Текст книги "Пепел революции (СИ)"

Автор книги: Виктор Громов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 3

В этом учреждении его принял офицер, утомленный жизнью толстяк с одышкой, который решил провести допрос. Процедура как-то не клеилась, Кильчевский честно отвечал на вопросы, что он сотрудник комендатуры Одессы, кто ранен при подавлении бунта рабочих, сейчас прибыл в Крым по приглашению помощника барона Врангеля. Толстяк пытался разными острыми и каверзными вопросами загнать его в тупик, но придерживаться истины – это всегда лучший способ лжи.

Они сделали перерыв. Толстяк закурил и подошел к окну.

– Простите, вы не в полиции раньше служили, – осторожно спросил Кильчевский.

– С чего вы взяли? – толстяк удивленно полуобернулся.

– Очень профессионально проводите допрос. Показания, нестыковки и так далее. На контрразведку не похоже. Значит, полиция. Скорее всего, по хватке, краниальная.

– Вы правы. Пятнадцать лет ловил мошенников и воров в Киеве, а теперь видите чем приходится заниматься, – он вздохнул.

– Да, время такое. Все поменялось и ничего не понятно.

– Вот скажите мне, Евгений Яковлевич, что мне с вами делать? То, что вы какая-то темная личность, это понятно сразу. И что не просто так прибыли в Крым. Может посадить вас в тюрьму, а документы потерять? И будете до Второго пришествия сидеть.

– Оно вам надо? Неужели за последние три года вы растеряли самоуважение и честность, которые зарабатывали столько лет?

– С другой стороны, кто сейчас из нас всех не темная личность? Все беженцы, все куда-то спешат, мчатся, стараются успеть. Сумасшествие, чистое сумасшествие. На провокатора вы не похожи, а улик против вас нет.

– Ну, вот и отпустить меня надо. В самом деле, сболтнул чего-то старик, который по пять раз в день забывает свое имя, а вы просто исполняете свой долг.

– Ну вот опять же. Улик против вас нет, а если вот с сейчас их найду, что тогда? Все переменится кардинально, и с вами разговор будет очень строгий. Мы тут с вами вдвоем, мне даже подбрасывать вам агитки не надо, просто вызову конвойных и скажу им поработать с вами хорошенько.

– Не надо. Ну что мне сделать, чтобы вы мне поверили? Привести справку из Москвы с печатью Троцкого и Дзержинского, что я не провокатор?

– Это было бы неплохо, но у нас особо времени нет. Кстати, представьте, шел вчера по улице и нашел второй том «Война и мир». Дожили, правда? Люди выбрасывают нашу классику. Куда катится Россия.

– Наверное, – неуверенно сказал Кильчевский, не волне понимая в какую сторону клонится разговор.

– Вон она в уголке, сядьте, полистайте.

Кильчевский сел, упорно листал, минут десять, так ничего и не понял. Он ждал, может, там для него что-то есть, какое-то поручение, ведь он так привык к необычным оборотам судьбы за последнее время, но ничего не было. Он недоуменно поднял глаза на толстяка.

– Полистайте, полистайте еще. Все-таки, такая книга.

Наконец, до него дошло, что надо не взять, а положить в нее. Он ловко запустил руку в карман и движением фокусника засунул между страниц все деньги, которые у него были. После чего, опять сел за стол для допросов и выжидательно посмотрел.

Толстяк взял книгу, пролистнул. Его лицо вдруг стало печальным, и он строго посмотрел на задержанного. Он невинно развел руками.

– Хорошо, – толстяк словно принял какое-то решение и резко захлопнул книгу. Против вас ничего нет, но вы мне не нравитесь. Проведете ночь в камере, а завтра выпустим вас. Не хватало еще камеры забивать.

В камере, где при старом режиме не было никого опаснее пьяных матросов и драчунов, было очень грязно и печально. Какие-то ошметки, засохшая еще, кажется, при царе Горохе, кровь. Солдаты, с огромным удивлением рассматривающие его, из чего он понял, что камерой никто не пользовался уже давно. В соседней камере что-то темнело на лавке, не видно что, или куча тряпья или спящий человек.

Он сел и задумался. Ситуация, в которую он попал, была относительно безопасна. Нервировало, что он остался в незнакомом городе без денег, оружия и под подозрением, и в гостинице ящики денег, но против него ничего серьезного не было, и если завтра не отпустят, придется подключать связи.

Гораздо больше его волновал Беляев. Эта тварь сейчас где-то в городе и строит планы против него. Вряд ли при выходе из учреждения Кильчевский получит летальную дозу свинца, не тот стиль у этой публики. Пусть Беляев стал сухим стариком, но от этого его садизм и ум не уменьшились, а скорее достигли критического уровня. Сколько в таком возрасте еще живут? Пару лет от силы. Тогда, он сделает все возможное, чтобы это время провести в наслаждении.

Кильчевского заинтересовали сведения о незнакомой силе, которая уничтожали виртуальную ловушку. Конечно, назвать ее ловушкой было как-то совсем неуважительно, это то же самое, что назвать линкор железной лодкой. Это огромнейшая и сложнейшая работа, создать, по сути, свою Вселенную, не особо связанную с их, и все ради него одного. Это мог быть какой-то новый маг, очень сильный, конечно. Настолько сильный, чтобы успешно противостоять силам в Кремле. Или Беляев врал? Прислужники тех сил всегда врут, ложь это их хлеб, они настолько виртуозны в искусстве обмана, что даже редко используют другие свои способности. Скорее всего, врал. Врал, чтобы потянуть время до подхода патруля. А с реальностью у них самих что-то пошло не так, и они решили на кого-то свалить. Но в глубине души Кильчевский знал правду. То, что он почувствовал, когда пытался скрыться во мраке подъезда дома, когда боялся дышать, чтобы не услышали дьявольские твари, было чем-то незнакомым, чем-то чужим и неожиданным. Значит, пусть отчасти, но Беляев говорил правду.

Неясная груда в соседней камере издала какой-то стон и чуть изменила положение.

Ах, подумал он, значит, это человек. Наверное, какой-то бродяга, который полез в драку и загремел сюда. Вряд ли, это очередной посланник за ним, даже те, кто охотится, не могут просчитывать на столько шагов вперед.

Когда закончится день и пройдет ночь? Часов нет, а солдаты ходят очень редко. Наверное, прошло уже часов пять и наступил глубокий вечер. Кильчевский вспомнил рассказ собеседника на транспорте про человека в колодце и ягуара, и на миг почувствовал себя на месте пленника. Каково было ему там? Сидеть в тесной камере глубоко под землей десятилетиями и видеть раз в сутки на короткое мгновение письмена Бога? Скорее всего, он сразу сошел с ума, а байку придумали, чтобы романтизировать историю. Он закрыл глаза и постарался поспать, но перед глазами мелькали яркие вспышки разных цветов и пролетали кометы, чтобы ослепительно взорваться где-то за пределами видимости, отбрасывая неземные отблески на небесные тела. Звезды водили свои хороводы, космические лучи пронизывали Вселенную, чтобы по пути устать в своем бесконечном беге и замедлиться, астероиды и метеориты убивали жизнь на планетах и снова заносили ее на безжизненные равнины. Эволюция Вселенной отражалась на эволюции жизни, и жизнь сама была Вселенной в себе.

Должно быть, он заснул. Разбудил его шум из соседней камеры и низкий удивленный голос.

– Какая встреча, надо же. Добрый день, Евгений Яковлевич.

Он медленно обернулся уже и не зная, что думать. Как Беляев смог сюда пробраться?!

Однако, это был не Беляев, даже совсем наоборот. На него смотрела, выпрямившись в свой не самый богатырский рост Оксана Дмитриевна, одетая в какой-то невообразимо грязный жупан.

Она широко улыбалась и явно была рада знакомому.

– Оксана? Оксана Дмитриевна?! Как ты?.. Как вы сюда попали?

Она ухмыльнулась и в мрачное помещение будто на миг заглянуло Солнце.

– Думаю, примерно, как и ты, Евгений. Давай на ты. Мы так странно с тобой встречаемся, что впору поверить в судьбу!

– Давай, Оксана. Но как, ты же дама, почему тебя посадили?! И как ты попала в Крым? Ты не могла добраться раньше меня.

Они не замечали решетку между камерами и разговаривали, стоя почти вплотную.

– Давай со второго вопроса. Двадцатый век на дворе, Евгений! Какой корабль? Я на аэроплане прилетела! Я летчик!

Он от неверия даже поморщился и решил, что над ним издеваются.

– Женщина-летчик? Ты шутишь?

– Почему же? Нет. Я окончила курсы наравне с мужчинами еще во время германской войны и должна была отбыть на фронт. А потом пришел февраль семнадцатого, и как ты понимаешь, защищать стало некого, все разбежались.

– Это невероятно! Ты великая женщина!

Она рассмеялась низким добрым смехом.

– Да, только мой папенька в Баку, когда узнал, что я в России училась не в институте благородных девиц, а перебирать мотор и стрелять из пулемета, чуть не отбыл от шока в мир иной. Он уже меня видел покорной женой, традиции Кавказа и так далее.

– Ты, наверное, первая девушка в этом деле.

– Наверное. А на первый вопрос, думаю, ты сам примерно знаешь ответ. Я перевозила важный груз для штаба армии и кое-какое оружие. Когда села посреди какого-то поля, меня сразу арестовали. Скажи спасибо, что не расстреляли от страха. Аэроплан садится, а там девушка со штабными документами! Точно, думаю, от удивления кто-то из солдатов откроет огонь.

Она снова засмеялась.

– Но ты же дама! Они не имеют право трогать девушку! Кто это сделал, я пристрелю его!

– Да, пристрели, пожалуйста. И не обращай внимание на то, что мы под арестом, честь дамы важнее! Сломай решетку!

Он улыбнулся.

– Поскольку ты шутишь, ничего страшного, похоже, не произошло.

– Ушибы от жесткой посадки, а так все хорошо. А ты почему здесь? Ты же, кажется, занимал пару дней назад какую-то должность в комендатуре Одессы. Неужели не признали тебя крымские коллеги?

– Долгая история. Тебя не толстый дядя, случаем, допрашивал? Я не знаю, но, похоже, выше него сейчас тут нет никого, и он чувствует себя Наполеоном.

– Он, все верно. А ты книжечку листал у него? Третий том Льва Николаевича?

– Второй! Листал, но как-то мало, он не удовлетворился и решил все-таки меня бросить сюда. До завтра, как сказал.

– Везучий ты, Евгений. У меня вообще ничего не было, чтобы полистать книгу. Вот он меня и закрыл на неопределенный срок.

– Так что же ты, будешь связываться с теми, кто послал или с теми, кто ждет?

– Даже не знаю. Адресаты сейчас на Кубани, я же туда летела. Пока их найдут их в том водовороте и хаосе отступления, который там сейчас, пока разберутся что и как. Несколько дней точно пройдет. Посмотрим, может, сама смогу оправдаться. А ты что делаешь в Крыму? Ты рассказывал мне про какое-то задание, но я так была зла на своего кавалера, что почти не слушала.

– Ну, уже, думаю, скрывать нет смысла. Меня пригласил в Крым некий подполковник Алексешенко. Ты его, наверное, не знаешь. Что-то вроде штабную работу мне хочет поручить.

– Вот оно как, – глаза ее сузились и от веселья не осталось и следа. Высоко ты летаешь, брат, если сам подполковник Алексешенко тебя пригласил. Если выживем в итоге, буду рассказывать своим внукам, что когда-то сидела в соседней камере с таким великим человеком!

– Вы все так говорите про него, будто эта персона, равная великому князю или еще кому. Все знают о нем, кроме меня!

– Ну, не известно, в какой дыре ты сидел последние три года, если даже не слышал о нем. Никто не знает точно, ходят только разные слухи. Смешно, конечно, но почему-то упорно именно ему присваивают тайное руководство всем белым движением. Деникин, Колчак, Юденич. Вот сейчас Врагнель будет. Он их выдвигает, а они безоговорочно его слушают. Слухи смешные такие.

– Только как-то он не очень удачно руководит движением. Если белые везде терпят поражения.

Она смерила его взглядом и села на скамью в своей камере.

– А ты, Евгений, думаю и не очень-то невинная жертва. Сейчас вызову толстяка и скажу, что ты тут пораженческие настроения разводишь. Вот он обрадуется! Придется тебе второй раз книжку полистать!

Он гоготнул и начал прохаживаться по камере.

– Интересно, зачем я ему понадобился.

– Ну мало ли. Конечно, с виду ты совсем дрянной мужичок, даже скажем, побитый жизнью. Голова вся седая, повязка, вечно влипаешь в какие-то неприятные ситуации.

Кильчевский прыснул от смеха.

– Подумай. Может, ты хорошо блинчики печешь, а подполковник страстный их любитель. Или, заставит тебя разучить красивые романсы, чтобы потом перебросить на другую сторону и ты начнешь похищать сердца жен большевиков и до самой Крупской доберешься! Измена верной боевой подруги Ленина – это будет такой сильный удар по делу мировой революции, что Ленину с компанией придется сворачивать лавочку и, как побитые собаки, вернутся назад в Швейцарию и будут горько пьянствовать, оплакивая свою супружескую честь.

На середине этого монолога он уже еле сдерживал себя, а под конец просто давился беззвучным смехом. Сел на лавку и вытер выступившие слезы.

– А это идея, Оксана! Не меня, а тебя надо в штаб отправить! Будешь разрабатывать коварные планы. А то, мужчины все в лоб планируют-столько-то полков, столько-орудий и столько-пулеметов. А ты ударишь в самом неожиданном месте, как Ганнибал.

– Да, я вот уже готова устроить свои Канны, только если нам принесут воды попить. Если не принесут, Канны откладываются.

– Ты, кстати, мне еще должна.

– Чего это?

– Ты не сказала свою фамилию. А я представился полностью. Как-то некрасиво.

Она слегка напрягалсь, но это было автоматически и никак не связано с собеседником.

– Гюльбенкян.

– Извини, но я не хочу еще и язык травмировать. Представь, вывих языка от такой фамилии.

– Если хочешь, можешь называть меня Гюль. Так сократили мои подруги в школе.

– Тонкий ход. То есть, ты добровольно-принудительно меня записываешь в свои друзья?

– Да нет. Просто, кто-то, не помню кто, пару дней назад чуть не умолял меня с ним отправиться в Крым. Каюту предлагал. Я даже слегка испугалась, что этот человек в запале попросит у меня руки.

Он улыбнулся.

– Уверен, этот человек полностью контролировал ситуацию.

– Так или иначе, нам с тобой тут сидеть до тех пор, пока не приедет руководство толстяка или пока он не решит, что с нас уже нечего взять и выгонит.

– Ты нигде не остановилась?

– Какой там. Выволокли из аэроплана и отвезли сюда. Где все мои личные вещи, секретные документы – не имею ни малейшего представления. Может, где-то в этом здании. Может, на них махнули рукой, и они остались в том поле под открытым небом. А я застряла тут!

Она ударила носком сапога по решетке.

– У тебя, Евгений, оружия нет с собой? Тебя же, наверное, не обыскивали.

– Тебе зачем? Не расстраивайся ты так, не надо пока о самоубийстве думать. Авось, все и разрешится и нас выпустят.

Они скорчила ему гримасу и отошла в дальний угол своей камеры.

Потянулись долгие часы ожидания. Скорее всего, уже настал вечер или даже ночь. Периодически мимо них проходили солдаты и неодобрительно косились на задержанных. Все вопросы о начальстве, угрозы и посулы, солдаты абсолютно игнорировали.

Кильчевский задремал на лавке. Казалось, только он закрыл глаза, так сразу раздался отвратительнейший звук, наподобие того, когда ишаку нечаянно прищемили его ишачье достоинство. Это открылась дальняя дверь и в коридор вошли несколько человек. Рассмотреть их из-за полумрака он не смог. Они постояли в отдалении, пошептались и один из них двинулся в его сторону.

– Евгений Яковлевич, ну что же вы так! Мы ведь договаривались, что вы будете всегда на виду, а вы р-раз, и решили отдохнуть от нас всех и попросили себя закрыть в камеру? Оригинально.

Это был Нефедов, кто же еще. Кто еще, кроме него или его коллег, могли найти его так быстро. Краем глаза Кильчевский заметил, что Оксана встала с лавки и стоит в напряженном ожидании.

– Добрый… вечер? Владимир Владимирович. Тут вышло недоразумение и достойный…

– Да-да, знаю, – резко оборвал Нефедов. Представьте мой испуг, когда Феликс Дмитриевич сегодня мне позвонил и попросил привезти вас в Симферополь, а вы пропали! В номере вы не ночевали. Еле нашли. Откройте!-властным голосом он скомандовал кому-то в темноту и Кильчевский с удивлением увидел коротышку, который пытался быстро отпереть замок его камеры и одновременно подобострастно заглядывать в глаза Нефедова.

– Пойдемте, пойдемте, Евгений Яковлевич. Там уже поезд стоит и ждет только нас в Симферополь. Тронемся, вы позавтракаете, отдохнете, и скоро будем на месте.

– Позавтракаете?

– Ну а что еще делают в девять утра?

– А, – он вдруг остановился и вспомнил. Владимир Владимирович, я тут совершенно случайно встретил в соседней камере старого приятеля. Вернее, приятельницу. Она выполняла задание по доставке секретных документов на аэроплане и была почему-то арестована на земле Крыма.

– Что вы говорите, – от удивления Нефедов даже остановился и, забыв о своей дикой спешке, начал вглядываться в темноту. Женщина-летчик-курьер по особым поручениям? Вы не шутите?

Оксана подошла к решетке и присела в реверансе. Нефедов долго ее разглядывал, потом еле слышно проворчал себе под нос:

– Слишком стар я для этого мира, в мое время такого не было.

Бросив на нее тяжелый взгляд, он повернулся к коротышке:

– Сударь, это даже не трибуналом попахивает. Арестовывать человека, который спешит на Кубань с секретным посланием. Вы только что на сутки минимум сорвали операцию наших войск. Самый добрый судья в Прощенное воскресенье приговорит вас в одну секунду к растрелу.

Тот страшно побледнел и попытался оправдаться.

– Но, сударь, вы до военно-полевого суда даже не доживете. Вы бросили молодую девушку, невинное дитя, отважного человека, который в наше непросто время помогает всеми силами Отечеству, в тюрьму. Девушку! В тюрьму! Поэтому, я как дворянин и офицер, вызываю вас на дуэль!

Нефедов достал часы и поднес их к глазам, потому, что в полумраке видеть что-то было практически невозможно. Досадно цокнул языком, невероятным быстрым движением руки нырнул себе за пазуху, раздался выстрел и коротышка повалился на пол.

Кильчевский смотрел с ужасом на эту сцену. Что это сейчас было?! Да, бывший полицейский-взяточник и редкая сволочь, но убивать его?! Однако, тот совсем не было мертв. Он поднялся и держал руки на том месте, где совсем недавно было левое ухо.

Нефедов прикрыл глаза, что-то считая про себя, потом огорченно вздохнул и пошел к выходу.

– Я получил сатисфакцию. Вы что-то хотите добавить?

Раненый в отчаянии яростно отрицательно помахал головой.

– И скажите спасибо, что мы спешим и я не рассказал вашему руководству про эту историю. Вот бы вам не поздоровилось, даже страшно подумать.

Если можно было сильнее побледнеть, чем цвет молодого айберга, то коротышке это удалось.

– Я бы на вашем месте, чтобы загладить свою вину, предоставил молодой девушке любую помощь в выполнении ее миссии. Это ваш долг, как офицера и патриота, и как мужчины. Пойдемте, Евгений Яковлевич, мы задерживаем сотни людей.

– Еще минутку, простите.

Кильчевский подошел к Оксане и тихо спросил:

– Ты вернешься еще в Крым?

– Да, доставлю, наконец, – она уничижительно метнула молнии в сторону одноухого, – документы и вернусь. На Кубани мне делать нечего, да и небезопасно там. А Одесса скоро падет, это и ребенку понятно. Пока в Крыму побудем.

– Я, надеюсь, скоро вернуться. Два-три дня, не больше. Зайди ко мне тогда, я живу в…

Она улыбнулась.

– Я найду тебя, не беспокойся. Если удачно выполню свою задачу и сама где-то не застряну с очередным взяточником, то обязательно еще увидимся. Ты меня отсюда вытащил, теперь я тебе должна.

Она кивнул толстяку.

– Пойдемте, надо приготовить мой аэроплан, мы и так много времени потеряли. Берите всех своих людей, механиков, инструменты, будем чинить аппарат.

Они прошли вперед с оконфузившимся офицером и ее походка снова, как и тогда, при первой встрече, была экстрактом легкости и грации.

– Хороша, бестия, – тихо шепнул ему Нефедов. Во внучки мне годится, правда, но будь я помоложе, я бы…

Он мечтательно прикрыл глаза.

– Евгений, так чего мы ждем?! Быстро бежим на вокзал! Если пассажиры нас не расстреляют, то я сам тебя повешу, что из-за твоих приключений мы потеряли столько времени!..

Глава 4

Когда они, наконец, были в своем вагоне, то Кильчевский обнаружил, что внутри уже все готово к их недолгому путешествию. Там было несколько диванов, столы с закусками, в углу располагался аптечный пункт.

Нефедов попросил располагаться, как дома и завалился спать, сказав, что должен выкроить хотя бы пару часов для сна. Вскоре его богатырский храп разносился по всему вагону и заставлял дрожать даже посуду поблизости. Кильчевский решил было полюбоваться видами за окном, но почти сразу ритмичный стук колес убаюкал его и он задремал. Ему снова ничего не снилось, ни кошмаров, ни пророчеств, ни каких-либо вторжений в его сны. Это был умиротворенный сон уставшего путешественника, спокойный и крепкий. Он не знает, что его ждет сегодня вечером, но уверен, что несколько часов ничего не случится, и поезд будет так же упорно двигаться через метель и тоскливые степи юга России.

Бывает такой сон, когда может выпасть практически на сутки из реальности и проснуться еще более разбитым, чем раньше. А бывает наоборот, отключившись на десять минут, просыпаешься, будто полностью обновилось сознание и полон сил, как молодой тигр. К сожалению, Кильчевский проснулся по первому варианту. Даже не проснулся, а его разбудил громкий разговор в другом конце вагона, где стояли Нефедов и какой-то незнакомый офицер.

– А проснулся, Евгений? – заметил его Нефедов. Просыпайся, приехали, Симферополь. Нас уже ждет автомобиль на перроне, домчит в две секунды.

Они вышли вдвоем наружу, где хлестал отвратительный снег с дождем, а холодный ветер пронзал до костей еще даже острее, чем в Севастополе. Действительно, чуть в отдалении их уже ждал Форд, чем-то слегка напоминавший автомобиль в Одессе, на котором они вместе с Шемаковым отъездили много километров. Через несколько минут они остановились возле красивого розового здания с лепниной и колоннами.

Нефедов проводил его и показал на дверь в конце коридора.

– Евгений Яковлевич, вам туда. Успехов. Я побежал дальше, у меня дела. Думаю, мы с вами еще увидимся.

Он ушел.

Кильчевский стоял и смотрел вслед. Несмотря на короткое знакомство, ему нравился этот неунывающий оптимист, всегда готовый решить любую проблему. Кажется, Нефедов не знает и не умеет сдаваться, и если будет висеть над пропастью на одной руке, а второй бросать камни во врага, то падая, будет думать, сколько еще сможешь бросить, пока не разобьется. Если бы в белом движении было больше таких людей, не высокомерно рефлексирующих по прошедшим дням, сказочно существующим только у них в голове, а занимающихся реальным делом, все могло пойти совсем по другому сценарию.

Он посмотрел на дверь в конце коридора. Что его за ней ждет? Никакой чертовщиной, вроде, не пахло, изменения реальности тоже не заметно. Вполне возможно, что там его ждет обычный человек, который преследует свои интересы, простой штабист-советник. И чего он так боится? После невероятного по своей наглости и простоте бегства из Москвы, чего еще ему бояться?

Он хмыкнул и отворил дверь.

Сперва Кильчевский ничего не увидел, поскольку, окна были занавешены, а единственным источником света во всей комнате был небольшой настольный светильник. Комната была на удивление большой, но очень скудно обставленной. Внутри никого не было видно, он сделал пару шагов и в нерешительности остановился. Где хозяин? Может, ему стоит вернуться вниз. Только он повернулся к двери, за спиной прозвучал сильный жизнерадостный голос:

– А, Евгений Яковлевич, прибыли-таки!

Тот резко обернулся и увидел в паре метров перед собой человека, удивительно бледного и сухощавого. Он был по-щегольски одет по довоенной моде, кисти затянуты в перчатки, а мундштук изящно дополнял весь облик столичного денди. Человек с виду был чуть ли не вдвое моложе его самого, и сначала Кильчевский на секунду задумался, а не ошибся ли тот кабинетом.

– Простите…Феликс Дмитриевич? – нерешительно произнес Кильчевский.

– А что, не так меня представляли? – он улыбнулся. Да, честь имею. Присаживайтесь к столу, поговорим.

Кильчевский сел и начал принюхиваться. В комнате присутствовал еле заметный какой-то сладкий запах.

– Как доехали? – вежливо спросил Алексешенко, поставив перед гостем стакан чая.

– Знаете, мне кажется, в Крыму находится какой-то невидимый источник вежливости, – заметил Кильчевский. Все так интересуются моим удобством, что даже как-то неловко. Все хорошо, спасибо.

– Ладно, тогда сразу к делу. Мы за вами уже давно следим, уже не знаю сколько. Да, мы знаем, что вы были лицом, приближенным к первым лицам большевиков и вообще… В общем, мы знаем, во что вы вляпались и что вам грозит.

– Не уверен, что знаете.

– Знаем, не волнуйтесь. И про самый темный коридор Кремля, и про кровь, и про странные ритуалы. Это ведь только для простых людей Революция случилась внезапно вдруг. А мы с вами знаем, с чего все началось, да же?

Он молчал. Честно говоря, Кильчевский не стоял у самого истока событий и как там все случилось, знал по слухам из третьих рук, но примерно представлял себе.

– Конечно, это просто совпадение, что в Петроград в самом начале семнадцатого приехал человек с интересной коробочкой, а буквально на следующий день начались хлебные бунты. Совпадение, не иначе. При том, что примерно такое положение уже было не меньше полутора лет, а волнения начались именно тогда.

– Если вы все знаете, – не поднимая глаз произнес Кильчевский, – тогда понимаете, что им невозможно противостоять.

– Я знаю только то, что эти дьявольские силы очень могущественны. Но они не всесильны. Эти силы воспользовались нашей временной слабостью и ударили в спину.

– Не они создали эту слабость, а если у Николая Александровича была хоть малая часть мужества и ума его отца, то мы бы не влезли в абсолютно идиотскую Японскую войну, а тем более в невероятно абсурдную в своей бессмысленности Германскую. А наш царь-батюшка Николай Второй относился к России и русским, как к игрушкам, которые созданы для его развлечения. Большего ничтожества трудно даже вспомнить, разве только Петр III.

– Это дискуссионный вопрос. Уверен, более красноречивые люди опровергли бы вашу точку зрения.

– Вполне возможно. Но я убежден, что именно непростительная глупость и некомпетентность царя привела к тому, что мы видим, а не магические коробочки, английские масоны или немецкие спецслужбы. Конечно, большевики только подтолкнули ситуацию в нужный момент и привели к власти еще более убогое Временное правительство, которые окончательно все развалили.

– Как-то вы не очень сочувствуете нашему общему белому делу, – холодно заметил Алексешенко. Вам что, по нраву те массовые репрессии и террор, которыми большевики обескровливают Россию?

– Мне одинаково не по нутру и то, что пьяная матросня расстреливает, кого захочет в старинных городках центральной России, и как обкокаиненные высокомерные князья, которые в годы войны просиживали в штабах, измываются над любым рабочим, который попал в их поле зрения.

– Обкокаиненые, как вы? – буднично обронил Алексешенко.

Кильчевский промолчал.

– Да, мы многое про вас знаем. Почти все. Зачем вы взяли то в Кремле, что у вас сейчас в кармане. Оно вам надо?

– Я… подумал, что только это может меня защитить. После того, что видел.

– Вы правы, но только отчасти. Да, это оберег, талисман, можно сказать. Но в то же время, вы не представляете, какую истинную функцию эта безделушка несет. Сейчас весь город в ее отметинах. Так вас и находят. Те… вы поняли.

– Я не могу его выбросить. Да, им будет сложнее меня найти, но и рассчитывать я смогу только на пистолет. Сами понимаете, это примерно как сражаться с тигром, вооруженный зубочисткой.

– Это ваше дело. В любом случае, вы труп и вы сами знаете об этом. Можно сколько угодно оттягивать, но рано или поздно вас поймают. Как вы думаете, – он сменил тему, – почему белые до сих пор держатся? Не берем обыденные понятия такие, как количество штыков и шашек, снабжение, боевой дух, идеология и прочее. А с нашей, понимающей точки зрения.

– У большевиков слишком мало сил. Чтобы сражаться со всеми сразу. Например, они боятся древних духов Германии. Даже несмотря на поражение, ничего особо не поменялось. И сильные маги Британии настроены против них.

– В целом верно. А в России кто-то им противостоит, как думаете?

– Уверен, что и у нас есть силы. Даже знаю нескольких по… так сказать, прошлому месту работы. Но они слабы, разобщены и подавление таких знахарок или шаманов Сибири последнее, что занимает мысли ЦК.

– Не хочу показаться нескромным, но одним их столпов, которые до сих пор сражается с ними, являюсь я.

Наконец-то Кильчевский понял, чем так мимолетно пахло в комнате. Это был запах разложения, запах трупа, который начал гнить.

– А, почувствовали наконец!-удовлетворенно улыбнулся Алексешенко. Но, теперь сложите два плюс два и решите, что за силы помогают белому движению.

– Извините, конечно, Феликс Дмитриевич, но как-то ваша помощь пока не очень помогла. Белые бегут везде.

– А они и проиграют, – жизнерадостно ответил тот. Мы просто затягиваем время и готовим реванш.

– Простите за любопытство. А ваши… эээ… кураторы, они не могут порешать наверху с начальниками тех, кто засел в Кремле?

– А вы сами подумайте. Как могут договориться акула в тропическом море и монгольский барс? Они просто не имеют ни единой точки соприкосновения. Да, естественно, оба наши ведомства знают друг о друге, но они лежат в слишком разных плоскостях, чтобы даже задумываться о конфронтации. Нет, конечно нет. Я-так, командировочный, можно сказать.

Он засмеялся.

– Но у меня, естественно, есть и свои ресурсы, и относительно развязаны руки, но ресурсы эти крайне скудны. Думаете, легко было разрушить ту реальность в Одессе, куда вы по глупости забрались?

– Так это были вы?! Я-то думаю, кто это вмешался!

– Я, я, не кричите. Это было несложно, но слишком много потребовало сил.

– Спасибо вам, правда, спасибо. Я бы там погиб!

– Я знаю, это был мой аванс для вас. Так сказать, помощь с расчетом на будущее.

– Феликс Дмитриевич, так зачем я вам? Я, конечно, красив и смел, но не понимаю, что во мне такого, чтобы ради меня вы тратили столько времени и сил.

– Наконец мы добрались до главного. Я хочу, чтобы вы перешли на ту сторону.

– Не понял.

– Повторяю. Я хочу, чтобы вы перешли на сторону красных. Нет, не сегодня же, пока не все готово, но скоро.

– Вы шутите? Меня же сразу там схватят и отправят в Москву!

– Вы не будете слишком отдаляться от Крыма, они и не поймут, что вы уже на их стороне фронта.

– Простите, я намерен дать отрицательный ответ.

– Это было прогнозируемо. Тогда я намерен прибегнуть к угрозам.

– Пожалуйста. Я готов на любые пытки, но к красным не перейду.

– Кто говорит о пытках? Ужасы какие-то представляете о нас, Евгений Яковлевич. Зачем нам руки марать? Мы вас просто отдадим вашим же недавним друзьям. В Таврии есть местный ЧК или как там они сейчас называются. Прямо из рук в руки передадим, как младенца. А там, глядишь, они и закроют глаза на белую власть в Крыму.