Текст книги "Четвертая вершина"

Автор книги: Виктор Санеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Главный соперник

На моей последней послеолимпийской пресс-конференции, о которой я говорил в начале книги, один из журналистов просил, чтобы я рассказал о наиболее ярких эпизодах борьбы с соперниками. Вопрос этот довольно стандартный, обязательный при каждой встрече с журналистами. И ответы на него тоже достаточно шаблонны, о чем я расскажу чуть дальше. Но в тот раз, я уже говорил, мною двигало стремление к откровенности. Журналист был, кажется, немало удивлен, когда я ответил, что всегда считал главным соперником самого себя и во всех соревнованиях боролся не столько с конкурентами, сколько с самим собой. По-моему, тогда этот ответ не только спрашивающему, но и многим другим показался неким кокетством уходящего из спорта атлета. Но я на самом деле не кривил душой и сказал только то, что думал. Попробую пояснить свою мысль.

Ведь, в конце концов, тройной прыжок не борьба и не бокс, где соперники непосредственно входят в соприкосновение друг с другом и могут как-то ограничить действия своего конкурента и победить его с помощью какого-либо приема силой своих мышц. В секторе мы прыгаем каждый за себя. Действия соперника от нас не зависят.

Я читал как-то после Олимпиады в Мюнхене в одной из газетных заметок, что, «захватив лидерство в первой попытке прыжком на 17,35, Санеев сумел в дальнейшем удержать его до конца состязаний». А что это значит – сумел удержать лидерство? Ведь это не бег, где каждый участник пытается осуществить собственный тактический план и с помощью смены ритма и скорости воздействует на ход состязаний, где можно диктовать темп, не позволяя конкуренту опередить себя. Это не я удержал лидерство, а соперники, и в первую очередь Йорг Дремель из ГДР, не сумели прыгнуть дальше, чем я. И никакой моей заслуги в этом не было. Тот же Дремель в 1970 и 1971 годах дважды побеждал меня, причем на таких состязаниях, как Кубок и чемпионат Европы, и, несмотря на мое «умение бороться с соперниками» и «характер бойца» (привожу эти выражения в кавычках, потому что они принадлежат не мне), я так и не смог победить в этих состязаниях. Соперник оказался сильнее.

Поэтому главной моей задачей в каждом соревновании было показать тот результат, на который я был способен. А иногда и прыгнуть «через не могу», если этого требовали обстоятельства, настроить себя на отчаянно далекий прыжок, как это было в Мехико, Монреале и Москве.

Конечно, это не исключает того, что до состязаний я старался как можно больше узнать о предполагаемых соперниках, об уровне их результатов и спортивной форме, а во время состязаний внимательно следил за их выступлением. Но все это нужно было для того, чтобы в решительный момент борьбы (а наступление этого момента мне подсказывал опыт) заставить себя показать все, на что был способен. Важно было также не тушеваться при успешном прыжке другого прыгуна, быть готовым к такому обороту дела. Вначале в этом мне помогали советы тренеров А. Керселяна и В. Креера, а позже я сам научился противостоять действию этих, как говорят, сбивающих факторов, оставаясь готовым к далекому прыжку в любой обстановке.

В «Словаре русского языка» С. И. Ожегова сказано: «Соперник – это человек, который соперничает с кем-нибудь в чем-нибудь». В этом смысле наши соперники – те, с кем мы боремся за победу в состязаниях. Но ведь соперничество в секторе или на дорожке – это лишь видимая, надводная, что ли, часть айсберга, который зовется большим спортом. Если сложить воедино время, которое провел в секторе для прыжков в соревнованиях, то получится цифра, измеряемая в сотнях часов. Немало! Ведь только в большом спорте я провел более 15 лет. Это тысячи тренировок! Но спортивное совершенствование происходит не только в тренировках и соревнованиях, но и в обычной жизни, когда нужно преодолевать собственные слабости, отказываться от житейских соблазнов и некоторых привычек, которые, не будучи слишком вредными сами по себе, могут стать настоящим злом для человека, посвятившего себя большому спорту. Поэтому, говоря о годах тренировки, я имею в виду нечто большее, чем собственно тренировочный процесс – бег, прыжки, метания, поднимание штанги и т. п.

Как-то я прочитал чрезвычайно меткое определение, данное одним из наших ветеранов заслуженным мастером спорта, призером Олимпийских игр в Хельсинки и чемпионом Европы Юрием Литуевым: «Тренировка – это образ жизни, направленный на достижение высоких спортивных результатов». Образ жизни – поистине лучше не скажешь. А кто из нас не знает, что борьба с самим собой не менее трудна и требует не меньше сил, чем самое напряженное соперничество в состязаниях? Тем более что каждому человеку свойственно прощать себе мелкие ошибки, оправдывать собственное поведение, возлагая ответственность за свои неудачи на других людей или различные «объективные» обстоятельства.

Сейчас мне кажется естественным, что я тренировался почти ежедневно в течение многих лет в любую погоду, в любых условиях. Но, пристальнее вглядываясь в прошлое, вспоминаю, сколько воли требовалось иногда проявлять, чтобы выходить на тренировку или обычную пробежку в сезон дождей, которые в моем родном Сухуми можно сравнить с тропическими ливнями (это только курортники думают, что у нас на юге круглый год стоит бархатный сезон). А дневные тренировки в испепеляющую жару, когда жаркий воздух, кажется, разрывает легкие? Не они ли помогли мне выдержать борьбу до конца в мексиканском высокогорье и в изнуряющей духоте монреальского стадиона?

Сейчас по соседству со многими стадионами выстроены отличные легкоатлетические манежи, которых с каждым годом становится все больше и больше. Зайдите на такой стадион в ненастную погоду, и вы увидите пустые дорожки и секторы. Все перешли под крышу. Конечно, в таких условиях тренировки проходят качественнее. Но не теряют ли при этом спортсмены каких-то крупиц воли и мужества, которых может не хватить, если им случится соревноваться в неблагоприятных условиях? В связи с этим я вспоминаю ответ рекордсмена мира по прыжкам в высоту Д. Стоунза на вопрос, почему он в Монреале оказался только третьим. «Я не привык прыгать в дождь», – ответил спортсмен...

Будучи ветераном сборной команды, я часто слышал, как молодые спортсмены выражали бурное неудовольствие, когда им казалось, что условия тренировки или оборудование стадиона не соответствует идеалу. Приходилось видеть, как атлеты выбирают наиболее благоприятное время для занятий, прыгают или бегают только по ветру, облегчая нагрузку. А ведь это им, возможно, придется столкнуться с дождями, и с лос-анжелесским смогом! И не придется ли им бороться там не только с соперниками, которые будут как никогда сильны, но и с собой, со своей неприспособленностью к таким условиям?

Наверное, лучше взять пример с двукратного олимпийского чемпиона Юрия Седых, который изо дня в день в любую погоду тренируется на более чем скромной площадке, именуемой сектором, без каких бы то ни было условий. Или с обладательницы трех золотых олимпийских медалей Татьяны Казанкиной, которую не «ломают» тяжелейшие трассы обязательных кроссов. Или с победителя Московской олимпиады в тройном прыжке невозмутимого Яака Уудмяэ, который выполняет огромную нагрузку в скромном зале родной Тартуской сельхозакадемии и готов сражаться с любым соперником в любых условиях. Пусть вспомнят при этом, как Седых на Кубке мира-81 в проливной дождь выиграл у конкурентов почти 2 м, как отставали соперницы, когда Казанкина начинала свой знаменитый 700-метровый финишный рывок, как нанес свой решающий удар соперникам Уудмяэ в самый напряженный момент борьбы.

Я привел примеры из легкой атлетики, но ведь их не меньше и в других видах спорта. Вспомните, как исчез звук во время выступления Ирины Родниной и Александра Зайцева на чемпионате Европы, как выполняла соскок с обваливающихся брусьев на Кубке мира Людмила Турищева, как поднимались и шли вперед после жесточайших столкновений наши хоккеисты. Только величайшее самообладание (а что такое самообладание, как не борьба с самим собой!) позволило им победно закончить программу, упражнение, игру.

Ежедневно, ежечасно закаляют свою волю, мужество и мастерство большие атлеты. И это помогает им побеждать любых конкурентов.

О появлении большого спортсмена мы обычно узнаем из сообщений в прессе после установления нового рекорда. И тогда говорят о его отличных физических данных, о природных способностях и таланте. Но известна истина: большим спортсменом не рождаются, им становятся в результате тренировки, в результате выполнения огромных объемов нагрузки. И это тоже борьба с собой: со своей боязнью, с инерцией, наконец, с обыкновенной ленью.

Казалось бы, нелегкое детство способствовало привычке к труду. Но я и сейчас помню, как мне приходилось буквально заставлять себя идти на тренировку после рабочего дня, проведенного у шлифовального станка. Как болели руки и ноги и сама собой появлялась «спасительная» мысль: ну пропусти тренировку, подумаешь, всего одну, ничего ведь не случится. И, случалось, пропускал. Далеко не сразу стал я тем Виктором Санеевым, который тренировался даже первого января, в день рождения, день свадьбы.

Конечно, для того чтобы побеждать на олимпиадах, недостаточно быть только отлично подготовленным физически и владеть хорошей техникой прыжка. Иногда соревнования складываются так, что для того, чтобы одолеть соперников, нужно буквально превзойти себя, побороть и страх, и неверие, и инстинкт самосохранения. И это тоже борьба с собой. И для победы нужно сделать то, что ты можешь, а иногда и то, что казалось невозможным! Порой в результате такого преодоления себя рождаются достижения (в том же Мехико в состязаниях по тройному прыжку было установлено 5 мировых рекордов!), которые еще недавно казались чудом. Но я убежден, что никогда спортсмен не совершит чуда, если в борьбе с собой не будет готовиться к этому постоянно. Каждый день, каждый час. Всю спортивную жизнь.

Вообще, вопрос о соперниках был, пожалуй, одним из самых частых вопросов, которые мне задавали журналисты и на пресс-конференциях, и просто во время интервью. При этом, как правило, вопрос принадлежал корреспондентам той страны, прыгуны которой в данных соревнованиях вели со мной борьбу за победу. Долго задумываться над ответом не приходилось, поскольку он косвенно содержался в самом вопросе. Тем более что в своей спортивной жизни в чем-чем, а в конкурентах я недостатка не испытывал.

Я уже рассказывал в начале книги, кто были мои соперники в первых всесоюзных и международных соревнованиях. В период подготовки к Мексиканской олимпиаде ситуация сложилась так, что за три места в олимпийской команде мы вели борьбу вчетвером: Александр Золотарев, Владимир Куркевич, Николай Дудкин и я.

В отличие от многих прыгунов, ведущих личный «счет» с соперниками, я никогда не считал, сколько поражений или побед было у меня за время встреч с тем или иным прыгуном. И после успеха, и после неудачи я только старался докопаться до истинных причин случившегося. Причем на первых порах склонен был винить в поражениях кого угодно, но только не себя, свое неумение. Так было и после Спартакиады народов СССР 1967 года, когда я, считая себя самым сильным, остался без призового места. Тогда я посчитал, что выигрыш Николая Дудкина – случайность. Такая недооценка сил соперника и товарища привела к тому, что я проиграл ему еще одни важные соревнования. Проиграл уже после того, как вышел победителем состязаний на Кубок Европы в Киеве, когда, по правде говоря, считал себя едва ли не сильнейшим на континенте. Это произошло зимой 1968 года в Мадриде на чемпионате Европы (тогда это соревнование называлось Европейскими играми) в закрытых помещениях.

Я рассказывал, как проходила тренировка в преддверии Мексиканской олимпиады. Напряженная работа приносила свои плоды, и поэтому уже в зимних состязаниях мы были готовы к выступлению на уровне своих прошлогодних летних достижений. Мой личный рекорд был выше, чем у Дудкина, а прыгуны из ГДР и Польши в состязаниях не участвовали. Поэтому я не без оснований рассчитывал на первое место.

Нельзя сказать, что я считал Николая слабым прыгуном, просто думал, что я сильнее. Может быть, потому, что по чисто внешним физическим данным я превосходил его. Коля был пониже меня сантиметров на 9, уступал мне в скорости разбега. Но зато уж в силовых упражнениях Дудкин превосходил не только меня, но, наверное, вообще всех прыгунов тройным. С тяжелой штангой он управлялся, как заправский тяжелоатлет.

А может быть, я считал Колю слабее себя потому, что на совместных тренировках частенько выигрывал у него в различных прыжковых упражнениях? В общем, до этого состязания в Мадриде я недооценивал своего друга. А следовало бы помнить, что Коля обладал удивительной способностью «взрываться» в самый критический момент состязаний. Он мог в двух или трех попытках едва дотягивать до 16 м, а потом вдруг ошеломить соперников прыжком за 16,50. Создавалось такое впечатление, что Николай специально дезориентировал соперников, чтобы нанести внезапный удар. Но конечно, это было не так. Просто он был очень эмоционален, хотя и старался это скрывать.

Так случилось и в Мадриде. Поначалу мы оба прыгали не очень удачно, и перед финалом я был третьим, а у Николая вообще результат был только 16,12. Правда, в свое оправдание мы можем сказать, что обстановка в зале была как во время корриды. Нашим соперником оказался испанец Луис Арета, который сражался как никогда, подбадриваемый несколькими тысячами соотечественников. Но в финале Дудкина как подменили: он прыгнул на 15 см лучше личного рекорда – на 16,71. И я как ни старался, достать его не смог, уступил 2 см. Помню, тогда впервые подумал: «А ведь такая же ситуация может сложиться и на олимпийских играх, когда у меня останется только одна попытка». В Мадриде я не сумел использовать своего шанса. Винить, кроме себя, было некого. Именно тогда я отчетливо понял, что нужно серьезно относиться к каждому сопернику, не складывать оружия, не успокаиваться до тех пор, пока не прыгнет последний участник в последней попытке. Только тогда, и никак не раньше, можно считать себя победителем.

С Колей Дудкиным мы соперничали вплоть до 1970 года. Правда, высокие результаты после Мехико он уже показывал только эпизодически. В 1969 году я вообще оказался единственным прыгуном в мире, которому покорился рубеж 17 м. Было такое впечатление, что прыгуны тройным взяли своеобразный тайм-аут после сумасшедшей схватки на мексиканском стадионе. Не слышно было о Нельсоне Пруденсио, который так неожиданно вошел в ряды мировых рекордсменов. Снизил уровень своей формы Джузеппе Джентилле. Только один раз напомнил о себе из далекой Австралии быстроногий Фил Мэй: прыгнув на 16,80, он оказался в 1969 году вторым в списке прыгунов мира. Все реже и реже выступал ветеран Юзеф Шмидт. Ничем не проявлял себя американец Артур Уокер. И совсем затерялся в дебрях Африки сенегалец Мансур Диа. Их место на спортивных аренах мира заняли молодые Карол Корбу, Йорг Дремель и Луис Арета, о которых я уже рассказывал.

И все-таки в 1970 году четверо из знаменитого мексиканского финала еще раз встретились в одном секторе. Это произошло под занавес сезона в Турине на Всемирной универсиаде. Ажиотаж вокруг этих соревнований тогда, конечно, не сравним был с олимпийским, но все же состязания получились очень интересными: «старики» – Санеев, Дудкин, Джентилле, Пруденсио – постарались не ударить в грязь лицом, а «молодые» – Дремель, Корбу, Арета – предъявляли свои будущие олимпийские полномочия. Мне удался прыжок на 17,22. Коля, прыгнув на 17 м, сумел победить Дремеля и Корбу, а Джентилле – Арету. Только Пруденсио подкачал:– занял восьмое место в финале. Признаюсь, тогда я подумал, что в Мюнхене бразилец вряд ли будет претендентом на призовые места, южноамериканцам так же трудно выступать на европейских стадионах, как нам за океаном. Но время показало, что я ошибся, – в Мюнхене Нельсон завоевал-таки бронзовую награду.

Среди наших прыгунов в этом олимпийском цикле выделялись двое – Геннадий Бессонов и Михаил Барибан. Интересные это были прыгуны, необычные. Человек, впервые увидевший их вместе, никогда бы не сказал, что они занимаются одним и тем же видом легкой атлетики: настолько они были разными!

Миша Барибан был высок и могуч. Крепкие мышцы ног сразу выдавали в нем прыгуна. Я уже говорил, что он довольно успешно выступал во всех видах прыжков. К началу 70-х годов он сосредоточился на тройном прыжке и сразу стал кандидатом на поездку в Мюнхен. По характеру Миша – человек чрезвычайно эмоциональный. Он с трудом переносил большие, порой монотонные тренировочные нагрузки, и его тренеру Артему Агаекову стоило немалых трудов направлять на верный путь своего норовистого воспитанника. Эмоциональность и впечатлительность Барибана не всегда служили ему хорошую службу в напряженной обстановке соревнований. Бывало так, что прыжки у него, как говорится, «не шли», и тогда Михаил терялся. Но если он находился в хорошей спортивной форме, да еще прыгал с настроением, тут ему был не страшен любой соперник. Мне дважды приходилось терпеть от него жестокие поражения, причем на таких представительных состязаниях, как чемпионат СССР 1972 года и Московская универсиада-73. Но в Мюнхене Барибану не повезло. Как я уже рассказывал, квалификационные состязания надолго затянулись и потребовали от него слишком много нервной энергии. В основных состязаниях он уже ничего сделать не смог. Не попал Миша и на Олимпиаду в Монреале. Он принял участие в олимпиаде Московской – комментировал по Центральному телевидению легкоатлетические состязания, и конечно же ход борьбы в тройном прыжке.

Геннадий Бессонов был самым старшим из нас – он родился в 1944 году. Тренером его был Витольд Анатольевич Креер. Причем начал он работать с Геной еще тогда, когда сам выступал на состязаниях. Креер загодя готовился стать тренером и в работе с группой молодых ребят, в числе которых был Бессонов, проверял свою модель тренировки прыгунов тройным. Из той, первой, группы Геннадий и вышел в большой спорт. Тот, кто хорошо знаком с тройным прыжком, только увидя Бессонова, мог безошибочно назвать имя его тренера. Я не видел прыжков Креера, но, судя по кинограммам и фотографиям, Бессонов во многом перенял его технику.

Был Геннадий невысок для прыгуна – всего 176 см и легок – 67 кг. У нас его прозвали кузнечиком, так легко отскакивал он от дорожки. У Геннадия была очень тонкая голень, как у хорошего спринтера, и, глядя на его прыжки, становилось страшно, казалось, его ноги не выдержат этих страшных нагрузок, которые возникают в тройном прыжке. Бессонову было уже 27 лет, когда он попал на свою первую Олимпиаду. Видимо, повлияло отсутствие опыта крупных соревнований – выступил он неудачно. Но надо отдать должное моему товарищу, не обладая выдающимися физическими данными, он поражал нас своим трудолюбием и целеустремленностью. Ведь у нас в стране, где всегда было много сильных прыгунов, стать олимпийцем ох как непросто!

В 1973 году я тренировался примерно так же, как и в 1969-м,– по апробированной модели послеолимпийского сезона. Кстати, именно тогда и возникла у меня мысль снова начать сезон в качестве «перворазрядника». Помню даже, что на первую тренировку я пришел в костюме, на лацкане которого был привинчен значок I спортивного разряда, что послужило поводом для шуток моих товарищей. Но шутки шутками, а с помощью этой игры мне постепенно удалось войти в хорошую форму и выиграть несколько серьезных соревнований. В частности, на международных соревнованиях динамовских команд, так называемой «Динамиаде», и на Универсиаде в Софии мне удались 17-метровые прыжки.

В конце сезона в Сухуми проводились традиционные соревнования на приз Санеева. Они впервые были включены в календарь через год после мексиканской победы – 17 октября 1969 года. Состязания эти собирают только мастеров тройного прыжка всех возрастов. В 1973 году на этот старт приехал сильный польский прыгун Михал Иоахимовский, которого участники, зрители и судьи сразу начали называть просто Мишей. По правде говоря, сам я не собирался участвовать в состязаниях, хотя в прошлые годы и выступал на них: мне пока принадлежит и рекорд этих состязаний – 17,34. Но, узнав, что в Сухуми приехал гость из-за рубежа, решил составить ему компанию. Дуэль была нелегкой: мы оба прыгнули за 17 м и порадовали зрителей зрелищем красивой борьбы. Поскольку по положению этих соревнований я выступал в них вне конкурса, первый приз – огромный мандариновый венок – был вручен Иоахимовскому. Такого приза он никогда не видел и был от него в восторге. Расстались мы с ним друзьями, что, впрочем, не помешало Мише на следующий год зимой победить меня на зимнем чемпионате Европы.

Именно Иоахимовского, да, пожалуй, еще Карола Корбу, я и считал своими основными соперниками на предстоящем в 1974 году летнем чемпионате Европы в Риме. Я очень тщательно готовился к этим соревнованиям, был в хорошей форме и подумывал об установлении нового мирового рекорда. Была еще одна, личная, причина, по которой мне хотелось выступить как можно лучше. Вместе с группой туристов в Вечный город приехала моя жена Татьяна. Она ждала ребенка, но все-таки решилась на поездку. Не мог же я огорчить ее неудачным выступлением!

Накануне внимательно ознакомился с сектором, на котором уже проводились прыжки в длину, и не без тайного удовлетворения отметил, что там все время дует легкий, в пределах нормы (не более 2 м/сек) ветер. Условия были самыми благоприятными, и, казалось, все способствовало установлению мирового рекорда.

Можете представить себе мое разочарование, когда в день соревнований организаторы решили, что мы будем прыгать прямо в противоположную сторону (ямы были расположены по обе стороны дорожки для разбега). Попутный ветер превратился во встречный! Как ни старался, но дальше чем на 17,23 прыгнуть не смог. В этих условиях установлению рекорда могло бы помочь напряженное соперничество, но состязания сложились так, что никто не смог оказать мне конкуренции, хотя среди участников были и Корбу, и Иоахимовский, и Дремель. Даже занявший второе место на чемпионате Карол Корбу проиграл мне больше полуметра! Так мне и не удалось подарить Татьяне вместе с золотой медалью мировой рекорд.

Мысль о рекорде не оставляла меня и в следующем, 1975 году. Реальны ли были эти мечты? Думаю, что да. Достаточно сказать, что к осени 1975 года в моем активе было более пятидесяти прыжков за 17 м. Причем мне удавалось показывать результаты, близкие к рекорду, даже в условиях, которые не очень-то способствовали установлению мирового достижения: на гаревой и резинобитумной дорожке, в условиях холодной, иногда дождливой погоды, при встречном ветре, при пустых трибунах и без сильных соперников. И все-таки рекорд ускользал от меня. Я был близок к нему на VI Спартакиаде народов СССР, которая проводилась в Москве в 1975 году. В одном из прыжков приземлился на отметке 17,33. Если бы в тот день в Лужниках сложилась атмосфера соперничества, борьбы, то рекорд наверняка не устоял бы. Но... в тот год наши ребята тоже не смогли составить мне конкуренции. На Спартакиаде вторым призером стал рижанин Николай Синичкин, но ведь он проиграл мне целых 65 см.

Я часто думал тогда: «Вот если бы удалось в сильной компании еще раз выступить в Мехико в отличном тартановом и таком счастливом для меня секторе, да еще в присутствии темпераментных мексиканских болельщиков. Там можно было бы попробовать прыгнуть за семнадцать с половиной метров». Но мечты мои оставались лишь мечтами. Правда, в 1975 году мировой рекорд все же был побит почти на полметра, и именно в Мехико. Но сделать это было суждено не мне...

О Жоао Карлосе де Оливейре как о возможном сопернике на Играх в Монреале я впервые услышал в октябре 1975 года из сообщений спортивной прессы: «В Мехико на Панамериканских играх бразильский спортсмен Карлос Оливейра установил новый мировой рекорд в тройном прыжке – 17,89, улучшив на 45 см достижение советского прыгуна Виктора Санеева. Второе место занял американец Том Хайнс – 17,20... »

Сознаюсь, поначалу я не поверил в истинность этого сообщения. И вовсе не потому, что прыжок бразильца оказался таким далеким, – я уже говорил, что представлял себе в высокогорье прыжки к 18 м. И не потому, что Оливейра побил именно мой рекорд, – все рекорды не вечны. Дело в том, что в мае того же, 1975 года в газетах промелькнуло сообщение о том, что Том Хайнс в Сан-Хосе (Пуэрто-Рико) тоже побил мой рекорд, показав те же самые 17,89. А потом оказалось, что на самом деле Хайнс прыгнул только на 16,89, да и то с попутным ветром 3 м/сек.

Но прошло несколько дней, и в газете появились подробности соревнований. Рекорд Оливейры оказался настоящим! Естественно, что я попытался узнать как можно больше о своем будущем сопернике, с которым, как показало будущее, мне пришлось соперничать даже не на одной, а на двух олимпиадах.

Жоао Карлос де Оливейра родился 28 мая 1954 года в глухом провинциальном городке Пиндамоньянгаба штата Сан-Паулу. Нынешнего рекордсмена мира, между прочим, почти совершенно случайно открыл его земляк – тренер Жозе Роберто ди Васконселос, сам тогда еще учившийся на факультете физвоспитания. Усмотрев в юноше задатки незаурядного атлета, Васконселос показал его своему преподавателю на факультете Освальдо Гонзалвишу. Работавший раньше долгое время в качестве практического тренера в клубе «Флуминенсе» Освальдо Гонзалвиш серьезно занялся с парнем, и вскоре они пришли к совместному решению: Жоао должен специализироваться в тройном прыжке. Затем, оказавшись на военной службе, Жоао Карлос попал в руки к квалифицированному тренеру, да к тому же еще, по его словам, прекрасному человеку, Педро Энрике Камарго ди Толедо, с которым они и работали вместе последнее время. Учитель и ученик были преисполнены оптимизма, по крайней мере на ближайшее будущее. «Сейчас Жоао будет тренироваться ежедневно,– говорил тренер Педро ди Толедо – ведь совсем не за горами Олимпиада-76 в Канаде, на которой мы рассчитываем добыть для Бразилии третью золотую медаль за выступление в тройном прыжке» (первые две были получены Адемаром Феррейрой да Силва в 1952 и 1956 годах). Не менее оптимистичен был и сам Жоао: «Я еще молод и потому очень надеюсь и хочу в Монреале несколько улучшить результат моего мирового рекорда».

Жоао в течение трех лет занимался спринтерским бегом (100 м – 10,4 сек), а потом два года посвятил прыжкам в длину, где стал рекордсменом Южной Америки – 8,20, и тройному прыжку. Осенью 1975 года он стал известен всему спортивному миру, когда в течение двух месяцев показал серию великолепных результатов.

7 – 8 сентября. Рио-де-Жанейро, «Кубок Латина»: длина – 8,20, тройной – 16,74 (1-е место – Н. Пруденсио – 16,93).

26 – 31 сентября. Рио-де-Жанейро, Латиноамериканские игры: длина – 7,66, тройной – 16,48 (2-е место – Н. Пруденсио – 16,45), в составе эстафеты 4 х 100 м – 40,8 сек.

13 – 16 октября, Мехико. Панамериканские игры: длина – 8,19, тройной – 17,89.

Вот ведь как бывает в спорте. Оливейра, не имевший до этого ни одного прыжка за 17 м, сразу установил мировой рекорд, который корреспонденты всех стран назвали фантастическим. Для сравнения скажу, что к тому времени я в 26 соревнованиях 57 раз приземлялся за отметкой 17 м. И вот остался только рекордсменом СССР и Европы.

И все же, несмотря на всю свою фантастичность рекорд бразильского, именно бразильского, прыгуна не был случайным. Достаточно вспомнить, что на послевоенных олимпиадах спортсменам этой страны принадлежат 2 золотые, 1 серебряная и 1 бронзовая медаль. Мировой рекорд тоже неоднократно покорялся прыгунами из Бразилии. И вот новый успех.

Естественно, достижение Жоао было встречено на родине бурей восторга. Вот что написала одна из бразильских газет: «Капрал стал генералом!»

Что же, капрал Жоао действительно стал по меньшей мере генералом в спорте, а по служебной лестнице он продвинулся в эти два дня от старшего сержанта до капрала, о чем был уже на другой день официально уведомлен поздравительной телеграммой командира батальона, в рядах которого он находился на военной службе. А генерал Эднардо Д'Авила Мелу направил капралу 2-го гвардейского батальона Жоао Карлосу де Оливейре телеграмму: «Личный состав армии горд и ликует от радости. Ваш доблестный подвиг – мировой рекорд в тройном прыжке, добытый с отвагой, мужеством, стойкостью и патриотизмом, еще более возвысил славные традиции нашей армии и величие всей Бразилии». С теплыми словами поздравления обратились к спортсмену президент Бразилии, министр просвещения и культуры. Уже на другой день после установления мирового рекорда в Сан-Паулу было объявлено о присвоении спортсмену звания почетного гражданина города и о награждении его в связи с этим памятной золотой медалью. А депутат муниципальной палаты города выступил на заседании палаты с официальным запросом об изготовлении и пожаловании спортивному герою специальной Большой золотой медали «Почетному гражданину за выдающиеся спортивные заслуги». Запрос был единодушно одобрен депутатами, медаль изготовлена и вручена чемпиону на особом торжественном заседании. Бразильское почтовое ведомство, не очень-то раньше баловавшее спортсменов, на этот раз оказалось необыкновенно щедрым. По личному распоряжению министра связи ведомство в срочном порядке выпустило сразу две памятные марки в честь нового рекордсмена мира.

Приняв решение о выпуске этих марок, министр направил спортсмену телеграмму: «Сознавая, что такой выдающийся атлет, как Вы, должен всегда быть на виду своих соотечественников, мы пришли к заключению утвердить Ваш удивительный рекорд в филателистической истории Бразилии».

Когда команда бразильских атлетов высадилась в порту Конгоньяс воскресным утром 26 октября, то Жоао Карлоса, как национального героя, в сопровождении эскорта мотоциклистов отвезли на торжественные чествования, устроенные в Сан-Паулу. Новый мировой рекордсмен проехал в открытой машине по центральным улицам 8-миллионного города, осыпаемый цветами и сопровождаемый восторженными возгласами экспансивных соотечественников. Подобной чести удостаивались среди спортсменов только футболисты сборной страны, когда они трижды возвращались на родину с золотой статуэткой богини Нике, увенчанные лаврами мировых чемпионов.

Такая же церемония прошла в родном городке рекордсмена Пиндамоньянгаба, где торжества выплеснулись в импровизированный карнавал, а потом Жоао отвезли в столицу Бразилии, где он был принят президентом республики в президентском дворце. Президент поздравил чемпиона с выдающимся достижением и вручил ему от имени правительства памятную золотую медаль.