Текст книги "Кровавый скипетр"

Автор книги: Виктор Иутин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Поднятием руки вверх юноша остановил своих всадников и молча глядел на толпу. Жеребец мотал головой, бил копытом о сухую землю.

– Это царь! Это царь! – прошелестела толпа, кто-то уже порывался упасть на колени, но богатырь закричал на них:

– Помните, зачем пришли! Стойте! Встать!

– И зачем же вы пришли? – спросил Иоанн спокойно, натягивая поводья. Не сразу, но толпа закричала:

– Глинские! Отдай их нам! Мы знаем, что в Воробьёво укрылись они! Из-за них, собак, все беды! Посмотри! Вся Москва сгорела!

– Их нет там! – отвечал царь. – Разворачивайтесь и уходите обратно! Вот и я еду в Москву!

– Нет! Отдай их нам! Не верим! Сожжём всё Воробьёво, но их, псов, достанем!

К Иоанну подъехал на коне закованный в броню Адашев. Он уже был готов броситься на толпу с саблей. Иоанн взглянул на него, Алексей шепнул сквозь зубы:

– Только дай приказ, мы их всех порубаем тотчас…

Пётр Шуйский, также облачённый в доспехи, о чём-то говорил всадникам, недоверчиво глядя на бунтовщиков.

– Люди! Москвичи! Слушайте! Обещаю, что все, кого вы проклинаете, получат по заслугам! И я стану для вас царём! Вместе мы построим новую Москву! Вместе избавимся от татар, угрожающим нашим землям! Не время сейчас грабить и убивать! В единстве наша сила! В любви друг к другу и к Богу!

Предводитель, видя, как млеет толпа от сладостных слов государя, хотел было возмутиться, напомнить, для чего они все сюда шли, но побоялся.

Бунтовщики опускали оружие, крестились и падали перед царём на колени. Иоанн со слезами на глазах глядел на них, высоко вздымалась его грудь от волнения. Адашев улыбнулся государю.

Архип был из тех, кто не преклонил колена. Он глядел на государя, и перед взором его встал далёкий день, когда Иоанн насиловал сестру Архипа на его глазах. Вспомнил, как потом она, обесчещенная, хотела наложить на себя руки. Отец сетовал, что отныне она никому не нужна и хотел отправить её в монастырь. И теперь оба они обратились в прах в страшном огне пожара, задохнувшись во сне от угарного дыма…

– Нам Москву нужно из пепла подымать! – крикнул царь твёрдым голосом. – Так будем же едины! Возвращайтесь обратно к своим семьям, к своим погоревшим дворам – и стройте! Поможем, чем угодно. И пусть Господь нам поможет…

Архип надеялся заглянуть ему в глаза, надеялся, что государь вспомнит его, и Архип, потерявший всё, был готов убить Иоанна. Царь на какое-то время задержался взглядом на Архипе, коего, перемазанного сажей и кровью, вряд ли можно было узнать, но государь узнал его взгляд – это было видно по его внезапно вытянувшемуся лицу. Он узнал тяжёлый, пристальный взгляд того мальчика, вышедшего защищать свою сестру с вилами в руках. И царь не выдержал этого взгляда, тронул коня, увлекая за собой остальных всадников.

Когда вошёл Иоанн в Москву, огонь уже угас. Неимоверный запах гари стоял над пепелищем. Обугленные кучи вместо домов, чёрные от копоти стены Кремля и соборов. Всюду трупы, обугленные, превратившиеся в прах. Более полутора тысяч жизней унёс огонь в те дни! Плач и стенания над Москвой. Такой Иоанн увидел свою столицу, осознавая, что виной всему он. Уничтожение города огнём не что иное, как Божья кара. Пропустив через себя всё то, что он увидел, Иоанн закрыл лицо и заплакал.

В это время с почерневшего неба полился дождь, омывая обугленную землю. Первым делом Иоанн ринулся на Соборную площадь, узрев, что белоснежные соборы и храмы, выстроенные дедом, значительно пострадали от огня, стояли чёрные, выгоревшие снаружи. Внутрь огонь так и не проник, но всё равно требовалось восстанавливать всё заново. Сильно пострадали верха Успенского собора. Царь тут же послал узнать, не пострадали ли там гробницы священнослужителей, к счастью, и они уцелели, кроме того, что почернела серебряная рака святителя Петра – первого митрополита Московского. Вскинув голову, царь долго глядел на страшный вид собора и сказал Адашеву, будто невзначай:

– Надо бы закрыть купола медными листами… с золотом… Гробницу Петра… тоже в золото…

А за городом Пётр Шуйский собрал некоторых схваченных зачинщиков восстания, среди которых был и упомянутый ранее великан. Бунтовщики, уйдя от государя, думали, что простил он их. Но едва они подошли к Москве – отряд пищальников встретил их шквальным огнём. Всадники бросились хватать их, дабы предать казни как изменников. Несмотря на безумный страх перед смертью, не выдал тот богатырь тех, кто велел ему возглавить толпу бунтовщиков – Захарьина, Челяднина, Тёмкина и Скопина. А ведь мог бы, и кто знает, куда бы повернула наша история, сделай он это… Безвестный богатырь и ещё десяток бунтарей были казнены в тот же день.

Архип избежал казни, чудом отбившись от возвращающейся в Москву толпы. Когда всё закончилось, волнующие мысли отхлынули, пришло осознание, и он наконец разрыдался. Плач вырвался из него одновременно со слезами, брызнувшими из глаз. Так и стоял он у сгоревшего дома своего, стиснув зубы и зажмурив глаза. Тут, прямо под этой грудой пепла, покоятся останки его родных, наверняка обратившиеся в прах.

Казалось, их смерть возродила в нём что-то новое, сильное, вдруг появилось желание биться до последнего – с жизнью, с самой судьбой, так жестоко обошедшейся с ним. И однажды вновь встретиться с государем… Взяв на руки щенка, Архип, босой, без одежды и еды, ушёл из города. Наклонившись к скулящему щенку, проговорил он:

– Не будет нам счастья в Москве. Всё я потерял – и дом, и семью. Пойдём в Новгород, там всё иначе, тятя говорил. И люди другие. И…

В ответ щенок жалобно затявкал.

– Ну, не горюй! Доберёмся! Добрые люди помогут! Даст Бог – будем в Новгороде. А если нет – так надо было бы сгореть в этом пожаре вместе с остальными…

С рассветом ушёл он, навсегда оставив Москву.

* * *

Осенью младший брат царя, слабоумный угличский князь Юрий, женился на дочери боярина Палецкого. Подле царевича был его советник Фёдор Скопин – сдержал своё слово Григорий Захарьин![19]19
  После смерти Василия III князь Юрий Васильевич получил от отца княжество Углич, в котором жил с раннего детства. Ф.И. Скопин-Шуйский в итоге стал советником слабоумного князя, но реальная власть в княжестве принадлежала боярину Д.Ф. Палецкому, на дочери которого в 1547 г. женился Юрий Васильевич.


[Закрыть] С невестой в покоях перед свадьбой Ульяна Захарьина, тёща государя, жена Даниила, царского шурина и… жена Алексея Адашева, ставшего ближайшим советником Иоанна. Помимо прочего его отец получил чин окольничего, что означало одно – Захарьины и Адашевы с равной быстротой набирали силу при дворе.

Царь, прибывший с супругой Анастасией, с подозрением заметил, что на свадьбе не было Михаила Глинского, родного дяди жениха. Подозрения его оправдались – вскоре подошёл Адашев и что-то шепнул Иоанну на ухо. Тут же улыбка сошла с его лица, между бровями образовались две складки. Плохую весть донесли государю…

Всё ещё опасавшийся расправы, вместе со своим другом и соратником, псковским наместником Иваном Ивановичем Пронским, уходил к литовской границе дядя царя Михаил Глинский. И вот вдвоём они шли короткими дорогами, надеясь в скором времени пройти заставу.

– Псковичи на меня также зуб точат! А что? Нет больше Юрия, брата твоего, который мне дал в кормление этот город! Кто меня защитит? С тобою в Литву уйду! Целее будем! – говорил Пронский, нервно смеясь.

– Мать моя, старуха, совсем обезумела, сказала, в Литву не сунется. Внука не хочет оставлять! Что этот внук сделал, чтобы свою семью защитить? А теперь, если схватят – так вообще голову сымет, – говорил Глинский. – Да и негде нам в Москве жить теперь! Всё пожгли, растащили, собаки!

Беглецы были настолько увлечены разговором, что позабыли об осторожности, и не сразу заметили группу всадников, наблюдавших за ними издалека. Их главой был Пётр Шуйский. Довольная ухмылка скривила его рот – как не отомстить Глинским, когда представилась такая возможность! Молча указав вперёд плетью, пустил князь своих всадников за беглецами.

– Вот государь! На границе с Литвой поймали их! Удирали, как зайцы! – восклицал довольный Шуйский, указывая на Пронского и Глинского. Они стояли на коленях, руки их были связаны впереди. Иоанн стоял у окна, не оборачиваясь, сложив за спиной руки.

– Ступай, Пётр Иванович, – спокойно сказал он. Шуйский ушёл, и Михаил Глинский с усмешкой проговорил:

– Вот кто служит тебе теперь! Забыл, как отец его ноги клал в кресла твоего отца?

Когда Иоанн повернулся к беглецам, Михаил тут же замолчал, улыбка сошла с его губ. Лицо Иоанна было перекошено гневом, безумные глаза выпучены, зубы стиснуты.

– Молчи, смерд! Подумай лучше о своих грехах. Приказал я пытками не выбивать правду от вас, да, видать, зря. Решил дождаться свадьбы моего брата, думал, что в Москве не будет никого, что не узнаю я о побеге вашем?

Михаил, тяжело дыша, начал подползать к царю, затем бухнулся на пол, сильно ударив голову. Заплакал. Нарочно выдавливал слёзы и Пронский.

– Прости нас, государь! Прости! Прости, что не выехали на свадьбу князя Юрия Васильевича! О своей душе думали больше, чем о свадьбе! Как есть, неверно донесли тебе! Мы ехали на богомолье в Оковец!

Иоанн в ярости схватил дядю за волосы и прошипел ему в самое лицо:

– Ты был у границы! Да пусть отсохнет и отвалится твой поганый язык, смерд, за ложь перед твоим государем!

Глинский зарыдал в голос, приговаривая:

– Прости нас! Прости! Я же родственник твой! Не гневи Бога, пощади! Пощади! Я… Я… Прости, государь! Я же помогал тебе… Мы же родня с тобою!

Иоанн брезгливо толкнул его на пол и снова отошёл к окну, повернувшись к ним спиной. Михаил, уткнувшись лицом в пол, продолжал всхлипывать и мычать.

– Бояре и митрополит Макарий вступились за вас. Просили простить. И в знак того, что Господь сохранил меня после великого пожара, я прощу. Но убирайтесь отсюда прочь, чтобы не видели вас мои глаза! Не искушайте меня…

Глинский поднялся, начал подползать к Иоанну, чтобы поцеловать ему руку, но царь приказал грозно:

– Увести их!

– Прости нас! Прости! – кричал Михаил со слезами, пока его наконец вместе с Пронским не выволокли из покоев. Оставшись один, Иоанн тяжело вздохнул и перекрестился. За окном, на расчищенных от мусора и гари улицах горожане и дети боярские тащили деревянные брёвна и балки. Отовсюду был слышен стук топоров, тёсел[20]20
  Тесло – род топора, у которого лезвие перпендикулярно рукояти, как у мотыги.


[Закрыть] и шорох скобель. Из пепла поднималась великая Москва.

А тем временем народ, угнетённый поборами и несправедливостью, царившей всюду, после восстания в столице уже начал бунтовать во многих других городах – впервые чернь подняла руку на царскую семью, заявив о своих правах! Не было такого ещё на Русской земле. Пора было что-то менять, это знали и чувствовали все, в том числе и молодой царь…

Часть вторая. Казань

Глава 1

Среди равнин и болотистых лесов стоит Господин Великий Новгород. Одним видом своим внушал он могущество и твёрдость. Недаром на протяжении многих веков Новгород не позволял русским князьям полноправно владеть собой – всегда горожане его были себе на уме. И пусть покорился Москве сей город, родоначальник русской истории, всё равно остались меж двумя твердынями неприязнь и соперничество, а новгородцев всегда считали алчными, жадными и коварными, готовыми в любой момент ударить в спину.

Архип наконец добрался сюда и узрел издали крепкую крепостную стену и возвышающиеся над ней купола выбеленных многочисленных храмов. Как и в Москве, слободки окружали по краям город, рассечённый широкой рекой Волхов. На другом берегу виднелся Новгородский Детинец, древнерусская крепость, перестроенная Иваном Великим и теперь кажущаяся вовсе неприступной со своими зубчатыми стенами и мощными башнями с шатрообразными деревянными верхами. Вот из него и виднелся легендарный Софийский собор, строенный ещё Ярославом Мудрым. Здесь всё дышало величественной стариной, в архитектуре ощущалась гордость и надменность самого города, будто не до конца смирился он с тем, что принадлежит Москве.

Архип долго добирался сюда, перебивался у добрых людей, помогая им по хозяйству. Одним даже оставил своего щенка – нечем было кормить. Далее примкнул к купцам, дабы защитить себя от лихих людей. И прибыл он в Новгород лишь в ноябре 1547 года. Уже начинались морозы, благо охотник один из глухой деревни отдал ему заячий тулуп, ноги Архипу перевязал суконными онучами.

Тускнеющий Новгород уже укрывала позёмка, река покрылась тонкой коркой льда. А город всё ещё был многолюден, и гомон был слышен даже издалека. Глядя на купола Софийского храма, Архип перекрестился и пошёл навстречу своей судьбе.

Чем больше Архип вглядывался в холодные, безразличные к чужому горю лица новгородцев, тем меньше надеялся он на место у огня и горячую еду в чьём-нибудь доме сегодня. И всё же прав был отец – новгородцы другие, суровее и деловитее москвичей, и уж тем более всех прочих жителей Руси.

Сначала пробовал просить еды, ходя по переполненному торжищу, но замечал лишь раздражённые ответные взгляды, или вовсе выслушивал брань от бородатых мужиков.

Город сам вывел его к Софийскому храму, у стен которого сидели калеки и юродивые. Изредка перезвон колоколов заглушал их сумасшедший гомон. Вышедший из храма толстопузый купец, возвышающийся среди оравы детей разных возрастов, бросил в вытоптанный грязный снег горсть медяков. Тут же со звериным рычанием нищие бросились драться за них. Архип, ёжась от озноба, страдальчески взглянул вверх на софийские купола и подумал неволей: «Господи, довольно испытывать меня!»…

Прислонившись спиной к выбеленной стене храма, медленно осел на землю, чем тут же обратил на себя внимание нищих и калек. Сначала они перешёптывались меж собой, затем злостно всматривались в незнакомца, верно, помышляя плохое против него. Но Архипу было всё равно, он, отчаявшись, закрыл глаза, и слёзы катились по его чёрному от грязи лицу. Не сразу даже почуял, как кто-то встал над ним.

– Не похож ты на калеку! Чего расселся тут?

Архип открыл глаза, думая уже, что кто-то из здешних «постояльцев» хочет проучить его, но увидел крепкого, высокого старика в овчинном тулупе, с непокрытой головой.

– Есть нечего, подай, дедушка, – прошептал Архип неожиданно для себя.

– Ты чьих будешь? Холоп беглый аль кто?

– Из Москвы я бежал. Хата со всем городом сгорела, все мои погибли, а я…

– А ты пришёл в Великий Новгород счастья искать? – перебив, усмехнулся дед.

– Вижу, нашёлся сын твой! – услыхали они третий голос. Рядом стоял полуголый, грязный юродивый, коих особенно почитали на Руси и не могли не слушать их пророчеств. Но старик нахмурился, возмутился:

– Какой он сын мне? Сроду не было у меня детей!

– Теперь есть, кому дело своё передать, ты счастливый человек, Кузьма! – усмехнулся юродивый и побрёл прочь. Архип удивлённо глядел ему вслед.

– Вставай, иди за мной. Околеешь тут, и никто тебе не поможет. Или эти вот. – Дед покосился на нищих. – Сами тебя прибьют. Пойдём!

Ещё не ведая, куда его поведут и чем придётся заниматься, Архип с радостью вскочил и пошёл следом за дедом Кузьмой.

Терем его стоял на отшибе, прямо при въезде в город. Архип смерил строение взглядом и подумал о том, что отцовский дом был куда скромнее. Но Кузьма повёл Архипа не к крыльцу, а в небольшую пристройку, оказавшись в которой стало понятно, что это кузница. Посреди, рядом с бочкой, стояла наковальня, молот, щипцы и другие инструменты покоились тут же. Неподалёку находилась печь. В дальнем углу, в полумраке, на столе лежала кольчуга, разложены были множественные наконечники стрел.

– Подмастерьем моим будешь! – заявил Кузьма. – Так что учись сему ремеслу, да поскорее! А коли увижу, что станешь лениться или будешь плохо работать – выгоню, и живи как знаешь! Пойдём в дом! Щи погрею!

Вытерев нос рукавом тулупа, Архип зашагал следом за своим новым знакомым. Дом его был просторным, но пустым. Видно было по убранству, что когда-то за порядком здесь следила женщина. Судя по загону за печью, старик раньше держал скотину. На деревянных стенах висели пучки каких-то трав, в каждом углу – икона. Уютно запахло горящими дровами и повеяло теплом.

В жизни Архипа началась новая глава…

* * *

Всё было готово к великим свершениям. И первым делом Иоанн решил покончить с вечным врагом России – Казанским ханством.

Давно уже, ещё до рождения самого Иоанна, шла борьба между Москвой и Казанью. Вечные походы, войны сопровождались бесчисленными набегами татар. Три крупных осколка Золотой орды – Казанское, Астраханское и Крымское ханства веками пили русскую кровь. Их поддерживало ещё одно сильное тюркское государство – Ногайская орда. На востоке у России был сильный враг.

Страшны были их набеги. Рязанская и Северская земли опустошены крымцами, в то время как казанцы жгли Галич, Устюг, Пермь, Вятку, Низовскую землю. Сколько крови и слёз было пролито в тех краях! И, казалось, не будет конца мучениям русского народа…

Иван Великий сумел установить протекторат над Казанским ханством, но после его смерти началась война, которую Василий Третий проиграл, утеряв власть над Казанью, хотя он не переставал всячески влиять на ход событий, происходящих там – подкупал эмиров, а затем сажал на престол преданных ему ханов.

За полтора года до московского пожара русскому правительству удалось посадить на казанский престол своего сторонника – Шах-Али хана, касимовского правителя. Жаждущий заполучить казанский трон, он открыто признал то, что является верноподданным Москвы. Но вскоре Шах-Али был свергнут своим противником Сафа-Гиреем, чудом остался в живых и звал Иоанна в поход против узурпатора.

В близком кругу Иоанн после венчания на царство всё чаще обсуждал возможность похода на Казань. Притом не обычный поход, который русские воеводы начинали едва ли не ежегодно лишь ради того, чтобы показать свою силу. Нужна была настоящая война, дабы навсегда покончить с Казанью.

Как правило, в ближний круг государя после московского пожара входили Адашев, Сильвестр, митрополит Макарий. Протопоп громогласным голосом внушал царю, что перед ним есть великая миссия – обратить в прах ордынцев и покорить восточные народы. Образованнейший Адашев упоминал о выгодах захвата Казани.

– Только подумай, государь, что сможем мы торговать с Ираном, богатым шелками. Купечество волной повалит по Волжскому торговому пути, перестав бояться кочевников. И землица у Казани какая, государь! М-м-м! Подрайская землица! Нет земли плодороднее! Нужна нам Казань, нужна!

Макарий считал войну с мусульманами священной:

– Пора, государь, вести войско на защиту святых церквей и православных! Доколе церкви на Руси от рук ордынцев гореть будут? Доколе народ православный страдать будет? Ты – их защитник! Тебе освободить суждено навеки христианство от басурман!

В ноябре молодой царь собрал большое войско и объявил о начале похода на Казань. Иоанн встал во главе своей рати. Уже думалось ему, как дрогнут татары от московских пушек, как придёт знать казанская в ноги ему кланяться, как помнить будут о нём потомки как о победителе над вечным врагом православного народа.

Но когда войско двинулось из Владимира к Нижнему Новгороду, а оттуда вниз по Волге, внезапно потеплело и пошли сильные дожди.

– Государь, может, шатёр установим? Чего мокнешь под дождём проливным? – говорил Иоанну его рында, брат царицы Данила Захарьин. Но Иоанн раздражённо отмахнулся, оглядываясь на своё войско, сражённое стихией. Пушки тянуть невозможно, ратникам тяжело было идти. Молились лишь об одном – чтобы перестало так нещадно лить! И не было конца затянувшемуся серому небу, холодные многочисленные капли били по головам постоянно. А ночью холодало, и многие в войске начали болеть.

Но поход продолжался. В один из дней, когда переходили Волгу, лёд под ногами сотен русских воинов обрушился. Вместе с ними утонула большая часть пушек. Стиснув зубы, Иоанн смотрел на барахтающихся в ледяной воде ратников в тяжёлых доспехах, видел их обречённые лица. Все они спустя мгновения пропадали в страшной чёрной бездне.

Стало понятно, что вести дальше целое войско крайне опасно – больше половины ратников болели, большая часть артиллерии потеряна. Был собран военный совет. На берегу Волги установили большой царский шатёр, в котором собрались главные воеводы похода – Александр Горбатый-Шуйский, Семён Иванович Микулинский, Пётр Иванович Шуйский, Михаил Иванович Воротынский, Иван Петрович Челяднин, Иван Иванович Пронский, Дмитрий Бельский. Подле царя был и Адашев с братом Данилой и отцом, ставшим недавно боярином. А позади, в белой, шитой серебром одежде, с золотым топориком в руках стоял ещё один рында[21]21
  Рында – оруженосец, телохранитель при государе. Одевались в белые кафтаны, пошитые серебром. В руках были золотые бердыши (или топорики).


[Закрыть], сопровождавший царя – молодой Иван Мстиславский. И он, и все присутствующие и подумать не могли, что спустя лишь пять лет в новом походе этот знатный мальчик будет одним из главных воевод в царском войске…

Было решено оставить артиллерию и часть войска.

– Уходи, государь, обратно в Нижний Новгород и там жди вестей, – на военном совете сказал Иоанну воевода Микулинский. – Мы с полками двинемся дальше к реке Цивиле. Там нас ждёт с конницей Шах-Али. Даст Бог, разгромим казанцев!

Иоанн вгляделся в его пожилое суровое лицо с седыми бровями. Уже много лет он воюет против кочевников, верно служил великому князю Василию Ивановичу и матери Иоанна, Елене. Никогда не принимал участия в заговорах и интригах – просто делал своё дело, защищал родину. Царь верил ему.

– Верно говорит Семён Иванович! Уведём отсюда ратников, пока все не перемерли тут! – кивал Михаил Воротынский. Это был крепкий тридцатилетний мужчина с ясными глазами и светлой бородой. Иоанн помнил, как опасалась этого воеводу покойная матушка. Михаил Иванович, потомок черниговских князей Рюриковичей, владел Воротынским княжеством, которое по статусу своему походило на удельное. То и дело Елена, а теперь Иоанн ждали вестей, что князь Воротынский будет в сговоре с татарами или Литвой – он имел все возможности стать врагом. Но Михаил Иванович смиренно служил русскому царю, несмотря на недоверие. Он знал об этом, но никогда не посмел возмутиться – немногословность была его главной чертой. Ныне князья Воротынские стали ещё ближе государю, ибо царице Анастасии приходились сродными братьями[22]22
  Упомянутый ранее князь Иван Воротынский, погибший в неволе при Елене Глинской, был женат на Анастасии Ивановне Захарьиной, родной племяннице Романа Юрьевича и Григория Юрьевича Захарьиных. От этого брака родилось три сына – Владимир, Михаил и Александр. Но, нужно отметить, Воротынские никогда не пользовались влиянием родственников, ибо и без того обладали достаточной родовитостью.


[Закрыть].

– Стоит послушаться воевод, государь, – шепнул Иоанну Адашев. Царь, сдвинув брови, на некоторое время задумался. Воеводы в ожидании глядели на него.

– Что ж, будь по-вашему, – вздохнул царь, вставая с кресла. Следом за ним поднялись со скамей воеводы.

– Я отправлюсь с войском в Нижний Новгород и буду там ждать вестей. Со мною уйдут все больные и раненые. Мы выступим, ежели будет нужна подмога. Храни вас Господь. – Иоанн перекрестил Воротынского и Микулинского. На этом совет был окончен…

* * *

Над укрытой утренней дымкой Казанью с минарета мечети протяжным пением муэдзин призывал всех к молитве. Город оживал, люд толпами тянулся к городской мечети по узким улочкам. Среди горожан царит смятение и страх – московский царь идёт с походом на Казань, хан уже выступил с войском навстречу неприятелю. Потому сегодня горожане молятся усерднее, надеясь, что Аллах всемогущий не отвернётся от них.

Царица Сююмбике молилась в своих просторных, богатых покоях, уже одетая в длиннополый парчовый светло-голубой сарафан, украшенный каменьями; волосы укрыты под цветастым калфаком, на котором так же сверкают драгоценные камни. Она тоже молится усердно, коснувшись лбом ковра, но мысли её совсем о другом.

Когда молитва была закончена, она поднялась с ковра, звеня многочисленными украшениями, позвала служанок, ударив в серебряное блюдо – пора было переодеваться.

Для проветривания отворили окна с узорной решёткой, и в покои постепенно проникли запахи пряностей и красок – недалеко от дворца находился шумный рынок Ташаяк, где уже гомонил люд. Сююмбике любила наблюдать, как внизу, среди цветастых торговых лавок, снуёт народ, а торговцы силятся перекричать друг друга, показывая свои товары. Некоторые пожилые торговцы в ярких халатах, прикрыв глаза, сидят в тени, отмахиваясь от мух. Рёв верблюдов и ослов, ржание лошадей, гомон – всё слилось в один звук, чуть отдалённый, но так любимый царицей – это говорило о том, что город жил!

Сююмбике сидела в кресле в нижней рубашке, с распущенными чёрными волосами, устремив взгляд в окно, из которого был виден ханский двор и грудящиеся на нём государственные здания, окружённый каменной крепостной стеной. А над стеной, поодаль, возвышалась главная белокаменная мечеть, самая высокая в городе.

Гомон и шум улиц доносились и с другой стороны, оттуда, где стоял городской посад – там жили горожане и ремесленники. Это было поистине диковинное, суетливое место. Посад был большим, и его окружала уже деревянная, крепкая стена с многочисленными башнями.

Сююмбике любила этот город. Но любовь эта возникла далеко не сразу. Она, дочь ногайского бия Юсуфа, была выдана в возрасте двенадцати лет за своего сверстника, Джан-Али хана, правителя Казани. Это был согласованный с Москвой брак – так великий князь Василий пытался сблизиться с Юсуфом, связав династическим браком дочь ногайского бия с ханом, которого сам посадил на трон Казани.

Джан-Али был грубым, жестоким мальчиком, с первых минут знакомства со своей супругой он дал ей понять, что любви меж ними быть не может, а о детях и вовсе не следует мечтать, и вообще, если бы не правительница Ковгоршад, благодаря которой Джан-Али и стал ханом, он бы вообще не женился на Сююн. Говорил, что, как только эта старуха умрёт, Джан-Али бросит Сююмбике в темницу, где её сожрут крысы. Несчастная Сююн слёзно умоляла отца позволить ей вернуться домой, и Юсуф не оставил этого без внимания – отношения Ногайской орды с Казанью были испорчены, что беспокоило казанское правительство.

Хан отдавался утехам, притом непристойным (говаривали, что мальчик предпочитает мужчин), а государством правил хитрый карачибек Булат и старая ханбинка Ковгоршад, сестра последнего хана из рода Улу-Мухаммеда, основателя Казанского ханства. Эта властная, решительная женщина обладала великой властью и не выпускала её из своих цепких рук. Грузная, суровая ханбинка держала юную Сююн в строгости, старалась лишний раз не выпускать её из покоев. Меж ними не было отношений матери и дочери, как полагала изначально Сююн. Со временем всё больше казалось, что Ковгоршад вообще вряд ли когда-нибудь кого-то могла любить.

Когда в Москве умер великий князь Василий, влиявший на управление Казанью, Ковгоршад и Булат, решив избавиться от «опеки» русских правителей, позвали на престол Сафа-Гирея, крымского хана, давнего врага Москвы. Он уже занимал казанский престол после своего дяди, крымского хана Сахиб-Гирея, и благодаря Булату правил семь лет, пока не был изгнан верными великому князю Василию эмирами. Джан-Али стал ханом после него, а теперь, спустя пять лет, уезжал в закрытой повозке, давясь слезами. Не медля, Сафа-Гирей велел убить свергнутого хана, как только его довезут до места заключения, что и было исполнено.

Ковгоршад, создавшая настоящую коалицию против Москвы, решила связать свергнутого хана и нынешнего невидимой, но прочной нитью – она задумала выдать Сююн замуж за Сафа-Гирея. Увидев маленькую, кроткую, стройную девочку с чёрными дугами выразительных бровей и такими же чёрными большими глазами, хан влюбился. Сююмбике стала его пятой женой, но Сафа любил её больше остальных, видимо, насытившись предыдущими жёнами. Этот толстый, воняющий потом и лошадью степняк брал жену, словно она была не живой, а лишь куском мяса. Потом, содрогаясь от отвращения, Сююн лежала, завёрнутая в покрывало, а перед взором её всё ещё оставалось это хищное лицо с узкими, сверкающими глазами и довольной улыбкой под свисающей дугой усов. Одно спасало юную Сююн от похотливого толстяка – он часто и надолго уходил в походы на русские земли, так как с его вступлением на престол началась новая война.

Вместе с новым ханом было создано и новое правительство, подчиняющееся Крыму. Булат, возглавивший оппозицию, начал переговоры с Иваном Фёдоровичем Бельским, стоявшим во главе государства тогда, и он, отразив поход крымской орды, начал готовиться к походу на Казань, но был смещён Шуйскими и вскоре убит. Когда великий князь Иоанн стал править самостоятельно, переговоры о смещении Сафа-Гирея продолжились, войско под командованием Микулинского даже выдвинулось в поход. Но хан удержался у власти, московские полки отступили.

В тот момент, когда Сююмбике спустя десять лет брака наконец забеременела, Ковгоршад и Булат свергли Сафа-Гирея, и он, бросив жён, богатства, своих приближённых, бежал в Ногайскую орду к Юсуфу, своему тестю. Беременная Сююмбике, по-прежнему оставаясь затворницей в своих покоях, возрадовалась в глубине души, надеясь, что Сафа-Гирей уже не вернётся. Думала о том, что лучше пусть она останется с ребёнком до конца жизни в этих покоях, лишь бы не видеть мужа.

Булат и Ковгоршад пригласили на трон Казани ставленника Москвы – молодого Шах-Али, дядю покойного Джан-Али. Совсем юным Шах-Али уже сидел на казанском столе до того, как его изгнал Сахиб-Гирей. Теперь же это был сильный муж, на которого эмиры возлагали большие надежды. Сююмбике видела его лишь однажды, как он въезжал в город. В остальное время Сююн по-прежнему никуда не выпускали, словно заложницу.

Вскоре все мечты о мирной жизни рухнули – Сафа-Гирей шёл во главе ногайского войска возвращать себе престол. Было понятно, что Крымское ханство и главенствовавшая над ней Турция так просто не отдадут Казань и будут бороться за неё до последнего. Разбив высланные против него отряды, Сафа-Гирей вошёл в город. Шах-Али чудом спасся и успел бежать. Булат и его сторонники были казнены, старая Ковгоршад схвачена и тайно убита в темнице.

Сююмбике, родившая к тому моменту сына, с ужасом наблюдала за этой бесконечной вереницей убийств и смертей, осознавая, что кровавая дорожка ведёт к одному человеку – её мужу, и она, ненавидевшая его всё больше, ждала, когда же хан наконец умрёт. Никто так сильно не хотел его гибели, как она.

Рождение сына никак не тронуло хана, в Крыму уже выросли его четверо старших сыновей, притом из последнего похода Сафа-Гирей привёз русскую беременную наложницу. Сююмбике и новорождённый Утямыш продолжали оставаться отшельниками ханского двора.

Теперь, когда стало известно о новом походе Москвы на Казань, и Сафа-Гирей с воинством выступил против врага, у Сююмбике вновь появилась надежда, что он погибнет. Хан ушёл, и она, сидящая в кресле, смотрела на оживлённый город, с ужасом представляя, как сюда войдут русские – померкло солнце, руины, пыль и дым, кровь всюду, посады и мечети горят, горожане перебиты. Не гомонит рынок, не шумят ремесленники, не звучат молитвы – она отчётливо представляла умерший город.

Но не знала она и взволнованные жители, что поход также не принесёт плодов. Соединившись с конницей Шах-Али, войско под командованием князя Микулинского одержало победу над Сафа-Гиреем и было готово к штурму Казани. Но воеводы, решив, что без артиллерии и пополнения провиантов штурм может провалиться, отступили, пограбив окрестности. Поход был окончен.