, в окружении закованной в броню ногайской стражи, Кучум наблюдал, как столица его обрастает множеством юрт и шатров. Над раскинувшимся лагерем, многолюдным, шумным, стоит густой гул голосов, лай собак, ржание лошадей, рев верблюдов, скрип повозок. Сверкают кольчугами знатные татарские воины, проезжающие по лагерю, закутанные в меха остяки и вогулы мастерят костяные стрелы, сидя у костров. На вершину холма, на котором стоял хан, выкатили две пушки, сложили подле них снаряды.

– Вся земля встала по твоему зову, великий хан, – молвил подъехавший на боевом черном жеребце Маметкул, племянник Кучума. Ему было поручено возглавить собравшееся под Искером войско. Маметкул, широкий в плечах, осанистый, словно высеченный из бронзы, был великим воином, и Кучум, любивший его, как родного сына, всецело доверял ему.

– Я велел своим воинам уставить весь берег поваленными деревьями, за коими воины наши смогут уберечься от их огня, – докладывал хану Маметкул. – После, когда урусы появятся на берегу, наши воины выйдут из-за укрытия и перебьют их всех до единого.

Хан удоволенно кивнул, и Маметкул, дав какие-то приказания своей страже, натянул поводья. Черный конь его, запрокидывая свою страшную огромную голову, звонко заржал и, грузно развернувшись, понес своего хозяина обратно к лагерю.

В своей победе Кучум нисколько не сомневался. Он умел побеждать, ибо вся его жизнь была борьбой. Борьбой за власть, на кою он был обречен по факту своего рождения…

Кучум принадлежал к династии Шибанидов, исходящей от Шибана, внука Чингисхана. Они получили Сибирскую землю еще во времена становления Золотой Орды, сумев подчинить себе прежних властителей Сибири, Тайбугидов, происходящих из знатного кыпчакского племени. Конечно, Тайбугиды не могли так просто отказаться от власти, принадлежащей им с незапамятных времен, и умело пользовались любой возможностью изгнать Шибанидов. На какое-то время они вновь завладели сибирским юртом, пока Ибак из рода Шибанидов не сумел отобрать у них власть. Позже он был коварно убит, и Тайбугиды вновь завладели этой землей. Но государство их, значительно разросшееся территориально, было непрочным из-за постоянных и продолжительных междоусобных войн знатных родов.

Хан Едигер стал последним ханом из рода Тайбугидов. Пока Иоанн воевал под Казанью, Едигер противостоял вторжению казахских, ногайских и башкирских полчищ, во главе которых стоял молодой царевич Кучум, пришедших из далекой Бухары мстить Таубигидам за смерть своего деда, хана Ибака. Едигер, понимая, что проигрывает войну, даже искал поддержки у Иоанна, однако долгая война эта окончилась гибелью Едигера. Свергнутого хана и его брата по приказу Кучума казнили по древнему монгольскому обычаю – им сломали позвоночник и бросили на съедение диким зверям. После Кучум вырезал всю родню Едигера, не пощадив ни младенцев, ни женщин. Так он стал единоличным властелином Сибирской земли.

Какое-то время Кучум продолжал оставаться союзником Москвы, платил установленную Едигером дань – тысячу соболей в год, а сам тем временем покорял местные племена, усмирял кочевников и захватывая небольшие ханства на окраинах своего юрта. Когда же крымский хан сжег Москву, Кучум, осознав слабость великого князя, перестал платить ему дань, и с тех пор Сибирское ханство было в полушаге от большой войны с Русью…

Как могло быть иначе? Могущественной дланью своей Кучум сумел создать огромное по своей площади государство, сопоставимое по размерам с Францией, простирающееся от Уральских гор на восток, до северного Казахстана, и на юг – до Уфы. Назначенные им беи и мурзы строили в своих владениях небольшие остроги на берегах многочисленных сибирских рек, укрепляя таким образом власть великого хана на этих землях.

Кучум был в близких родственных связях с казахскими ханами и с правителями Ногайской орды, через его земли проходили важнейшие караванные пути, поддерживавшие торговлю всего мира со Средней Азией, откуда везли бархат, атлас и шелк, гончарную утварь, оружие, ковры и лекарские снадобья. Сибирь же торговала своим главным бесценным богатством – пушниной, благодаря которой Кучум был одним из самых богатых правителей мира…

Неужели какая-то горстка иноверцев способна его победить?

Издали Кучум увидел, как одно из остяцких племен принялось молиться – раскачиваясь на местах, будто в полудреме, они бормотали что-то несвязное, а после они закололи белого ягненка и измазались его кровью. Стиснув зубы, Кучум отвернулся – ему как ревностному мусульманину было мерзко наблюдать обряды язычников. Едва став ханом, он начал усердно насаждать на своих землях ислам, но бороться с идолами и погрязшими в дремучей древности племенами, молившимся деревьям и камням, было сложнее, чем с Едигером и его соратниками, и Кучуму порой приходилось проливать кровь, много крови. Но теперь, когда близился час битвы, хан не посмел никому навязывать свою веру. Победа сейчас была важнее всего…

Огромное войско Кучума заполонило собой весь берег Иртыша. Таким и увидел его подплывающий к Искеру отряд Ермака. Струги, как по команде, встали, и казаки, выпучив глаза, ошеломленно глядели на густо усеянное людьми прибрежье. Ермак, закусив губу и размахивая руками, приказал разворачиваться. Струги, так никем и не замеченные, двинулись обратно. Архип оглянулся – одни казаки мрачно молчали, работая веслами или складывая на дно струга оружие, у других случилось помешательство – взрослые мужчины тряслись и, плача, грызли свои кулаки. Более всех, конечно, оробели толмачи и строгановские служилые. Даже Матвей Мещеряк, всегда лихой и улыбчивый, замолк, думая о чем-то своем.

Ермак остановил свою флотилию в нескольких верстах от Искера – близилась ночь, и надобно было разбить лагерь. Вскоре густая тьма опустилась на казачий стан.

Тускло горят костры, струги причалены к берегу. Ночной лес, обступивший стан со всех сторон, наполнился мрачными, ни на что не похожими звуками – словно кто-то тоскливо выл и хохотал в глубине тайги.

– То злые духи, убереги нас Господь, – молвил один из дозорных.

– Замолкни, и так боязно. Дальше вытянутой руки не видать ничего, – ответил другой.

А за их спинами собрался круг. Впервые никто не спорит, не кричит, никто не выходит вперед – все ждут слова атамана. Ермак стоит перед толпой, сложив руки за спину, молча обводит свое воинство глазами. Позади него топчутся Богдан Брязга и Иван Кольцо. Ермак первым прерывает молчание:

– Говорите же.

– Батюшка-атаман, – выйдя вперед, молвил один из казаков, пожилых и уважаемых, – сам видал ты, какая несметная сила татарская ждет нас на том берегу. Оробели мы. Перебьют 260 ведь нас всех, царь Кучум и глазом моргнуть не успеет! Сгинем мы здесь, как собаки, без молитвы, без креста…

Некоторые голоса загудели, поддерживая старика. Ермак по-прежнему молчал. Было видно, с каким трудом давалось ему тогда самообладание, но ничто не выдавало в нем смятения и страха.

Архип тоже стоял в этой толпе, угрюмый, задумчивый, уже проклиная себя за то, что согласился отправиться в этот губительный поход. Стоило ли ради всего этого оставлять Аннушку и внуков? Не мог же он вот так просто погибнуть в чужой, дикой земле, на краю мира…

– Так чего вы хотите? – вопросил наконец Ермак. Смутившись, толпа замолкла, пока чей-то голос не взмолился негромко:

– Уведи нас, атаман…

И тут, осмелев, голоса подхватили:

– Верно! Уведи! Не губи!

– Не дай помереть тут, Ермак Тимофеевич!

– Довольно награбили, не с пустыми мошнами уйдем!

– В степи перезимуем! Оголодаем без хлеба, но жить будем!

Брязга растерянно поглядел на Ивана Кольцо. Тот, скрестив на груди руки, недовольно, с презрением глядел в толпу. Молчал и Ермак, ждал, когда все замолкнут. Только Брязга, стоя позади него, заметил, как сжался добела кулак за спиной атамана. Видать, что-то разглядели мужики в его взоре, постепенно стихли их возгласы.

– Куда вы хотите вернуться? – вопросил Ермак в воцарившейся тишине, обводя глазами укрытую тьмой толпу. – К купцам Аникеевым? Может, к самому государю? Токмо плаха ждет вас там, на обратном пути! Но вы и ее не увидите! Обратного пути нет!

Толпа молчала. Ермак, унимая гнев, начал ходить из стороны в сторону, словно мечущийся на одном месте тигр.

– Каждое утро реки у берегов покрываются льдом. Скоро ударят морозы, и реки встанут. Мы не сможем передвигаться на стругах и пойдем пешим, волоча за собой оружие и припасы. Продовольствия хватит нам на полпути. Холод убьет нас прежде, чем мы минуем Уральский камень, который наверняка уже заметен снегом. Посему говорю – путь у нас один, там, где ждет нас войско сибирского хана! – он указал дланью в сторону, откуда они приплыли сегодня, в страшную, непроглядную тьму. – И мы либо с Божьей помощью принимаем бой, либо уходим с позором и гибнем бесславно! Отриньте страх, с нами Бог и Его святое воинство!

Казаки понимали, что атаман прав, но в ответ ему не звучало радостного ликования. Царило молчание смиренных, полных тревоги людей.

– Я разглядел, что татары соорудили засеку, хотят, видно, за ней спрятаться от наших пуль, – сказал вдруг, выступая вперед, Иван Кольцо. – Надобно выманить их оттуда и перебить в сражении.

Он с каким-то вызовом, с легкой усмешкой смотрел в глаза Ермаку, и тот, не отводя от него взгляда, кивнул:

– Так мы и поступим.

Затем он обернулся к толпе и сказал уже своим ратникам:

– Отдохните, братцы. Наберитесь сил. С рассветом выступим.

…Когда Архип, окоченев от холода, очнулся ото сна, беспокойного и короткого, лагерь уже готовился к выступлению. Молчаливые мужики с суровыми, сосредоточенными лицами собирали справу, готовили оружие. Кто-то молился, кто-то с задумчивым видом жевал сухарь, медленно двигая челюстью. От дыхания над лагерем поднимались облачка пара. По сиреневому предрассветному небу вяло ползли тучи. Из-за стылого леса робко выглядывало блеклое солнце, словно не желавшее глядеть на грядущую великую кровь.

– По стругам! – прозвучал звонко над станом приказ Брязги, и лагерь тронулся к воде. Ломая ногами образовавшуюся на мелководье корку льда, Архип вместе с Гришкой Ясырем, Иваном Карчигой, Матвеем и Черкасом толкал струг с отмели и думал о том, что атаман был прав – ежели бы они приняли вчера решение отступить, зима настигла бы казаков раньше, чем они смогли бы выбраться из этих земель.

Ермак, облаченный в потемневшую кольчугу, взошел на судно, над коим водрузилось синее полотнище с единорогом. Следом за этим знаменем взмыли над флотилией другие стяги с изображениями коней, львов, медведей. Кольцо из стоящего рядом судна взглянул на Ермака, и тот, уловив его взгляд, молча кивнул. Кольцо кивнул в ответ и махнул рукой. В воду разом шлепнулись весла и, вспенивая гладь тихой реки, понесли струги вперед.

– С Богом, – шепнул Ясырь и перекрестился. Карчига с улыбкой кивнул ему. Вечно подтрунивающие друг над другом товарищи сейчас были суровы и молчаливы – не до шуток уже!