Текст книги "Кровавый скипетр"

Автор книги: Виктор Иутин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава 11

Ко дню своей свадьбы царь простил и снял опалу со многих бояр и князей. Среди таких был и Иван Иванович Пронский. Милость юного государя была так велика, что Пронского назначили дружкой невесты на свадьбе.

Когда-то Пронский пользовался особым доверием великого князя Василия Третьего, выполняя его поручения. После его смерти был воеводой в Муроме, Коломне, бился с крымским ханом на реке Оке. Будучи сторонником Шуйских, был близок с Андреем Михайловичем. В тот день, когда Шуйские избивали Фёдора Воронцова на глазах юного государя и Макария, помогал выгонять бояр и звал верных Шуйским дворян. Когда же Андрей Михайлович был казнён, на два с половиной года Пронского сослали в его имение под Ржевом. Там и сидел князь безвылазно, приобщившись к вину и разврату. Он потучнел, обрюзг и стал стремительно стареть от тоски.

Когда же позвал его царь в Москву, Пронский плакал от счастья. После государевой свадьбы был назначен наместником в Псков. Но и сидя там, Иван Пронский снова отдался грехам, не занимаясь управлением. Налоги росли, среди псковитян ещё быстрее росло недовольство. Сколько раз они пытались поговорить со своим наместником, стояли под окнами его терема – не выходил к ним князь. Тогда собралось семьдесят человек и пошли они жаловаться самому царю. Придя в Москву, не застали там своего государя. Но увидели на окраине города погорелые дома – недавно в столице начался пожар, уничтоживший несколько домов, однако его быстро смогли потушить.

– Немудрено, жара-то какая стоит, засуха! Всё погорит этим летом! Не приведи Господь, – печально глядя на пепелище, говорили мужики и крестились…

Они нашли Иоанна в селе Остров, куда государь уехал на охоту. И вот жалобщики предстали перед ним на коленях, с оголёнными головами. Иоанн сурово глядел на эту толпу, глаза его бегали от одного лица к другому. Гнетущая тишина стояла над поляной, куда к ним вышел государь в сопровождении вооружённых дворян.

Толпа всесильна – не весть бог, что творится в умах этих бедняков. Не понравится ответ государя, набросятся да разорвут на части его слуг, ибо он сам неприкосновенен. Ничего кучка вооружённых дворян против них не сделает. Иоанн вспомнил пищальников, которые дали отпор государевым людям, были потери, казни, измена близких…

И он испугался. Во рту тут же пересохло, холодный пот заструился по спине.

– Что нужно вам? Зачем пришли? – спросил Иоанн твёрдо, сделав над собой невероятное усилие. Из толпы вышел пожилой мужичок. Он поклонился Иоанну и сказал:

– Пришли к тебе, государь, просить милости твоей! Наместник тот, которого ты назначил, совсем обобрал нас! Прогони Пронского!

– Чем же он вам не угодил? – спрашивал Иоанн, положив руку на рукоять кинжала, висевшего на левом боку.

– Известное дело! – выкрикнул кто-то из толпы. – Глинских посадник! Все они – кровопийцы, душегубцы!

Глаза Иоанна вспыхнули, начал он вглядываться в толпу в поисках смельчака. Но он вышел сам – это был отрок немногим старше государя.

– Повтори! – потребовал царь.

– Я, говорю, Глинские его посадили! А у них руки загребущие! И по локоть в крови! Сколько награбили! Скольких казнили! Всё ведает народ твой, государь, а ты не видишь сам ничего! Вот мы и пришли тебе указать да подсказать!

– Что? – разозлился Иоанн. – Вы, холопы, указывать государю своему будете, кого садить, кого нет? Значит, царя глупым считаете, слепцом! Не вам учить меня, как державой править!

– Государь! Государь, прости, – тут же заблеяли жалобно голоса. Но отрок стоял перед царём, смотрел ему прямо в глаза, смело и нагло. Иоанн выхватил плеть и ударил в это молодое лицо. Затем ударил рядом стоявшего старика.

– Схватить их! Схватить всех! Связать и голыми на землю уложить! – кричал он своим дворянам, и те принялись исполнять приказ. Толпа, испугавшись, начала беспорядочно разбегаться, но их хватали, связывали, били. Челобитчики бросились в ближайший лес, но оттуда со свистом навстречу им вылетела ватага вооружённых дворян…

Уже вскоре большая часть челобитчиков, те, кто не успел убежать, лежали нагими на земле, связанные по рукам. Иоанн шёл меж ними, со злостью вглядываясь в лица, словно пытаясь запомнить. Молодцу, что дерзнул высказаться государю так смело, тут же отрезали язык.

– Зажечь свечи! Палите им лица! – кричал Иоанн. Дворяне начали исполнять приказ, мучительные крики разнеслись по полю. Иоанн взял свечу, наклонился к одному челобитчику, схватил его за волосы и задрал голову. Страшен был лик юного государя, словно у зверя кровожадного. Стиснув зубы, принялся он палить свечою бороду челобитчика. Затем ко второму подошёл, к третьему, спалил им бороды и волосы.

– Жгите бороды им! Пусть знают, как царю своему указывать! Холопы! Стервецы! – кричал Иоанн с перекошенным от ярости лицом, словно вселился в него какой-то бес, и снова сунул кому-то в лицо горящую свечу. – Стервецы! Псы! Псы!

Всё казалось ему, что крамольники захотят отобрать власть у него, как это делали Шуйские. И снова чувствовал он себя беспомощным, обделённым ребёнком, прячущимся от опекунов за сундуком. Оттого гнев искажал его мальчишеский худощавый лик до неузнаваемости, словно надевалась какая-то ужасная маска.

Он был так увлечён пытками, что не сразу заметил прискакавшего гонца из Москвы, оторвался от своего безбожного деяния и с раздражением зажал трясущуюся в тике щёку.

– Государь! – докладывали ему. – В Москве колокол-благовестник упал! Упал с колокольни и треснул! Беда, великий государь! Народ волнуется!

И тут Иоанн опомнился. Поглядел на несчастных псковичей, которых подверг страшным мучениям, взглянул на свои руки, заляпанные воском. Не Господа ли это знак?

– В Москву отъезжаем. Сейчас же, – выдохнул он, и страшная маска будто спала с его лица. Качнувшись, Иоанн неуверенно вскочил на коня, которого ему подвели в тот же миг. Челобитчиков же отпустили. Смотрели они вслед уезжающей группе всадников, молились и крестились увечными руками. Один старик с опалённой бородой и вздувшейся от ожогов кожей на лице прошептал:

– Господи, прости ему, ибо не ведает. Ниспошли ему сил и мудрости. Да спаси его, как нас уберёг сегодня от смерти лютой.

Вскоре всадники скрылись из виду, оставив за собою лишь клубящуюся пыль…

– Недобрый сие знак, – сетовал митрополит Макарий, прогуливаясь с Алексеем Адашевым по своему саду, – Господь карает нас за грехи государя… За казнь Фёдора Воронцова и боярина Кубенского, за истязания челобитчиков из Новгорода год назад, и нынешних, из Пскова.

– Сначала пожар, теперь колокол упал, – припомнил Алексей, – но как быть, владыко?

В последние годы они сблизились с митрополитом, Макарий ценил Лёшку за светлый и великий ум, посчитал, что именно такие люди и должны окружать государя, и поэтому сам порой вызывал Алексея на разговор.

Адашев знал, что митрополит недоволен происходящими в державе произволом и казнями без следствия. Духовенство было опечалено казнью Фёдора Воронцова, бояре возмущены казнью Кубенского, лишь венчание на царство отвлекло их от сих событий и укрепило порядок в государстве. Благо хоть безумные скачки и насилие над горожанками прекратились после женитьбы Иоанна.

– Как быть? – Макарий остановился у молодой яблони, потрогал её маленькие листочки. – Ежели удобрять её, поливать, покуда мала, то к следующему году она вырастет и даст плоды. А ежели оставить её расти, как она растёт, велика вероятность, что вовсе погибнет…

Макарий подвёл Алексея к рядом стоящей пышной яблоне, сорвал спелое, сочное, золотистого цвета яблоко и протянул его Адашеву.

– Вот такими будут плоды, ежели я сам стану растить ту яблоню…

Адашев держал в ладони яблоко и задумчиво глядел перед собой:

– Но как ты, владыко, будешь воспитывать и растить государя? Ведаю, что опеки он не признает ничьей. Даже ты, владыко, сможешь стать его врагом.

Макарий улыбнулся и продолжил свой неторопливый шаг.

– Я не стану его опекать и растить, он уже взрослый муж…Но духовный отец, который сможет разжечь в нём духовное начало и сделать так, чтобы это духовное начало взяло верх над жестокостью, ему нужен. И есть на примете один священнослужитель, ревностный христианин. Его зовут Сильвестр, я познакомлю тебя с ним. Осталось решить, как сделать так, дабы государь поверил Сильвестру, ибо сие необходимо…

– Сильвестр убережёт Иоанна от греха, но ведь надобно государю верных помощников, которые смогли бы вместе с ним укреплять и приумножать державу!

– Верно. – Макарий с теплотой взглянул на Адашева. – В этом поможем мы с тобою.

– Я? Но разве послушает меня государь? Советам моим внемлет? Кто я такой? Кто допустит меня помогать ему?

Митрополит положил свою тяжёлую длань ему на плечо и сказал:

– Господь сам вразумит нас. Всему время своё… Мне пора, Алексей, много сегодня надобно сделать…

Макарий уходил, и Алексей задумчиво глядел ему вслед, а в руке его, будто держава, лежало золотистого цвета яблоко…

* * *

В то время в Москву прибыл воевода Иван Петрович Челяднин. Не так давно был он в опале из-за того, что дружил с Фёдором Воронцовым, но теперь получил прощение царя перед его свадьбой и сидел воеводой во Владимире. В памяти остались горькие мгновения его унижения, когда он вымаливал у дознавателей свою жизнь. Смерти боялся.

Редко бывал он теперь в Москве. И, увидев следы недавнего пожара, ужаснулся. Китай-город выгорел почти полностью, зияя обуглившимися руинами. Возле пепелища сновали собаки. Улицы же были пустынны – мало кто решился выйти из своих домов в такую жару. Едва ли не у каждого дома стояла бочка с водой, дабы при случае бороться с новым огнём.

– Ох, как бы снова пожара не было в нашей деревянной Москве, – удручённо протянул князь, ведя своего коня, также измождённого от духоты и нещадно палящего солнца.

Когда прибыл в свой терем, тут же велел искупать коня, а сам, скинув с себя промокшие от пота одежды, вылил на себя бочонок холодной воды и почувствовал облегчение. Вздохнув, князь перекрестился и прошептал, довольно зажмурившись:

– Благодарю тебя, Господи!

Узнав о приезде Ивана Петровича, направился к нему другой в недавнем времени опальный князь. Это был Фёдор Иванович Скопин-Шуйский. Уставший в дороге Иван Петрович был не рад внезапному гостю. Но, несмотря на это, встретил его как подобает – приоделся нарядно, супруга князя вынесла поднос с чарками медовухи.

Скопин был не один – с ним пришёл ещё один боярин, высокий, полноватый, с большой окладистой чёрной бородой, но его Челяднин знал очень хорошо – это был Григорий Юрьевич Захарьин, дядя государевой супруги Анастасии, недавно получивший сан боярина. А знал его Иван Петрович, так как приходился ему сродным племянником.

Григорий Захарьин поклонился хозяину, затем вместе со Скопиным, по старинному обряду, взял с подноса чарку, выпил и троекратно поцеловался с хозяйкой. Когда и Скопин расцеловался с женой Челяднина, Иван Петрович пригласил гостей за стол, на который слуги уже ставили тарелки, кувшины, кубки.

– Прости нас, князь, от такой жары и есть ничего не хочется, – вытирая вспотевший лоб, проговорил Скопин. – Но от холодного квасу не откажусь… Да и не за яствами твоими пришли мы.

– Что же привело вас? – спрашивал Челяднин, любезно улыбаясь.

– После того как опала государя легла на плечи нашего большого семейства Шуйских, – тяжело вздохнув, начал Фёдор Иванович, – никто не смеет головы поднять и что-либо сказать! Но ведь не государь правит! Глинские, чтоб им пусто было! Наместников своих по городам рассылают, казну гребут, нам же и слова сказать не дают! Ни власти, ни службы…

– В думе только Глинские слово и держат! – продолжал Захарьин. – Теперь-то наша семья ближе к государю, чем они, эти литовские псы!

Челяднин недоверчиво поглядел на своих гостей. Сам не так давно был в опале, да простил его государь. Снова пришли заговорщики, искушают его властью, силой. Тем, что князь давно хотел заполучить. Ведь именно потому сблизился он с Воронцовым. К тому же и Глинских он ненавидел за их жестокость, распущенность.

– Ходил я за помощью к родственникам своим, – сказал Скопин, – так никто и не решается против Глинских выступить. Александр Горбатый-Шуйский всё грезит получить место в думе, заискивает перед Юрием Глинским. Напрямую мне поведал, что не пойдёт на предательство против государя. Иван[18]18
  Имеется в виду Иван Михайлович Шуйский, младший брат казнённого Иоанном Андрея Михайловича Шуйского.


[Закрыть] же стал наместником в Новгороде да и не вылезает оттуда. Нужны нам деятельные, решительные союзники! Знаю, Иван Петрович, такой ты!

– Но как мы втроём сделаем это? – спрашивал Челяднин. – Глинские крепко сидят!

– Есть одно средство, – хитро прищурившись, сказал Григорий Захарьин. – В народе сейчас смута растёт, в смятении горожане. Поднять его дуновением ветра можно!

– Недавно колокол-благовестник упал и раскололся. Дурной знак ведь! Страшный! Видели бы вы государя, – злостно хохотнул Скопин-Шуйский, – стоял над ним и глазел, как беспомощный телёнок! И народ толпою собрался, волнуется. Ждали, что скажет им их государь, а он в слезах ушёл и запёрся во дворце.

– Как головы рубить, так наш государь первый! – кивнул Челяднин. – Слыхал, что скоморохами и юродивыми окружил себя. Это ли великий государь?

– Не за тем собрались, – остановил его Захарьин, – государь теперь родственник мне! Не стерплю плохих слов об нем! Молод ещё! Ничего! Вот Глинских от него прогоним и начнём Русь подымать! Пусть увидит народ в нём величие!

– Прости меня, Григорий Юрьевич, может, лишнего чего молвлю, да и не по-христиански с гостем грубо говорить, но уж больно ты хвалишься родством с государем! – глядя боярину в глаза, проговорил Иван Петрович.

– А как не хвалиться, – пожал плечами Захарьин, – когда сила в руках моих будет? Я ведь один у деток брата своего покойного остался! Вместо отца им! Скоро будут первыми людьми в государстве! Никитку с Данилой уже пристроил, служат исправно. Данила – дворецкий при государе, племянник Василий – тверской дворецкий. Но ведь силы пока ни я, ни они не имеют! Все Глинские палки мне в колёса ставят! Ты уж прости, Иван Петрович, но не хвастаться я пришёл к тебе, а за помощью! А там уж, сам знаешь, не забуду! Слово моё – кремень! Боярином станешь! И потом – мы же родственники, значит, помогать друг другу должны…

– А мне бы к братцу государя советником, – скромно сказал Скопин-Шуйский. – Слабоумный ведь малец растёт, немой! Хороший советник нужен будет! Кто-то ведь должен уделом угличским править!

Захарьин многообещающе кивнул ему. Затем пристально поглядел на своих собеседников и проговорил тихо:

– Знаю, как народ московский поднять.

Скопин и Челяднин наклонились к нему поближе.

– Ведаю, Москва гореть скоро начнёт. Тогда и поднимется народ, которому скажут наши люди, что это Анна Глинская, бабка царя, колдовством своим сожгла город! Нужных людей отправим в толпу! Пусть берут оружие и требуют выдачи Глинских! Ничего царь не сделает, струсит, бросит родственничков своих в разъярённую толпу! И всё! Как не было Глинских…

– Главное, Юрия Глинского убрать. И змею эту, Анну! Старая ведьма! – добавил Скопин. – Хороша мысль! Народ и так встревожен! Царь сам в том виновен! Взрастил ненависть своих подданных!

– А что, если пожара не будет? – спросил Челяднин. – Нельзя ведь знать этого наверняка!

– Если не будет – сами его разожжём, – совсем шёпотом сказал Скопин. Захарьин кивнул и добавил:

– Чем больше сгорит – тем лучше. Легче обозлённый народ поднять будет.

Челяднин с ужасом посмотрел на своих гостей, не понимал, шутят они иль всерьёз молвят. Жутко стало ему. Сколько же народу погибнет! Сколько домов погорит! Сколько без крова останется! И всё лишь для того, чтобы свергнуть собак-Глинских!

– Не тужи, князь! – успокоил его Захарьин. – Мы новую Москву выстроим! Поднимется Златоглавая из пепелища, обновлённая, крепкая! Сколько горела, сколько ещё погорит! Всё прах!

Но заговорщикам не пришлось брать грех на душу. Пожар начался внезапно, разошёлся стремительно по раскалённому городу. Светлый июньский день вдруг стал чёрным от дыма и копоти. Жадный огонь сожрал уже весь Арбат и уверенно двигался к Кремлю.

Страшно было в Москве тогда. Всюду полыхали ярким огнём избы посадские, боярские и купеческие. Кто-то в непроходимом дыму искал родственников, кто-то их уже оплакивал, кто-то пытался спасать имущество и скотину. Крики, плач слышные отовсюду, дополнял мрачный гул набата. Город утонул в дыму. Огонь не щадил никого. Отчаянно горожане, дворяне и бояре пытались спасти Москву.

Был здесь и юноша Архип, сын плотника. Давно полыхала их изба, из которой так и не смогли выбраться отец, мать, сёстры. Отчаянно защищавшая от дыма и огня щенков, издохла их собака. Архип приблизился к ней, осторожно отодвинул труп, решив проверить, живы ли щенки. Двое уже задохнулись в дыму, но третий ещё подавал признаки жизни – устало поднял головку и облизнул тянущиеся к нему человеческие руки. Архип схватил щенка, укрыл его под рубахой и побежал туда, куда ещё не успел добраться огонь. Страшно резало глаза, дышать было невозможно. Всё крепче прижимая щенка к груди, Архип бежал к Успенскому собору – говорили, что там ещё не было огня. И там бесстрашно и упорно вёл службу митрополит Макарий, задыхаясь от дыма. Вскоре его вывели оттуда, едва живого – еле спасли!

Добравшись туда, Архип отдал щенка какой-то женщине с детьми и кинулся вместе с остальными горожанами спасать город от пожара. Но тщетно. Москва горела уже второй день – едва ли борьба с огнём была возможна. Казалось, Архип не испытывает боли утраты, что будто забыл о том, что вся семья и дом его погибли в огне. Но это было не так – все эти горестные чувства, дотоле не знакомые его юной душе, сидели очень глубоко, ибо в сей момент им руководило нечто иное – отомстить и… выжить.

– Господи, помилуй нас! Спаси нас! – кричали несчастные горожане, глядя в небо. Но оттуда им в ответ лишь сыпалась дождём сажа…

– Где наш государь? – вопрошали люди.

– Нет государя в Москве!

– Да и Москвы уже самой скоро не будет!

Выкатив откуда-то высокую бочку, взобрался на неё какой-то худощавый мужик с острой бородкой. На него не сразу обратили внимание, затем он громко закричал:

– Горожане! Слушайте меня! Огонь съедает нашу Златоглавую! Слушайте! Это Глинские всё! Их проделки!

– А ты кто? – спрашивали его мужики.

– Я князь Юрий Тёмкин-Ростовский! И потому знаю, что бываю при дворе, видел, как Анна Глинская, ведьма старая, велела сыновьям своим выкопать могилы и вырезать сердца мёртвых, сушила и сыпала их в воду! Вчера ещё она ходила здесь и кропила всё этой про клятой водой! Теперь здесь огонь!

Постепенно у бочки собралась толпа. Был здесь и Архип – он стоял, обтирая об порты чёрные руки. Народ встрепенулся.

– Это она, Глинская, колдует, в сороку превращается да огонь по Москве раскидывает! – поддержал Тёмкина кто-то из толпы.

– Схватить надо Глинских! Лишь тогда огонь оставит город! – продолжал Тёмкин. Не сразу, но толпа заводилась. Кто-то уже брал колья, топоры и вилы.

– Терять нечего, хоть иродов этих порубить успею, – сказал себе Архип, проверяя пальцем лезвие топора. Он легко поддался этим словам, как и вся остальная чернь – хотелось найти виновных в своём горе, и виновные нашлись, теперь душу переполняло неизгладимое чувство мести.

Вскоре возле Кремля собралась целая толпа, и послышался боевой клич Тёмкина:

– Смерть Глинским!

– Смерть! – поддержала чернь. С криками они ринулись в Кремль, озираясь по сторонам. И тут кто-то крикнул:

– Юрий Глинский в Успенском соборе! Хватай его!

Сквозь плотный дым двинулись они к собору и, ворвавшись в него, тут же растолкали священнослужителей, бросившихся выгонять их.

– Это святое место! Зачем взяли вы оружие? – вопрошали они, крестясь, но мятежники, расталкивая их, бросились к алтарю.

Юрий молился со слезами на глазах – никогда ему не было так страшно. Кто-то уже доложил ему, что народ ищет Глинских для расправы. С иконы на него глядел страдающий Христос. Глинский кланялся до самого пола, уповая лишь на спасение Господа. И когда он снова поднял голову, то увидел вместо лика Иисуса отрубленную голову Воронцова. Бледное, мёртвое лицо расползалось в улыбке, и затем у головы открылись глаза.

– Прости меня, Господи, – прошептал Юрий и зажмурился. Он услышал приближающийся топот десятков ног, крики.

– Глинский! Где ты? Выходи! – кричали мятежники. Но даже в дыму, проникшем в собор, они сумели найти Юрия Глинского. Он прижался к алтарю, вцепившись в него пальцами, и жалобно молился, закрыв глаза – боялся снова увидеть мёртвую голову…

– Вот он! Хватай!

Архип первым бросился на Глинского и услышал испуганный визг:

– Чего вы хотите? Пощадите! Пощадите!

Юноша ударил его ногой в лицо, повалив на пол, и уже занёс топор, как Глинский, вскочив, бросился в сторону. Но там его уже ждали. Далеко убежать он не смог. Словно голодные звери, накинулись на него мятежники. Среди них был и Архип. Они били, топтали государева родственника. Кто-то уже всадил ему в спину кол. Священнослужители беспомощно бросались на колени, горячо молясь.

– Отставьте меня! Оставьте! – отчаянно борясь, молил Юрий Глинский, но Архип, прижав его к полу, сильно размахнувшись, ударил боярина топором в голову. Брызнувшая во все стороны кровь не успокоила мятежников – все они принялись рубить и колоть несчастного. Когда насытились жестокостью, взяли его за ноги и выволокли из собора, оставляя на полу широкий кровавый след. На месте у алтаря, где только что лежал Глинский, разлилась огромная, густая лужа крови.

На ступенях собора толпа разделилась – одна часть протащила убитого к воротам Кремля, где и бросили обезображенное тело, а другая кинулась грабить и жечь имения Глинских.

– Где Михаил Глинский и его мать-ведьма? – кричал Тёмкин. – Их тоже надо схватить! Режьте! Рубите! Грабьте!

На этот ужас из окна государева дворца глядела Анна Глинская. Она увидела, как выволокли убитого сына из собора, видела, как заполыхало вдали их имение. Княгиня так и стояла, словно каменное изваяние, озаряемая светом пожарищ. Лицо её ничего не выражало, будто не видела жестоко убитого сына, словно не лишалась богатого имущества. Одна мысль сидела в голове бездушной старухи – она потеряла власть! И даже смерть собственного сына не могла затмить этого…

– Матушка! Матушка! – ворвался в покои перемазанный сажей Михаил Глинский. – Скорее! Нужно уходить! Они ищут нас!

– Это всё боярские козни, – в ответ устало проговорила старуха. – Это всё бояре…

– Матушка! Скорее же! Нас ждут! Пойдём! Нас проведут через подвалы и подземные ходы, чтобы мы не попались в руки этой черни! – продолжал кричать Михаил. В глазах его стояли слёзы. Он схватил мать за руку, но она брезгливо одёрнула её и сказала, обернувшись наконец к сыну:

– Они убили Юрия, а ты готов сбежать и ничего не сделаешь, чтобы им противостоять!

Увидев лицо матери, Михаил невольно отступил – оно постарело вмиг, высохло и на фоне пожарища за окном казалось, будто видел он демона.

– Поедем в Ржев, в тамошние имения! Там тихо! К чёрту Москву… К чёрту Россию! Переждём и в Литву отправимся! – дрожащим голосом проговорил Михаил. Анна перекрестилась и укоризненно поглядела на сына. Она жалела о той власти, которой лишалась. Но жизнь была дороже.

– Веди меня. Слуг же отправь мятежникам навстречу. Пусть задержат их! Зря мы приехали в эту варварскую Московию, – бормотала старуха, – я лишилась мужа, дочери, теперь и сына… Кровавая Московия…

Когда ворвалась толпа во дворец, Глинских в нём уже не было. Но их слуги с оружием в руках накинулись на бунтовщиков, завязалась рубка. Архип умело, как учил отец, махал топором во все стороны, попадая по головам, плечам, рукам. В кровавой драке все слуги Глинских были перебиты.

– Скорее! Государь в Воробьёво! Отправимся туда! – крикнул кто-то ещё из толпы, подняв вверх окровавленные вилы.

– Там змеи залегли! Ничего! Вытравим их оттуда! – вторили голоса.

Москва горела второй день, и вскоре в городе гореть уже было нечему. А восстание лишь набирало силу и грозилось перекинуться в подмосковные селения…

Иоанн, находящийся в то время в Воробьёво, едва ли сразу узнал о новом пожаре в Москве. Но более его поразила весть о народных волнениях. И доложили ему, что поднялась чернь с обвинениями против Глинских, что убили дядю царя, что бабка его Анна и дядя Михаил уже покинули столицу.

Иоанн беспомощно метался по покоям, нервно оглядываясь по сторонам. Затем услышал испуганный шёпот – за стеной горячо и слёзно за утопающую в огне Москву молилась Анастасия.

– Государь, народ сюда идёт. Думают, укрыл ты у себя Глинских, – докладывал Алексей Адашев, всюду сопровождавший царя. Иоанн, сидя в кресле, направив страшный взгляд в окно, с испугом посмотрел на Алексея и прошептал:

– Что? Что делать? Лёшка, посоветуй, как исправить всё?

Адашев склонил свою светлую кудрявую голову, расправил широкие плечи и с мягкой улыбкой взглянул на государя своими яркими лучистыми глазами, источавшими само добро:

– Не блещу мудростью, я лишь твой скромный слуга, великий государь! Но есть один старец, который сможет помочь тебе. Имя его – Сильвестр. Он протопоп в Благовещенском соборе, близок Макарию. Я сам с ним познакомился случайно, накануне свадьбы твоей. Послать за ним?

Иоанн всё больше верил этому молодому человеку. Но более всего царя привлекало в Адашеве, помимо умного слова, его незнатное происхождение. Наконец, рядом с ним человек, с которым не связано местничество, который не будет бороться за власть, хвастаясь наличием крови Рюрика в жилах. Он располагал к себе своей открытостью и преданностью. Потому не было рядом с государем другого слуги, которому бы он настолько верил.

– Веди своего старца, – отрешённо проговорил Иоанн и врылся пальцами в свои нечёсаные волосы. Адашев поклонился и вышел, тихо скрипнув дверью.

А царь глядел в окно, видел вдалеке красное зарево – это горела его столица. Небо над очерченной тьмою Москвой казалось черно-красным. Там сейчас льётся кровь.

А что может он? Царь, хозяин Русской земли, защитник веры…

Что он может против огня? Всепожирающего, беспощадного. Как защитить свой народ? Как защитить от народа самого себя?

Задаваясь всеми этими вопросами, Иоанн, почувствовав свою ничтожность, осел в кресле и закрыл лицо руками. Вскоре (видимо, здорово гнали) прибыл тот, кого он ждал.

Услышав скрип открывшейся двери и стук шагов, Иоанн убрал от лица руки и взглянул на пришедшего. Это был невысокий худощавый старик с длинной седой бородой, одетый в выцветшую чёрную рясу. Взгляд его, которым он пронзал юного царя, был тяжёлым, суровым. Левой рукой старец опирался на деревянный посох. Он вознёс к небу правую руку, словно пророк, и произнёс властным, низким голосом:

– Объяли меня волны смерти, и потоки беззакония устрашили меня, цепи ада облегли меня, и сети смерти опутали меня. Но в тесноте моей я призвал Господа и к Богу моему воззвал, и Он услышал из чертога Своего голос мой, и вопль мой дошёл до слуха Его…

Государь сидел в кресле, вцепившись пальцами в подлокотники, а старец, приближаясь к нему, продолжал:

– Потряслась, всколебалась земля, дрогнули и подвиглись основания небес, ибо разгневался на них Господь. Поднялся дым от гнева Его и из уст Его огонь поядающий; горящие угли сыпались от Него. Наклонил Он небеса и сошёл; и мрак под ногами Его; и воссел на Херувимов, и полетел, и понёсся на крыльях ветра; и мраком покрыл Себя, как сению, сгустив воды облаков небесных; от блистания пред Ним разгорались угли огненные. Возгремел с небес Господь, и Всевышний дал глас Свой; пустил стрелы и рассеял их; блеснул молниею и истребил их!

Иоанн слушал его, как заворожённый, поражённый неимоверным страхом. Сам Господь говорит устами этого старца!

– Так и ты, царь, забыл народ свой, не слышишь глас его! Ждёшь, когда сойдёт Господь, чтобы поразить народ твой и истребить православных! И там… – Старец указал в окно, где над небом всё больше росло красное зарево. – Там уже готово всё к тому! Недостойно живут православные! В пороке, воровстве, злобе живёт русский народ! А ты, покровитель его, пируешь, пьёшь вино, ешь хлеб! Но стол твой изъеден червями! Сам Господа забыл и Россию в грехе топишь! Первый огонь показал гнев Божий, но ты не увидел его. Господь беспощаден к нечестивцам! Второй огонь уничтожил твой Вавилон. Потому третий огонь испепелит тебя самого!

Иоанн почувствовал, как у него перехватывает дыхание, на глазах выступили слёзы. Старец стоял над ним, как грозный идол, глядел на него сверху с презрением:

– Государство твоё гибнет, едва успело оно поднять голову. И виной тому – ты! И вот уже висит над тобой страшная кара – идут за тобою бунтовщики. Москва – пепел. Но ей нужно было сгореть, чтобы очиститься от зла твоего! И чтобы ты очистился от зла своего! Будь праведным! Делай, что велит Господь! Делай, что обещал, когда царские бармы надевал!

Закрыв лицо руками, Иоанн заплакал. Он – причина всех бед. Он – неугодный государь. Так может, отдаться в руки бунтовщиков, чтобы воздали ему по заслугам, забывшему народ свой?

– Не печалься, – уже более мягко продолжал старец и положил свою тяжёлую руку на плечо Иоанна. – Беру на свою душу грехи твои! Ты же подними голову свою, услышь глас Божий! Пора стать великим государем! Я, протопоп Сильвестр, буду наставником твоим. Советником стану твоим в мирской и духовной жизни!

Иоанну вдруг сделалось хорошо. Он утёр мокрое от слёз лицо и улыбнулся. Затем поцеловал руку старца и проговорил:

– Будь же со мною, Сильвестр! Огради меня от грехов, чтобы не гневался Господь на меня! Я стану таким государем, каким ты сказал!

В этот момент в покои вошёл Адашев. Он поклонился государю в дверях. Иоанн, улыбаясь, сказал своему слуге:

– Нужного человека привёл ты ко мне, Алёшка! Сам Господь направил его ко мне!

– Благодарю, великий государь! – снова с поклоном продолжал Адашев. – Только пришёл я сказать, что бунтовщики рядом. Надобно их обратно в Москву отправить. Да только кого они слушать станут, кроме тебя? Пора выйти к ним!

Иоанн взглянул на Сильвестра, будто просил у него разрешения. Протопоп кивнул с лёгкой улыбкой.

– Что ж, – решительно сказал Иоанн, – бери людей! Скажи Петру Шуйскому, дабы ехал со мною и не отставал! Дайте мне коня!

Когда подходили к Воробьёво, Архип одним из первых увидел отряд всадников, стремительно несущихся навстречу вооружённой толпе бунтовщиков.

– Стой! – скомандовал богатырь, ведущий толпу, и встал, опершись на рогатину. Впереди всадников Архип заметил юношу в богатой одежде. Его длинные рыжеватые волосы развевались на ветру. Он сидел на красивом белом жеребце, которого тут же остановил, увидев перед собой мужиков, грязных от сажи и крови. На чёрных лицах чётко выделялись белки глаз.