Текст книги "Брат на брата. Окаянный XIII век"

Автор книги: Виктор Карпенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Ярослав вскинулся от слов князя и, дрогнув голосом, проронил:

– Не губи, не забирай дочери своей. Люба она мне. Без нее не жизнь.

– Нет, Ярослав, – холодно произнес торопецкий князь. – Сама Ростислава не хочет быть за тобой, а дочери своей я в обиду не дам.

Когда же Ярослав вернулся в город, в свой терем, Ростиславы уже не было. Она выехала из Переяславля за мужем, спешно, ничего не взяв с собой, и направилась в Новгород, известив об этом своего отца – Мстислава Удалого.

5Лодки и насады, преодолевая течение, шли медленно. Они жались к берегу, словно ища защиты. Вот последний изгиб реки, и взорам открылся Городец-Радилов – город, затерянный в лесах.

Городец смотрелся внушительно: высокий вал; городня [52] , покрытая кровлей; на Волгу выходящие восемь башен, две из которых проезжие; пристань; посады, сползающие от стен города к реке; за отдельной стеной на Княжей горе возвышался княжеский терем, собор, добротные дома бояр. Все это возведено из дуба, и потому город казался черным, неприветливым, неуютным.

Запоздало зазвонили соборные колокола, к пристани устремились городчане, и вскоре весь город оказался на волжском берегу. Ждали дружину и надеялись, что на лодках мужья и братья возвращаются из похода, но на пристань в сопровождении Устина Микулича ступил владимирский князь Юрий Всеволодович. Знавшие его начали было выкрикивать здравицы, но, не поддержанные, быстро умолкли. В полной тишине, ловя на себе настороженные взгляды, Юрий прошел через ворота города. За ним последовал только городецкий воевода.

Скоро городчане уже знали о липицкой трагедии и томились неизвестностью, ожидая прихода остатков разгромленной дружины.

Юрий с княгиней и детьми поселился в княжеском тереме, а Устин Микулич перебрался в просторный дом боярина Кузьмы Жирославича – мужа тихого и доброго нрава, живущего праведно и одиноко. Он же в свое время у себя в доме приютил Федора Афанасьевича и Дубраву с двухмесячным сыном на руках. Жили они под его крышей до сих пор. Приезд владимирского князя лишил сна и покоя беглянку. Молодая женщина, храня в душе любовь, смирилась со своей одинокой долей, но приезд Юрия разрушил устоявшийся размеренный образ жизни, возродил несбыточные мечты.

«Как быть? Что делать? Показаться ли князю? Шесть лет минуло, как миловались… Да помнит ли он меня? Помнит! Иного и быть не может!»

Дубрава принялась спешно переодеваться в праздничные одежды, убирать волосы. С самого дна кладенца [53] достала припрятанные за ненадобностью золотые украшения и длинную нить жемчуга, подаренную ей Федором Афанасьевичем. И, уже совсем готовая к выходу, в последний раз бросила взгляд в маленькое серебряное зеркальце: горящие нетерпением глаза, пунцовые от волнения щеки, нервно трепещущие ноздри…

«Да я ли это?! – словно натолкнувшись на стену, замерла Дубрава. – Глупая! Заневестилась, баба рожавшая! Что удумала. У князя жена, не чета тебе, рода знатного. Сыновья. Юрий ноне не хвастливый княжич, жадный до жарких объятий и поцелуев, а великий князь земли владимирской. Ему ли помнить о безродной бедной рязаночке. Коли любил бы, так давно отыскал, чай, не иголка. Не хотел, стало быть. А я тут до него: сыночка прими. Постой! Почему прими? Мой Андрейка! Мой, и ничей более! О себе. Все о себе, а о дитяточке своем забыла. Не к нему, а от него, от князя володимирского подале надобно быть. Буду просить Федора Афанасьевича, чтобы увез отсель во Владимир или Ростов. Там среди людей затеряться просто».

В тот же день своими тревогами и планами она поделилась с Федором Афанасьевичем. Тот поразмыслил немного и согласился.

– Скоро лодки, на коих приплыл Юрий с дружиной, пойдут обратно. С ними до Владимира и доплывем. У меня товара за зиму прикуплено немало, торговлю открою, так что не пропадем. А ты, дочка, собирайся помаленьку. Да со двора-то не выходи, не ровен час, на глаза князю попадешься, – предупредил Федор Афанасьевич, не менее Дубравы встревоженный появлением князя в Городце.

Все было готово к отплытию: и скарб нехитрый собран, и лодка сговорена, да только судьбе было угодно распорядиться по-своему.

Как-то в ожидании прихода Федора Афанасьевича Дубрава сидела на лавке во дворе, полузакрыв глаза и подставив лицо ласковым солнечным лучам, а Андрейка бегал тут же, гоняясь с хворостиной в руке за тонконогим белолобым жеребенком. Да, на беду, воротный сторож вышел на улицу, а калитку оставил открытой. В нее-то жеребенок, а за ним и Андрейка выскочили со двора, чудом не угодив под копыта проезжавших мимо всадников. Испугавшись лошадей, Андрейка разревелся, чем вызвал хохот более чем двух десятков бородатых мужиков. Один из них спрыгнул с лошади и поднял на руки мальца.

– Чей такой, богатырь, будешь? – спросил он строго, с трудом сдерживая улыбку. – А ну, утрись! Негоже мужику слезы лить!

Птицей вылетела Дубрава за ворота. Растолкав спешившихся всадников, она выхватила из рук одного из них сына. Прижав к груди плачущего малыша, молодая женщина обвела гневным взглядом полукругом стоявших перед ней молодцов.

– Чего же ты мальца без присмотра одного бросаешь? Не ровен час, затоптали бы копытами, – донесся из-за спины знакомый голос. Дубрава обернулась и обмерла: перед ней, улыбаясь, стоял князь Юрий. Увидев молодую женщину, он не поверил своим глазам. Все те же огромные черные омуты под длинными ресницами, удивленный разлет бровей…

«Дубрава! Как она похорошела! – отметил Юрий. – Воистину красавица: волосы убраны короной, мягкий овал лица, четко очерченные губы – яркие, манящие. Немного пополнела, но эта полнота придала ей еще большую прелесть».

– Дубравушка, да ты ли это? – удивленно воскликнул князь, делая к ней шаг, от которого она отшатнулась. – Где же ты была все это время?

– Жила, князь, – тихо ответила молодая женщина. – Жила и ждала.

– Чего же?

– Этой встречи.

Дубрава, прижимая к груди сына, медленно направилась к воротам. Князь ее не удерживал. Знал, что эта встреча не последняя.

Вечером в княжеские палаты привели Федора Афанасьевича. Юрий был рад встрече, но вида не показал.

– Разве я не добр был к тебе? – строго спросил князь еще больше постаревшего, поседевшего купца. – Разве не братом мне был сын твой Роман? Или, живя в соколичем доме, ты нужду в чем терпел?

– Все так, государь, – склонил голову Федор Афанасьевич.

– Так почему же ты тогда, как тать, покинул отчину и скрывался все эти годы? Сам сгинул и Дубраву за собой увел.

– Из-за нее, из-за Дубравы, ушел я из Володимира, – дрогнул голосом Федор Афанасьевич. – Не жить бы ей, коли остались бы на дворе княжеском. Ни ей, ни плоду в чреве ее.

– Так, значит, тот малыш…

– Да, князь, он – сын твой. Великий князь Всеволод Юрьевич, царствие ему небесное, прознал про вашу любовь и приказал погубить Дубравушку. Что мне оставалось делать, как не скрыться, – развел руками Федор Афанасьевич. Помолчав, он продолжил: – Отпусти ты нас, князь. Богом прошу. Надумали мы с лодиями вернуться в стольный град. Не хочет Дубравушка ворошить былого, не хочет быть помехой счастью твоему. Отпусти вольно, государь.

– А как же мой сын?

– О нем допрежь всего думы мои. Объявишь своим сыном Андрюшечку или прознает кто про это, совсем беда. По времени он-то старшенький, да рожден в грехе. Что через три десятка лет произойдет на Руси, один Бог ведает, но может статься такое, что детям твоим великокняжеский стол отойдет. Кто сядет на него? Мстислав? А может, Андрей? Кровавой замятни не миновать, и Липица тому пример. Отец твой, великий князь Всеволод, предвидел это. – Тяжко вздохнув, Федор Афанасьевич закончил: – Во Владимире мы не задержимся. Уйдем в землю чужую, и вот те крест, – перекрестился купец на образа, – о себе не напомним. Андрей же будет знать, что его отец – мой сын Роман, в землях булгар сгинувший.

Юрий нахмурился, засопел сердито в бороду.

– Я подумаю над твоими словами, старик. Может быть, и отпущу, но допрежь всего поговорю с Дубравой. А теперь иди.

Юрий понимал, что купец прав, что ноне он не княжич, а князь, пусть униженный, изгнанный, но князь и должен думать не только о себе, но и о своих детях, о том, что оставит он после себя. Людской молвы Юрий не боялся. Но мысль о замятне, зароненная Федором Афанасьевичем, зримо вставала кровавой Липицей. Умом он это понимал, а сердце тянуло к той, которую называл «ладой». Юрий был готов последовать немедля за Федором Афанасьевичем, но усилием воли он укротил бурлившее в нем желание.

Только через два дня, вечером, в сумерках, в сопровождении одного из гридей, Юрий вошел в дом боярина Кузьмы Жирославича. Предупрежденный заранее, Федор Афанасьевич ожидал его у входа и немедля провел князя в светелку Дубравы.

Только под утро, когда город утонул в белом облаке тумана, князь вышел на крыльцо боярского дома. Тут же перед ним появился Федор Афанасьевич, не сомкнувший глаз всю ночь.

– Вот что, старик, – тихо произнес Юрий. – Поступай, как решил ранее, преград чинить не стану. Об одном прошу, и крест в том целуй, что волю мою исполнишь: коли жив к тому году будешь, через десять лет привезешь ко мне Андрейку. Под присмотром моим будет, службу ему дам. И вот еще что: знаю, не бедствуешь, но и от меня серебро возьмешь.

Федор Афанасьевич в знак благодарности поклонился поясно.

– Пора мне. Зови гридя, – приказал Юрий и, уже прощаясь, сказал: – Лодки уйдут сегодня. Поспеши со сборами.

6Шло время. За делами потихоньку уходила боль Липицы, меньше страданий доставляла уязвленная княжеская гордость, все реже всплывало в памяти великокняжеское величие и пьянящее чувство безраздельной власти. А дел было много. На Волге разбойничали булгары, мордва, в лесах за Узолою и Кезою промышляли ватаги черемисов, да и своих татей в этих диких местах хватало. Крепостная стена и башни требовали ремонта, местами валы оползли, рвы осыпались. Везде нужны были рабочие руки, а их в Городце явно недоставало.

Прежде всего Юрий принялся наводить порядок в округе. Вдоль лесных дорог и троп он поставил сторожевые остроги, на коих наряды дружинников несли службу. Время от времени князь устраивал засады и самые настоящие охоты с собаками и загонщиками на шатучих татей. Присмирели разбойничьи ватаги и ватажки, а многие и вовсе ушли из этих мест, ставших с приходом князя опасными и неуютными. Спокойнее стало и на Волге.

Наведя порядок в округе, князь принялся было укреплять башни и стены Городца, но дело двигалось медленно, и он скоро остыл. Не надолго увлекли его и книги, которые он во множестве нашел в монастыре Федоровском и Архангельском соборе. Князь все больше мрачнел, днями ходил по княжескому терему сердитым и неприкаянным. Видя, что Юрий мается, воевода городецкий Устин Микулич предложил:

– А не след ли тебе, князь, к устью реки-Оки сходить? Ноне там торг большой, лодий много с товарами, купцов заморских немало, а вести со всех земель.

Бывший при разговоре епископ Симон, глядя в загоревшиеся интересом глаза Юрия, напомнил ему:

– Константин запретил тебе, князь, покидать Городец. Доглядчиков в городе немало, коли поплывешь, доведут до брата твоего о непослушании.

– Пусть доведут, – упрямо тряхнул головой Юрий. – Не раб я ему! Чай, не на цепи и не в порубе! Готовь, Устин Микулич, лодии. Чего тянуть, завтра поутру и отправимся.

К Городцу шли неделю, обратно же до места слияния рек Оки и Волги опустились за два дня. Песчаную косу в виде наконечника стрелы было не узнать. Лодок, насадов, мордовских долбленок, высокобортных речных судов булгар на песок было вытянуто во множестве. Отмель, словно пчелиный рой, гудела сотнями голосов.

– Да здесь торг почище володимирского будет, – озадаченно произнес Юрий, спрыгивая на берег. – Гридей маловато с собой взяли: коли какая свара начнется, то тяжко с десятком-то придется.

– Не изволь тревожиться, государь, – поспешил успокоить князя Устин Микулич. – На Стрелице токмо торговые дела вершатся, а коли кто недоволен чем или обиду кто кому нанес, так подстерегут где-нибудь на реке, и воздастся обидчику по вине его.

– Что же, разумно, – согласно кивнул князь. – Пойдем же, посмотрим, чем богат торг. Может, себе чего присмотрю. Негоже к княгине без подарка возвращаться.

В сопровождении двух дюжих гридей Юрий и Устин Микулич двинулись вдоль разложенных прямо на песке товаров. Такого изобилия не видел даже владимирский торг. На вопрос «Почему?» воевода городецкий пояснил:

– Так купцы идут прямо в Новгород, минуя стольный град.

– Но почему? – повторил вопрос Юрий.

– Прости, князь, но скажу, как есть: мыто велико на володимирском торгу.

– Вон оно что! Из-за этого мы вдвойне теряем: лишаясь всех этих товаров и мытных денег с них.

– Об этом я и думал, когда толковал о граде в этих местах.

– Хитер ты, Устин Микулич, – улыбнулся князь. – Эко как разговор подвел, да и меня, поди, не только из-за торга сюда привел. Но град надобно ставить не на косе, а там, – показал он рукой на крутой берег, – на Дятловых горах. Сами горы уже что стены стоят, не подступиться. Соседство вот только беспокойное.

– Мордва?

– Они, Устин Микулич.

– Соседей можно и потеснить, – хитро сощурил глазки городецкий воевода.

– Вон как ты размечтался, и я с тобой следом, – рассмеялся Юрий. – Да вот одна беда: в Городце сижу, а не в стольном граде.

– И то верно, – погрустнел Устин Микулич. – Даст Бог, ненадолго.

До самого вечера ходил князь по вольному торгу. Приценивался, заводил разговоры с иноземными купцами, поражаясь их осведомленности о делах Руси, выспрашивал о путях, коими пришли в землю владимирскую. На ночевку расположился Юрий у костра своих старых знакомых, владимирских купцов Романа Богуна и Луки Остроуха. Купцы были гостеприимны, словоохотливы. На вопрос о здоровье князя Константина знакомцы поведали, что тот на людях бывает редко, более печется о душе, нежели о мирских делах. Совсем недавно заложил в Ярославле церковь каменную Спаса. Сам же великий князь словно тень – тих, худ и недужен. Поведали, что в порубежье земли русской неспокойно: опять свеи [54] зашевелились, чудь воюют; в Галиче замятня; половцы безобразничают, народ киевский и переяславский задирают; посетовали, что булгары не дают вольно торговать на Волге, не пускают купцов с Руси в Хвалисское [55] море.

До утра Юрий не сомкнул глаз. Мысли будоражили воображение. Он не хотел смерти старшего брата, но понимал, что только так можно вернуться во Владимир.

Когда возвращались в Городец, Юрий был неразговорчив. Большую часть пути он провел, глядя в воду, пребывая в глубокой задумчивости. По прибытии в Радилов, не заходя в город, он прошел в Федоровский монастырь и много времени простоял на коленях перед образом Божией Матери, а затем до позднего вечера провел в келье епископа Симона в покаянии и душевном разговоре. Осознание содеянного пришло раньше, а вот раскаяние наступило только сейчас.

Умиротворенным, с просветленным взором входил князь в Городец, еще не зная того, что в тереме уже два дня его дожидается гонец от Константина. Великий князь призывал его к себе. Полуторагодичное изгнание закончилось.

Константин

1С замиранием сердца подъезжал Юрий к Владимиру. Завидев золоченые купола Успенского собора, князь спешился и перекрестился на отсвечивающие солнечными бликами кресты. Два десятка гридей, сопровождавших Юрия, последовали его примеру.

Ближними воротами в город были Волжские, но князь проехал берегом Клязьмы, чтобы предстать перед парадными – Золотыми. Воротные сторожа, узнав князя, смахнули с голов шапки, поклонились поясно.

– Здрав будь, князь Юрий Всеволодович! Легка ли дорога легла? – широко улыбаясь, прогудел один из них.

– Здорово, молодцы! – отозвался Юрий. – А дорога домой короче иной.

– Надолго ли в стольный град? – выкрикнул кто-то из сторожей. Но Юрий, не ответив, пришпорил коня и вскоре выехал на Соборную площадь. Вот и княжеский терем. Встречать на высокое резное крыльцо вышла лишь княгиня Агафья. Расцеловавшись с Юрием по-родственному, она спросила:

– Сразу к Константину пройдешь или отдохнешь с дороги?

– Веди! – коротко бросил Юрий, и от этого «Веди!» повеяло холодом.

Агафья, словно оправдываясь, пояснила:

– Ты на Константина-то зла не держи, что сам тебя не встретил. Недужен он. В харатейной над свитками радеет, – и, уже тише, добавила: – Ты уж не спорь с ним. Потерпи. Недолго уже осталось, – дрогнула голосом Агафья, губы ее задрожали, и слезинки непрошено побежали по щекам.

Юрий обнял Агафью за плечи и негромко сказал:

– Останься, я сам пройду. А за Константина не тревожься. Мне ли спорить с ним…

Князь тихо вошел в просторную светлую горницу. У окон за столами сидели чернецы и писали, склонившись над свитками. Юрий поначалу не узнал великого князя, и только когда чернецы обернулись на скрип притворяемой им двери, в одном из них он узнал Константина. Великий князь постарел еще больше: волос на голове и в бороде был сед и редок, глаза запали в черных глазницах, он стал, казалось, меньше ростом, словно усох. Юрий, одержимый жалостью, невольно потянулся к брату. Константин с трудом поднялся со скамьи. Обнялись молча и долго так стояли, прижавшись друг к другу. Потом Константин сел, указал место рядом Юрию.

– Здоров ли сам? Как княгиня, княжичи, здоровы ли? – спросил великий князь участливо. – Привез ли с собой семью?

– Все хорошо: живы, здоровы, скоро будут. Я посуху, а они рекой.

– Вот и славно. Без семьи-то плохо, – вздохнул, переводя дух, Константин. – А я вот хизну. Ноги вконец отказываются повиноваться, да и дышать трудно стало. Потому тебя позвал. Видно, скоро Господь призовет. Жаль труда, – кивнул он на лежавший перед ним лист тонко выделанной кожи, – не закончу, а хотелось бы.

Юрий взял со стола один из написанных киноварью листов. Прочитал:

«Знаем мы, что все в мире сем суетно и есть суета, всеежитие наше суетно и мимо текуще. Днесь человек родится и, подрастая, стремится к играм, в этом ищет веселья. Затем, бросив игры, ищет женщин и любит их. Потом то для него ненужным станет, и начнет он страдать о чести, начинает воевать, ходит зиму и лето, убивает и сам раны терпит…»

– Я думал, ты летописание творишь, – оторвался от чтения Юрий.

– Не сподобился. Сим трудом великим обременен чернец Матвей. Он еще при батюшке летописание вел.

– «…а потом начнет искать имения. Да все ему мало, и явится седина, прийдут болезни и страх смерти, затем смерть. А по смерти суд и вечное воздаяние по делам!» – прочитал Юрий в голос. – Ты, брат, мысли-то о смерти гони, – сказал он нарочито громко. – Тебе еще сыновей поднимать, жену холить.

Волна жалости захлестнула его, и он, повинуясь чувству, накрыл своей ладонью лежащую на колене руку брата. Она была холодной и безжизненной.

Константин сморщился, как от боли, и тихо сказал:

– Прости ты меня, брат, что возжелал я этого места. Коли можно бы было, повернул время вспять. Но Лета неумолимо течет вперед, и мы лишь капельки в ее могучем потоке. О том и пишу. Позвал же я тебя, чтобы ты рядом был и, когда я отойду в мир иной, взял на себя бремя власти. Об одном прошу: не отринь сыновей моих, будь им вместо отца. Пока же живи в Суздале. Там хорошо, богоугодный город. А теперь ступай. Устал я.

Через неделю великий князь в честь примирения дал пир. Братья целовали крест и клялись в верности друг другу. В разгар веселья Константин объявил боярам и всему честному народу владимирскому, что после его смерти великокняжеский стол переходит к князю Юрию, а коли и того постигнет чаша сия, то стол наследует старший из Константиновичей – Василий.

2Одиннадцатого сентября тысяча двести семнадцатого года под колокольный перезвон князь Юрий вступил в Суздаль. Упрежденные заранее, бояре, священнослужители, горожане встречали князя за городскими воротами.

«Велика честь, да Суздаль не Владимир, – подумал невесело Юрий, всматриваясь в благожелательные, радостные лица суздальцев. – А ведь немало из них и тех, кто супротив меня стоял на Липице. Да, добр и отходчив русский мужик».

Не сиделось Юрию и в Суздале. Пока не ударили морозы и не лег снег, он приказал углубить ров, заменить на дне его колья, обновить участки стен, обветшалой кровли на башнях. Но главное, чему посвятил он все свое время, – это была старая, покосившаяся от времени церковь, поставленная еще прадедом Владимиром Мономахом. Вместо нее Юрий решил поставить собор, большой, пятиглавый, и чтобы купола сияли золотом. Константин поддержал брата в этом начинании и прислал в Суздаль искусных мастеров-камнерезов. Работа закипела, завладев Юрием всецело. Древнюю постройку разбирали осторожно, боясь повредить усыпальницы Ивана и Святослава Юрьевичей, копали ямы под фундамент, возили и тесали камень.

Находясь в сердце земли русской, увлеченный строительством собора, Юрий несколько охладел к делам ратным, меньше интересовался порубежьем. Но соседи напомнили о себе сами. Как-то ночью из Рязани прискакал боярин Митрофан, бывший с князем своим Изяславом в порубе при Всеволоде Юрьевиче и отпущенный вольно Юрием. Поведал боярин историю страшную, кровавую.

Скончался князь Роман Глебович, и младшие князья собрались в Исадах, чтобы решить, кому быть старшим над всеми в земле рязанской. Князья Глеб Владимирович и Константин пригласили братьев и их бояр к себе в шатер, чтобы за чаркой меда поговорить о делах, попировать по-родственному. Когда веселье было в разгаре, в шатер ворвались слуги князя Глеба и служившие ему половцы. Они набросились на ничего не подозревавших князей и бояр. Обагрили кровью братьев свои мечи Глеб с Константином.

– Кто же был убит? – пораженный вестью, воскликнул Юрий.

– Изяслав, Роман, Кир Михаил, Ростислав, Глеб, Святослав, бояр множество, охрана княжеская…

– А князь Ингварь? Он-то жив?

– Не ведаю. Хотя князь Ингварь и не приехал на совет, ибо недужен был, коварный Глеб подослал к нему убийц. Поговаривают, что ранен князь Ингварь Игоревич.

– Это надо же! Весь род княжеский извели нелюди! – со злостью ударил кулаком по столу Юрий. – Отольется им эта кровь кровью! Чего просишь, боярин? – спросил Юрий Митрофана Горина.

Тот, уже в который раз, поклонился поясно и со слезливой дрожью в голосе произнес:

– Челом бьет тебе, Юрий Всеволодович, город Рязань, бояре и весь честной народ рязанский: оборони от князей-убийц, возьми под свою руку.

Юрий вскочил с лавки и нервно заметался по горнице: такого он и в мыслях не допускал, чтобы Рязань сама встала перед ним на колени. С трудом укротив в себе гнев, он подошел к боярину и, не скрывая сожаления, с надрывом выкрикнул:

– Рад бы послужить Рязани, да не могу. Не по своей воле я в Суздале. Но даже если бы пошел к Рязани, малой дружины моей не под силу будет наказать Глеба и Константина за их зверство. Потому скачи в стольный град Володимир к брату моему. С тобой пошлю воеводу Кузьму Ратьшича. Коли великий князь даст володимирскую дружину, Кузьма приведет ее, а коли не даст, то не обессудь: знать, не судьба.

Боярин Митрофан Горин в сопровождении Кузьмы Ратьшича и десятка гридей в ту же ночь ускакал во Владимир, а Юрий до утра уже больше не сомкнул глаз. Слишком велико было потрясение. Не раз перед его глазами всплывала Липица, где друг против друга, обнажив мечи, стояли братья, чудом избежавшие встречи на ратном поле.

Митрофан Горин и Кузьма Ратьшич во Владимире пришлись не ко двору. Великий князь не пожелал слушать рязанского посланца. Ему было не до мирских дел соседней земли рязанской. Константин Всеволодович готовился к встрече полоцкого епископа, везущего священные дары из Царьграда. Отцы церкви, прознав, что великий князь владимирский слывет ярым защитником веры Христовой, возведением храмов Божьих и слово Божье приумножает, решили в благодарность за дела праведные и богоугодные одарить его кусочком креста, на котором был распят Иисус Христос. Кроме того, епископ полоцкий вез кисти рук святого мученика Логгина и часть мощей Марии Магдалины.

Великий князь, несмотря на телесную немощь, встречал епископа у Золотых ворот. Константин подаркам был рад несказанно. Священные дары поместили в золотую раку, и на следующий день по отправлении заутрени золотую раку с мощами торжественно пронесли по городу. Во главе процессии плыл большой золотой крест, в который была вправлена часть креста Господня. За ракой следовали Константин с княгиней и тремя сыновьями; епископы Полоцкий и Ростовский со всем клиром и священниками соборов и церквей, крестами и хоругвями, с пением церковных гимнов; далее следовали бояре, купцы и весь честной народ владимирский. С трудом переставляя ноги, обливаясь от неимоверных усилий потом, Константин прошел от монастыря Святого Вознесения до Дмитриевского собора. Здесь учинили целование священных мощей и креста Господня: каждый был допущен к святыням. После чего великий князь учинил пир.

– Ему ли о делах Рязани печалиться? – кивнув в сторону сидевшего за столом в окружении священников Константина, с горечью произнес боярин Митрофан Горин.

Бывший рядом с боярином Кузьма Ратьшич участливо спросил:

– Будешь ли ожидать княжеского приема? После пира, поди, великий князь к себе допустит.

– Нет, воевода. Велик чин, да, вижу, не по силам Константину. Сидел бы на месте сем Мстислав Удалой или Юрий Всеволодович, тогда бы искал правды, просил бы защиты, а так… – отчаянно махнул рукой Митрофан Горин. – Возвернусь в Рязань. Может, жив князь Ингварь, его и держаться будем. Бери, воевода, чашу, выпьем. Помянем князей убиенных. Ушли без покаяния мученики.

Пир продолжался до глубокой ночи. Эти торжества потребовали от Константина неимоверных усилий. И без того изнуренное болезнью тело с трудом повиновалось. Силы иссякли. Великий князь слег.

3Полтора года томился Владимир в плену. Многое повидал он за это время, немало пережил. Пленивший его хан Глеб Тирпеевич был человеком незлобливым, нрава веселого, но от его веселости у Владимира не единожды холодела кровь. Ради забавы хан мог в загон для скота загнать десяток полонянок, а потом выпустить на них голодных волков и хохотать до икоты, глядя на кровавое пиршество, не забыв при этом пригласить на «развлечение» Владимира. Будучи тщеславным, как и все половецкие ханы, Глеб Тирпеевич возил пленного князя везде с собой, хвалясь добычей.

Как-то Владимир попал на пир, устроенный великим ханом Кончаком. Глеб Тирпеевич и здесь, не удержавшись, похвастался удачным походом на Переяславль и именитым пленником. Кончак приказал подвести к нему князя. Хан долго и пристально смотрел Владимиру в глаза и затем сказал, обращаясь к Глебу Тирпеевичу:

– Много на Руси князей: кто жаждет власти, кто славы, кто тянется к богатству. Оттого нет мира в их вежах. Они что жеребцы в стаде кобыл. Сойдутся: бьют копытами, рвут друг друга зубами, а того не поймут, что кобыл не то чтобы на одного, на десятерых много. Глупцы!

Кончак замолчал, прислушиваясь к восхищенным возгласам бывших на пиру ханов.

– Мудро сказал великий хан!

– Слава хану Кончаку!

– Пусть боги любят тебя, великий хан!

Кончак сдвинул брови, и все разом замолчали.

– Ты храбрый воин, хан Глеб, и охотник удачливый. Так скажи мне: можно ли волка приручить в неволе?

– Нет, великий хан, только волчонка, – недоумевая, ответил Глеб Тирпеевич и опустил в почтении голову.

– Так зачем же ты обрядил переяславского князя в наши одежды, кормишь мясом, поишь молоком кобылиц, возишь его за собой по нашим вежам? Он – волк! Придет день, князь уйдет от тебя. И вернувшись, приведет с собой свою стаю. Убей его!

– Прости, великий хан, но это моя добыча…

– Да, ты волен поступить с ним как захочешь, но бьюсь об заклад сотней кобылиц, что не пройдет и года, раб уйдет от тебя, – усмехнулся Кончак.

После этого пира Владимир все так же свободно передвигался по стоянке хана Глеба, ездил на охоту и с ханом, и без него, но теперь неусыпно и днем и ночью с ним рядом находились два половецких воина: молчаливых, ловких, безликих. Они, словно тени, скользили за переяславским князем, лишь на время сна оставляя его одного в шатре.

Сегодня вечер выдался теплым, тихим. Диск солнца опускался к горизонту медленно, словно нехотя. Владимир сидел на нагретом за день огромном валуне, запрокинув голову. Высоко в небе клином шли на юг дикие гуси.

– Чего загрустил, князь? – окликнул его хан Глеб, тихонько подошедший и до того долго наблюдавший за своим пленником. – Вон сколько времени прошло, как привезли тебя мои воины, а ты все тоскуешь. Верно, опять свою женщину вспомнил? Так говорил я тебе уже не раз: нет ее в Переяславле. Ежели бы не ушла к своему отцу, так мои воины добыли бы ее тебе.

– Верю и благодарю тебя, хан, за заботу, – откликнулся Владимир, – но думы мои не о жене. Устал я от степи. Не понять тебе этого. Степь – твой дом родной. А мне хочется прижаться к березоньке белой, вдохнуть запах ели, послушать соловьев, лягушек на зорьке… Э-эх!

– Не заболел ли ты, князь? Уж больно путаны речи твои, – встревожился хан. – Может, прислать тебе еще полонянок? Те две не хороши?

– Да нет, хан, женщин мне более не надобно. Отпустил бы ты меня, – тихо вымолвил князь давно вынашиваемую просьбу.

– Чего захотел! – рассмеялся хан. – Ты дорого стоишь. Целый табун лошадей. Через полгода за тебя великий хан Кончак сто кобылиц отсчитает. Забыл?

– За выкуп, что давали за меня, ты мог бы не один табун купить.

– Зачем мне золото урусов? Захочу, я его и так в походе добуду. А ты мне скажи, у кого из ханов в полоне есть князь урусов? Только у меня, – довольно расхохотался Глеб Тирпеевич. – Так что, князь, не грусти. Привыкай. Сыновей у меня нет, уже пятую жену взял, а все дочери. Пойми, мне лет немало. Коли боги сына не дадут, ты мне сыном будешь. В жены дам тебе свою дочь: самую красивую, самую любимую. Ханом станешь. Все мои табуны твоими станут.

– Спасибо, хан, но мне этого всего не нужно.

– Зачем так говоришь? Это пока ты молодой, тебе ничего не надо, а заматереешь, до всего интерес появится. Ладно, сиди, князь, томи душу. Завтра поутру снимаемся, пойдем на юг, на зимние пастбища.

– Уже завтра? – невольно вырвалось у Владимира.

– Завтра! – подтвердил хан и, рассмеявшись, добавил: – А полонянок я тебе все-таки пришлю. Женщин много не бывает.

Хан ушел так же тихо, как и появился.

«Завтра… Уже завтра. Ну нет! Больше я в южные степи не ходок. Мне и прошлого года с лихвой хватило, помаялся. Значит, надо выбираться из стоянки сегодня ночью».

Раздумывая, Владимир направился к пасущемуся невдалеке небольшому табуну лошадей. Следом за ним, несколько в отдалении, двинулись половецкие воины.

Еще издали, увидев Владимира, к нему поспешил пастух, полочанин, четыре года томившийся в плену. Смахнув с головы шерстяной половецкий колпак, он поклонился князю.