Текст книги "Марьон Делорм"

Автор книги: Виктор Гюго

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Annotation

Действие драмы Виктора Гюго «Марьон Делорм» (1829) происходит в 1638 г., во времена короля Людовика XIII и кардинала Ришелье, которым противопоставлены отверженный обществом плебей Дидье и куртизанка Марьон Делорм.

Марьон Делорм

ПРЕДИСЛОВИЕ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ПРИМЕЧАНИЯ

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

Марьон Делорм

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта пьеса, представленная через полтора года после Эрнани, была написана на три месяца раньше. Обе драмы сочинены в 1829 году: Марьон Делорм – в июне, Эрнани – в сентябре. За исключением кое-каких незначительных поправок, которые нисколько не меняют ни основной мысли произведения, ни сущности характеров, ни соответствующей силы страстей, ни хода событий, ни даже расположения сцен или добавочных эпизодов, автор издает в августе 1831 года свою пьесу в том виде, как она была написана в июне 1829 года. Она дана здесь без какой-либо существенной переработки или изменений, дополнительных спаек и иных переделок, не считая приспособления пьесы к условиям сцены, которого всегда требует постановка. Автор ограничился этим, то есть тем, что кое-где подрезал самые края своего произведения, без чего драма не могла бы плотно улечься в рамки театра.

Итак, пьеса два года оставалась вдали от театра. Мотивы этой отсрочки, с июля 1829 года до июля 1830 года, известны публике: она была вынужденной, автору чинили препятствия. Сюда относятся, – быть может, он когда-нибудь опишет эту небольшую полуполитическую, полулитературную историю, – сюда относятся цензурное вето, последовательное запрещение пьесы двумя министерствами – Мартиньяка и Полиньяка^[1], и прямо выраженная воля короля Карла X. (Если автор произносит слово цензура, не прибавляя к нему эпитета, то только потому, что он достаточно открыто и достаточно долго боролся против нее, пока она господствовала, и имеет право не поносить ее сейчас, когда она принадлежит к числу низвергнутых сил. Если ее когда-нибудь осмелятся восстановить, тогда мы посмотрим.)

Отсрочка постановки Марьон Делорм еще на один год, с 1830 по 1831, была добровольной. Автор сам от нее воздерживался. Так как многие лица, с которыми автор не имеет чести быть знакомым, писали ему, спрашивая, существуют ли еще какие-нибудь новые препятствия к постановке пьесы, – автор благодарит их за любезное внимание, проявленное ими к столь маловажному событию, и считает своим долгом объясниться перед ними.

После изумительной революции 1830 года, когда театр среди общей свободы завоевал и свою свободу, заживо погребенные Реставрацией пьесы «сокрушили теменем камень своей гробницы», как говорит Иов, и всей толпой с большим шумом рассыпались по театрам Парижа, куда публика явилась рукоплескать им, еще трепещущим от радости и гнева. То было актом справедливости. Это опустошение цензурных архивов продолжалось несколько недель, вызывая у всех большое удовлетворение. Театр Французской Комедии вспомнил о Марьон Делорм. Несколько влиятельных членов труппы посетили автора; они настойчиво уговаривали его, чтобы он позволил им поставить это произведение, освобожденное, подобно другим, от запрета. В то время повсюду проклинали Карла X, и запрещенный им четвертый акт пьесы имел бы, по их мнению, у зрителей политический успех. Автор должен откровенно сказать здесь, как он и тогда говорил в дружеском кругу лицам, обратившимся к нему с этой просьбой, и, в частности, большой актрисе, так блестяще исполнявшей роль доньи Соль^[2]: именно это соображение – вероятность успеха политического характера – побудило его еще некоторое время не выпускать своего произведения в свет. Он почувствовал, что находится в особом положении.

Правда, он в продолжение многих лет принадлежит к числу если не самых знаменитых, то по крайней мере самых деятельных сторонников оппозиции; правда, с тех пор как он достиг зрелого возраста, он глубоко предан всем идеям прогресса, усовершенствования и свободы; правда он, быть может, кое-чем засвидетельствовал свою преданность им, в частности – ровно год тому назад, по поводу этой самой Марьон Делорм; но он вспомнил, что, когда политические страсти привели его шестнадцатилетним юношей в литературный мир, его первые воззрения, то есть первые иллюзии, были роялистскими и вандейскими; он вспомнил, что написал Оду на коронование^[3], – правда, в эпоху, когда Карл X, будучи популярным королем, говорил, вызывая этим общее ликование: «Конец цензуре! Конец алебардам!» Автору не хотелось, чтобы когда-нибудь ему могли поставить в упрек это прошлое – прошлое, исполненное, конечно, ошибок, но вместе с тем и убежденности, добросовестности и бескорыстия, какими будет исполнена, как он надеется, вся его жизнь. Он понял, что ему запрещен дозволенный всякому другому политический успех в связи с падением Карла X; что ему не подобает быть одной из отдушин, через которые вырывался бы наружу общественный гнев; что при виде этой пьянящей июльской революции его голос мог слиться с голосами лишь тех, кто рукоплескал народу, но не тех, кто проклинал короля. Автор поступил, как велел ему долг. Он сделал то, что сделал бы на его месте всякий благородный человек: он не дал согласия на постановку своей пьесы. Вообще говоря, скандальный успех, достигаемый с помощью политических намеков, мало улыбается автору, – об этом он заявляет прямо. Подобный успех немногого стоит и бывает непрочен. Автор хотел с добросовестностью художника изобразить Людовика XIII, а не того или иного из его потомков. К тому же именно теперь, когда нет больше цензуры, авторы должны сами быть своими цензорами, честными, строгими и внимательными. Тогда они будут высоко держать знамя искусства. Если обладаешь полной свободой, надо соблюдать во всем меру.

Сейчас, когда триста шестьдесят пять дней, то есть, по нынешним временам, триста шестьдесят пять событий, отделяют нас от низвергнутого короля; когда поток народного возмущения перестал обрушиваться на последние шаткие годы Реставрации, подобно морю, которое отступило от пустынного берега; когда Карл X забыт основательнее, чем Людовик XIII, – автор дал свою пьесу публике, и публика приняла ее совершенно так же, как автор дал ее: чистосердечно, без задних мыслей, как явление искусства, хорошее или плохое, но и только.

Автор поздравляет с этим себя и публику. Это уже кое-что, это – много, это, в настоящий момент увлечения политикой, для людей искусства – все, если литературное предприятие воспринимается именно как литературное.

И, наконец, автор должен заметить, что в царствование старшей линии Бурбонов этой пьесе была бы навсегда и решительным образом закрыта дорога в театр. Не будь июльской революции, ее никогда бы не поставили на сцене. Если бы данное произведение обладало большими достоинствами, на него можно было бы указать тем, кто утверждает, что июльская революция повредила искусству. Нетрудно было бы доказать, что это великое потрясение, приведшее к свободе и гражданскому равенству, не повредило искусству, а послужило ему на пользу; что оно было ему не только полезно, но и необходимо. В самом деле, в последние годы Реставрации новый дух XIX века проник повсюду, преобразовал все, начал все сызнова: историю, поэзию, философию – все, кроме театра. Это странное явление объясняется очень просто: цензура окружала театр каменной стеной. Не было никакой возможности чистосердечно, во весь рост, честно, с беспристрастием, но вместе с тем и со строгостью художника, вывести на сцену короля, священника, вельможу, средние века, историю, прошлое. Мешала цензура, снисходительная к написанным в духе господствующей школы^[4] и исполненным условностей произведениям, которые все приукрашивают и, следовательно, все искажают, безжалостная к истинному искусству, добросовестному и искреннему. Можно с трудом насчитать несколько исключений; всего три-четыре подлинно исторических и драматических произведения смогли проскользнуть на сцену в те редкие моменты, когда полиция, занятая в другом месте, оставляла ее дверь приоткрытой. Так цензура не пропускала искусство в театр. Видок преграждал путь Корнелю^[5]. А ведь цензура была неотъемлемой частью Реставрации: одна не могла исчезнуть без другой. Должна была, следовательно, совершиться социальная революция, чтобы могла произойти революция искусства. Когда-нибудь июль 1830 года будет признан датой столько же литературной, как и политической. Теперь искусство свободно: от него зависит оставаться достойным.

Прибавим в заключение, что публика – так оно должно быть, и так оно и есть – никогда не была лучше, просвещеннее и серьезнее, чем в настоящее время. Революции хороши тем, что они способствуют быстрому – и одновременному и всестороннему – созреванию умов. В такое время, как наше, инстинкт масс через два года становится господствующим вкусом. Жалкие, бывшие предметом споров слова «классический» и «романтический» канули в бездну 1830 года, как «глюкист» и «пиччинист» исчезли в пучине 1789 года^[6]. Осталось только искусство. Художника, изучающего публику – а ее надо непрестанно изучать, – очень поощряет то, что в массах с каждым днем развивается все более серьезное и глубокое понимание того, что соответствует данному веку, не только в политике, но и в литературе. Отрадно видеть, как эта публика, обремененная множеством материальных забот, которые ее беспрестанно мучают и угнетают, толпой стекается смотреть первые произведения возрождающегося искусства, даже если они так несовершенны и полны недостатков, как это. Чувствуется, что она внимательна, проникнута симпатией и полна доброй воли, независимо от того, преподносят ли ей в исторической пьесе уроки прошлого, или поучают ее в драме страстей вечным истинам. Несомненно, не было еще, на наш взгляд, более благоприятного момента для драмы. Настало, думается нам, время для того, кого бог одарил гениальностью, создать целый театр, обширный и простой, единый и разнообразный, национальный по историческим сюжетам, народный по своей правдивости, человечный, непринужденный и всеобъемлющий по изображению страстей. За работу, драматурги! Эта работа прекрасна, она почетна. Вы имеете дело с великим народом, привыкшим к великим деяниям. Он видел их и совершал их сам.

Огромное расстояние отделяет нынешний век от веков минувших. Теперь театр может потрясти массы и всколыхнуть их до самого основания. Прежде народ был гигантской стеной, на которой искусство чертило лишь фреску.

Есть люди, и в том числе возвышенного ума, которые говорят, что поэзия умерла, что искусство невозможно. Почему? Все всегда возможно во все времена, и в такое время, в какое мы живем, возможно больше, чем когда-либо. Поистине можно ожидать всего хорошего от этих новых поколений, которые призывает такое великолепное будущее, одушевляет такой высокий замысел, поддерживает такая законная вера в самих себя. Автор этой драмы, гордящийся тем, что он принадлежит к ним, и счастливый тем, что он слышал порою в их устах свое имя, хотя он и занимает среди них самое скромное место, автор этой драмы ждет всего от своих молодых современников – даже великого поэта. Пусть этот еще скрытый гений, если он существует, не позволяет тем, кто жалуется на бесплодие, сухость и прозаизм нашего времени, лишить его мужества. Слишком зрелая эпоха? Невозможен самобытный гений? Не слушай их, юноша! Если бы кто-нибудь сказал в конце XVIII века, после времен Регентства, Вольтера, Бомарше, Людовика XV, Калиостро и Марата, что еще возможны Карлы Великие^[7], грандиозные, поэтические и почти сказочные Карлы Великие, – все скептики того времени – то есть все общество – пожали бы плечами и рассмеялись. И что же! В начале XIX века у нас были император и империя. Почему бы теперь не родиться поэту, который был бы по сравнению с Шекспиром тем, чем Наполеон является по сравнению с Карлом Великим?

Август 1831 г.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Марьон Делорм^[8].

Дидье.

Людовик XIII.

Маркиз де Саверни.

Маркиз де Нанжи.

Ланжели^[9].

Де Лафемас^[10].

Герцог де Бельгард^[11].

Маркиз де Бришанто, Граф де Гасе, Виконт де Бушаван, Шевалье де Рошбарон, Граф де Вилак, Шевалье де Монпеза – офицеры Анжуйского полка.

Аббат де Гонди.

Граф де Шарнасе.

Скарамуш, Грасье, Тайбра – бродячие комедианты.

Советник при Верховном суде.

Глашатай.

Начальник стражи города Блуа.

Тюремщик.

Писец.

Палач.

Первый рабочий.

Второй рабочий.

Третий рабочий.

Слуга.

Роза.

Провинциальные комедианты, стражники, народ, дворяне, пажи.

Франция. – 1638.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СВИДАНИЕ

Блуа

Спальня. В глубине окно, открытое на балкон. Направо стол со свечой и кресло. Налево дверь с вышитой занавеской. Кровать в полумраке.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Марьон Делорм, в нарядном домашнем платье, вышивает у стола, маркиз де Саверни, белокурый безусый юноша, одет по последней моде 1638 года^[12].

Саверни

(приближаясь к Марьон и пытаясь ее поцеловать)

Ну, помирись скорей со мной, моя Марьетта!

Марьон

(отталкивая его)

Лишь издали, маркиз, согласна я на это.

Саверни

(настойчиво)

Ну, поцелуй!

Марьон

(гневно)

Маркиз!

Саверни

За что же гнев такой?

Со мной бывали вы, Марьон, совсем другой.

Марьон

Вы забываете…

Саверни

Нет, вспоминаю сладко.

Марьон

(в сторону)

Какой назойливый!

Саверни

Марьон, что за загадка?

Что думать нам о том, зачем и почему

Вы променяли блеск на здешнюю тюрьму?..

Меж тем как там по ней уже скучает Сена,

Она сидит в Блуа. Уж это ль не измена?

Никто не знает, что здесь делает она.

Марьон

Я делаю все то, что делать я должна.

Свободна я, маркиз.

Саверни

Свободны, безусловно,

Нам душу иссушив истомою любовной.

А как же я теперь? И де Гонди – на час

Он мессу задержал и дрался из-за вас?

Несмон, Ле Пресиньи, д'Аркьен, Косады оба?

В Париже без тебя всех их сжигает злоба,

И даже жены их, чтобы смягчить мужей,

Тебя вернуть в Париж хотели бы скорей.

Марьон

(улыбаясь)

А Бовилен?

Саверни

Влюблен.

Марьон

А как с Серестом дело?

Саверни

Он обожает вас.

Марьон

А Понс?

Саверни

Клянет вас смело.

Марьон

Из всех лишь он влюблен… А прокурор старик…

(Смеясь.)

Ну, как его?..

(Смеясь громче.)

Лелу!

Саверни

Он ждет вас каждый миг,

Он ваш портрет хранит, и что ни день – то ода.

Марьон

Он с образом моим в душе провел два года.

Саверни

Он на костер бы вас послал!.. Молю открыть,

Зачем вы бросили всех нас?

Марьон

(строго, опуская глаза)

Ну, так и быть,

Могу вам сообщить причину поворота

Произошедшего. Блестящее болото,

Где погрязала я, позором и грехом

Мне показалось вдруг. Затвором и постом

Решила искупить я эти прегрешенья.

Саверни

Бьюсь об заклад, что здесь таится увлеченье!

Марьон

И вы подумали…

Саверни

Что вижу в первый раз

Я у затворницы сиянье нежных глаз.

Марьон! Любовь в глуши! Звучит немного странно

Такой простой конец роскошного романа.

Марьон

Любви здесь нет.

Саверни

Любовь!

Марьон

Теперь который час?

Роза

(за сценой)

Уж полночь скоро.

Марьон

Что?

Саверни

Чтоб я ушел сейчас?

Хитрите вы, Марьон!

Марьон

Я здесь одна, не знаю

Я ни души в Блуа. Друзей не принимаю…

К тому же в темноте и в этот поздний час

На нашей улице ограбить могут вас.

Саверни

Пусть!

Марьон

Могут вас убить. Здесь в темноте пустыня.

Саверни

Отлично, пусть убьют.

Марьон

Но…

Саверни

Вы моя богиня!

Я покидаю вас, но знать хочу – кто он,

Тот милый пастушок, что вас пленил, Марьон.

Марьон

Никто.

Саверни

Марьон, пусть мы задиры, забияки,

Что нам доверено – в могильном скрыто мраке.

Посплетничать порой придворным любо, но

Что тайна – то у нас в душе схоронено.

Молчите?

(Садится.)

Остаюсь.

Марьон

Что ж! Тайну вам открою.

Да, я люблю и жду.

Саверни

Вот видите, что злою

Не надо быть. Куда ж прелестник ваш придет?

Марьон

Сюда.

Саверни

Когда?

Марьон

Сейчас.

(Идет к балкону и слушает.)

И, вероятно, вот…

(Возвращается обратно.)

Нет.

(К Саверни.)

Рады вы?

Саверни

Я? Нет!

Марьон

Уйдите, бога ради…

Саверни

Уйду. Но кто мне путь закрыл к моей отраде?

Из-за кого меня отсюда гонят вон?

Марьон

Я знаю лишь одно: Дидье зовется он;

Меня зовут Мари – он только это знает…

Саверни

(хохоча)

Как!

Марьон

Да.

Саверни

(смеясь)

Так пастораль и в наши дни бывает?

Такую дружбу нам Ракан изображал^[13].

Он влезет по стене, ваш светлый идеал?

Марьон

Быть может. Но теперь идите без отсрочек.

(В сторону.)

Сил нет!

Саверни

(снова делаясь серьезным)

Он дворянин – проворный ваш дружочек?..

Марьон

Не знаю ничего.

Саверни

Как?

(К Марьон, которая тихонько подталкивает его к двери.)

Ухожу!

(Возвращается.)

Ах да!

Я от поэта дар привез с собой сюда.

(Вынимает из кармана книгу и передает ее Марьон.)

Он посвятил вам том и стал знаком со славой.

Марьон

(читает заглавие)

«Гирлянда нежностей – Марьон Делорм лукавой»…

Саверни

О книге говорят, велик ее успех.

Она да Сид еще уже затмили всех^[14].

Марьон

(беря книгу)

Любезен автор наш.

Саверни

Как тщетно славы бремя!

Ей с парнем из Блуа ночное сладко время.

Марьон

Проводит Роза вас. Прощайте же, маркиз!

Саверни

(откланиваясь)

Увы, Марьон, Марьон! Вы покатились вниз.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Марьон, потом Дидье.

Марьон

(одна; закрывает дверь, в которую вышел Саверни)

Иди ж!.. Я за Дидье боялась.

Слышно, как бьет полночь.

Звон полночный!

(Считает бой часов.)

Он был бы здесь уже, когда б явился точно.

(Идет на балкон и смотрит на улицу.)

Нет…

(Возвращается раздосадованная и опускается в кресло.)

Опоздал! Уже!

На балконе появляется молодой человек. Он ловко перепрыгивает через перила, входит в комнату и кладет на кресло плащ и короткую шпагу. Одет по моде того времени, весь в черном. Полусапожки. Делает шаг и несколько мгновений смотрит на Марьон, сидящую с опущенными глазами.

Ах!

(С упреком.)

Скучен счет минут.

Когда так долго ждешь!..

Дидье

(строго)

Я, не входя, был тут.

(Показывает на окно.)

Марьон

(обиженно)

Как, сударь?

Дидье

(не обращая внимания)

Подходя сегодня ночью к дому,

И состраданье к вам и смертную истому

Я чувствовал – почти что до потери сил.

И вот что я в душе моей произносил:

«Там в добродетели и в красоте высокой

Мой ангел бодрствует, не ведая порока,

Такое существо, пред кем на всех путях

Молиться следует и повергаться в прах.

А я… увы! кто я? Как червь, ползу с толпою.

Зачем я гладь реки зеркальной беспокою,

Срывая лилию? Дыханием своим

Мне ль омрачать тебя, небесный серафим?

И так как в чистоте она мне доверяла,

Она в моих глазах еще святее стала.

Имею ль право я принять любовь ее,

С днем беззакатным слив безумие мое?»

Марьон

(в сторону)

Он это почерпнул в истории священной…

А вдруг он гугенот^[15]?

Дидье

Но магией блаженной

Звук нежный ваших слов меня во тьме обрел,

Сомненья разогнал и к вам сюда привел.

Марьон

Как, разве голос мой был слышен?.. Неужели?..

Дидье

И с ним другой звучал…

Марьон

(живо)

Служанки. В самом деле,

Ведь голос у нее и громкий, и глухой,

И на мужской похож. Но так как вы со мной,

Я больше не сержусь. Сюда садитесь, милый.

(Указывает ему на место подле себя.)

Дидье

О нет, у ваших ног!

(Садится на табурет у ног Марьон и глядит на нее в немом восхищении.)

И повести унылой

Внемлите. Я Дидье. Безродный, я не знал

Моих родителей. Подкидыш, я лежал

На темной паперти, и доброю рукою

Старушка приняла к себе дитя чужое.

По-христиански я воспитан ею был

И после от нее в наследство получил

Немного денег – мой теперешний достаток.

Я был так одинок и путь мой не был сладок.

Я путешествовал – и я людей узнал.

Одних я не взлюбил, а прочих презирал —

Затем, что я читал на лицах сих созданий

Страницы гордости иль низменных страданий.

И пусть вам кажется, что говорит юнец, —

Я стар уже, как тот, кому грозит конец.

На что я не наткнусь, все душу ранит больно;

От мира я устал, с меня людей довольно!

Вот так я жил один, без счастья, без огня,

Когда вы подошли, утешили меня.

О, я не знаю вас! Вы вечером, в июле,

В парижской улице передо мной мелькнули…

Затем последовал ряд мимолетных встреч

Всегда сиял ваш взор и грела ваша речь.

Любви страшился я, и я бежал оттуда —

И здесь вас нахожу, как ангела, как чудо.

Любовью раненный, истерзан, весь в огне,

Я душу вам открыл – вы разрешили мне

Располагайте мной. Иной не знаю цели —

Все сделаю для вас, чего б ни захотели,

И с каждой прихотью согласен наперед.

Кто докучает вам? Мари, пред вами тот,

Кто, слова не сказав, простится с жизнью зыбкой,

Всю кровь свою отдаст за милую улыбку!

Угодно ль это вам? Ответьте, я молю.

Марьон

(улыбаясь)

Да, странный вы… Но я вас и таким люблю

Дидье

Мари, нельзя шутить, о друг мой несравненный,

Словами этими – они навек священны.

Вы любите меня? Известна ль вам любовь,

Что превращается в наш день, и в ночь, и а кровь,

Чем дольше скрытая, тем огненней сияет,

И пламенем своим нам душу очищает,

И в глубине сердец, куда мы прячем их.

Сжигает призраки других страстей земных;

Любовь, что ни надежд не знает, ни предела,

Но все перенести, все вытерпеть умела?

Вы о такой любви здесь говорили?

Марьон

(растроганно)

Да…

Дидье

О, вы не знаете, что ваш я навсегда.

С дня встречи нашей жизнь мечты озолотили,

И милые глаза мне в темноте светили.

Все изменилось вдруг. Теперь вы предо мной,

Как дух неведомый, небесный вестник мой.

Ту жизнь, где я стонал глубоко, безысходно,

Теперь увидел я прекрасной и свободной,

Затем, что я до вас блуждал, был одинок,

Боролся и страдал, но счастлив быть не мог.

Марьон

О мой Дидье!

Дидье

Мари!

Марьон

Я вас люблю, мой милый!

Люблю – как вы меня, с такой же страстной силой.

Нет, больше, может быть. Я вам обречена,

Я вас везде ищу…

Дидье

(падает на колени)

О, как мне ложь страшна!

Но если на мою твоя любовь ответит,

Счастливца равного никто нигде не встретит!

В сиянье никогда не меркнущего дня

Прильну к ногам твоим. Не обмани меня!

Марьон

Чтоб вы поверили, – что надо, друг бесценный?

Дидье

О, доказательство!

Мapьон

Какое?

Дидье

Несомненно,

Свободны вы?

Марьон

(в замешательстве)

Я?.. Да…

Дидье

О, будьте мне женой!

Лелеять стану вас.

Марьон

(в сторону)

Не быть ему со мной!..

Дидье

Так что же?

Марьон

Но…

Дидье

Теперь мне все понятно стало.

Я беден. Речь моя, как дерзость, прозвучала.

Оставьте же мне мрак печального пути, —

Прощайте!

(Делает шаг, чтобы уйти, Марьон удерживает его.)

Марьон

Ах, Дидье, как можно так!..

(Плачет.)

Дидье

(возвращаясь)

Прости.

К чему ж сомнения?

(Приближаясь к ней.)

Ты знаешь, дорогая,

Мы друг для друга мир, и родина святая,

И небеса! Уйти, укрыться от людей

И вместе быть – стократ счастливей королей!..

Марьон

Ах, это был бы рай!

Дидье

Так хочешь?

Марьон

(в сторону)

Я несчастна!

(Громко.)

Я не могу, о нет!

(Вырывается из объятий Дидье и падает в кресло)

Дидье

(ледяным тоном)

Конечно, я напрасно

Вам это предложил. Не оплошаю вновь.

Довольно!

Марьон

(в сторону)

Проклят день, когда пришла любовь!

(Громко.)

Вы душу мне своим упреком разорвали.

Я все вам объясню…

Дидье

(холодно)

Что вы сейчас читали?

(Берет книгу со стола и читает.)

«Гирлянда нежностей – Марьон Делорм…» Вот смех!

(Горько.)

Стихи к прелестнице, что нынче манит всех!

(Бросает книгу на пол.)

О, мерзостная тварь, подлее всех на свете!

Марьон

(дрожа)

Ах, что вы!..

Дидье

Для чего нужны вам книги эти?

И здесь они зачем!

Марьон

(неуверенно, опуская глаза)

Случайно…

Дидье

Так узнай,

Ты, чей безгрешен взор и чье лицо – как рай!

Ты знаешь ли. Мари, что за Марьон такая?

Красавица она, но сердцем ведьма злая:

То Фрина^[16], что свою прославленную плоть

Повсюду продает.

Марьон

(закрыв лицо руками)

Прости меня господь!

Шум шагов, звон оружия и крики за сценой.

Голос на улице

Спасите!

Дидье

(удивленно)

Что за шум? На помощь призывают?

Крики продолжаются.

Голос на улице

О, помогите мне!

Дидье

(смотрит с балкона)

Кого-то убивают!

(Хватает шпагу и уже заносит ногу над балконной решеткой, чтобы спрыгнуть.)

Марьон встает с кресла, бежит за ним и пытается удержать его за край одежды.

Марьон

Дидье, вас там убьют!.. Останьтесь, милый мой!..

Дидье

(прыгает на улицу)

Тогда его убьют, беднягу!..

(Кричит за сценой.)

Тише!.. Стой!.. —

Держитесь, сударь!..

Бряцанье шпаг.

Ты, мерзавец! Получай-ка!..

Звон оружия, шум голосов, топот ног.

Марьон

(на балконе, в ужасе)

О небо!..

Голос на улице

Сущий черт! Пропала наша шайка!..

Звон оружия постепенно затихает, затем прекращается. Шум удаляющихся шагов. Дидье снова взбирается на балкон.

Дидье

(еще за перилами балкона, лицом к улице)

Теперь свободен путь. Пора идти домой!

Саверни

(за сценой)

О нет, я не уйду отсюда, сударь мой,

Вам руку не пожав.

Дидье

(с досадой)

Идти скорее надо!

А благодарность мне – ненужная награда.

Саверни

(взбирается на балкон)

Хочу благодарить!

Дидье

Не к месту эта прыть!

И снизу вы могли меня благодарить.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Марьон, Дидье, Саверни.

Саверни

(прыгая через окно в комнату, со шпагой в руке)

Ах, сударь, черт возьми, да вы чрезмерно строги!

Спасти мне этак жизнь и скрыться на пороге…

Простите, за окном!.. Вот это шутка! Нет!

Не скажет никогда однако, строгий свет,

Что, если Саверни в такой беде спасают,

Он не сказал: «Маркиз…» – как дальше называют

Вас, сударь мой?

Дидье

Дидье.

Саверни

А дальше как?

Дидье

Никак.

На вас напали? Да. Я спас вас, это так.

Теперь идите прочь.

Саверни

Вы слишком, сударь, скоры.

Уж лучше бы меня внизу убили воры,

Мне – слушать дерзости? Но, честию клянусь,

Без вас я был бы мертв, признаться не боюсь.

Мертв! К сердцу моему стремились шесть кинжалов.

(Увидев Марьон, которая до тех пор старалась остаться незамеченной.)

Но ваше сердце здесь от счастия дрожало,

Я понимаю… Я свиданью помешал.

Простите.

(В сторону.)

Хороша ль?

(Приближается к дрожащей Марьон и узнает ее; тихо)

О, я ее узнал!

(Показывая на Дидье.)

Так это ваш дружок?

Марьон

(тихо)

О, не губите!..

Саверни

(кланяясь)

Смею ль?..

Марьон

(тихо)

Я в первый раз люблю.

Дидье

(в сторону)

Клянусь душой моею,

Он смотрит на нее, как записной нахал!

(Опрокидывает свечу ударом кулака.)

Саверни

Вы погасили свет?

Дидье

Я этим показал,

Что надобно отсель обоим удалиться.

Саверни

Идем.

(К Марьон, которой он низко кланяется.)

Сударыня, прощайте.

Дидье

(в сторону)

С кем сравнится

Хлыщ этот?

(К Саверни.)

Ну, пойдем!

Саверни

Вы, сударь, грубы, но

Вы жизнь мою спасли, и я скажу одно:

Вам предан, верен вам и всех друзей вам ближе

Маркиз де Саверни, отель де Нэль, в Париже.

Дидье

Пусть так!

(В сторону.)

Как он смотрел! Я зол, как никогда!

Оба выходят через балкон. Слышен голос Дидье за сценой:

Туда лежит ваш путь, а я пойду сюда.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Марьон, Роза.

Марьон на мгновенье задумывается, затем зовет служанку.

Марьон

Ну, Роза…

Входит Роза. Марьон показывает ей на окно.

Затвори.

Роза

(закрыв окно, обернулась и видит, что Марьон отирает слезу; в сторону)

Она как будто плачет.

(Громко.)

Сударыня, пора ложиться.

Марьон

Это значит —

Пора ложиться вам.

(Распускает волосы.)

Ну, помоги мне.

Роза

(раздевая ее)

Что ж,

Сегодняшний ваш гость, сударыня, хорош?

Богат?

Марьон

Нет.

Роза

Смел?

Марьон

О нет: ушел он, не целуя

Руки моей!

Роза

Так что ж вы с ним?

Марьон

Его люблю я.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ВСТРЕЧА

Блуа

У входа в харчевню. Площадь. В глубине панорама города Блуа, холм, усеянный домами, башни собора св. Николая.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Граф де Гасе, маркиз де Бришанто, виконт де Бушаван, шевалье де Рошбарон. Они сидят за столиками перед дверью харчевни, одни курят, другие играют в кости и пьют. Затем – шевалье де Монпеза и граф де Вилак, затем – Ланжели, затем – глашатай и толпа.

Бришанто

(вставая, к Гасе, который входит)

Гасе!

Пожимают друг другу руки.

Вернулся в полк, в Блуа? Наш гарнизон

(кланяется ему)

Спешит поздравить вас с днем ваших похорон.

(Разглядывает его наряд)

Ах!

Гасе

Модно нынче так. Все желто, банты сини.

(Скрещивая руки на груди и закручивая усы)

Хоть под боком Париж, живем мы, как в пустыне,

Томясь.

Бришанто

Да, здесь Китай!

Гасе

Вот отчего навряд

Красотки к нам сюда приехать захотят.

Бушаван

(прерывая игру)

Вы из Парижа, граф?

Рошбарон

(вынимая изо рта трубку)

А там какие вести?

Гасе

(кланяясь)

Да никаких. Корнель добился высшей чести.

Aст – герцог. Вообще, до черта пустяков!

Десятками казнят у нас еретиков^[17].

Дуэли: третьего д'Анжен с д'Аркьеном бились

За то, что кружева кому-то невзлюбились,

А Лаварди и Понс – десятого числа

За то, что с Понсом в ночь жена Сурди ушла;

А сам Сурди с д'Альи за диву из театра

Де Мондори; а там Ножан кромсал Лешатра

Девятого числа за пустячок в стихах.

А Горд и Маргальян – за время на часах;

Д'Юмер и де Гонди – те по церковной части;

Из-за окраски пса или кобыльей масти

Субизов вызвали все братья де Брисак;

Косад и Латурнель – ну, эти просто так,

Чтобы потешиться, – и Латурнель в могиле.

Бришанто

О, как счастлив Париж! Дуэли снова в силе.

Гасе

Так модно!

Бришанто

Там любовь, дуэли и пиры.

Возможно жить лишь там, вдали от сей дыры.

(Зевая.)

А здесь зачахли мы, нам скука горше ада.

(К Гасе.)

Так, значит, Латурнель пал жертвою Косада?

Гасе

Разит он мастерски.

(Рассматривает рукава Рошбарона.)

Да что вы, милый друг!

Совсем не так одет теперь хороший круг.

И пуговки носить, по чести, так не ново, —

Но банты с лентами!

Бришанто

Нам перечисли снова

Дуэли. Что король – рассержен?

Гасе

Кардинал

Взбешен и прекратить бесчинства приказал.

Бушаван

А есть ли новости с войны^[18]?

Гасе

Не то мы сами

Оставили Фигьер, не то он занят нами.

(Подумав.)

Нет, мы оставили.

Рошбарон

А что, узнав, сказал

Король?

Гасе

Был в ярости великой кардинал,

Бришанто

Что слышно при дворе? Король здоров, наверно?

Гасе

Хворает кардинал, с ним дело вовсе скверно;

Носилки он завел.

Бришанто

Ты что-то странным стал.

Тебе о короле, а ты все – кардинал!