Текст книги "Четвертая вершина"

Автор книги: Виктор Санеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

А вот какова была реакция на мировой рекорд отца Жоао: «Я всю жизнь болею за «Коринтианс». В тот вечер, как обычно, я был дома и смотрел по телевизору матч «Коринтианса» против «Фигейренсе»... Вдруг передача была прервана, и диктор торжественным голосом объявил, что мой сын только что побил мировой рекорд. Я был настолько потрясен, – особенно результатом, – что даже не в силах был подняться с дивана».

Отец Жоао – Пауло де Оливейра, бывший служащий железной дороги, с удовольствием вспоминал, как его 11-летний сын Жоао был поставлен в ворота взрослой футбольной команды, где блестяще отыграл почти целый сезон, прослыв лучшим в городе вратарем. Правда, потом он увлекся баскетболом и забросил футбол. Сестра чемпиона Мария Лаура, вспоминая о детстве Жоао, рассказывала, что самой большой его радостью тогда было ежегодное участие в детском карнавальном шествии, которым обычно руководил известный сочинитель и исполнитель национального  бразильского танца – самбы – Жоржи Бен. Памятуя о любви Жоао Карлоса к карнавалу, под Новый год Жоржи Бен организовал особо красочное шествие: 250 маленьких участников в костюмах фантастических расцветок двигались по улицам городка, лихо отплясывая под аккомпанемент многочисленных инструментов бразильские самбы. Шествие возглавлял на этот раз не кто иной, как рекордсмен мира, обладатель двух золотых медалей VII Панамериканских игр, чемпион Южной Америки, самый популярный спортсмен Бразилии Жоао Карлос де Оливейра.

Естественно, что после рекорда Оливейры корреспонденты ряда советских и зарубежных газет обратились ко мне с просьбой прокомментировать прыжок бразильского спортсмена и перспективы борьбы на Олимпийских играх. Я ответил, что достижение Жоао Карлоса де Оливейры, несомненно, выдающееся событие в мире спорта, и в то же время сказал, что условия Мехико все-таки отличаются от условий равнинных стадионов, где состоится большинство международных соревнований. Сказал также, что ожидаю в Монреале борьбу на уровне 17,50 – 17,60 и постараюсь быть готовым к дуэли с Оливейрой. В том же интервью я высказал пожелание о встрече сильнейших прыгунов мира в Мехико, где мы сообща могли бы попробовать улучшить мировой рекорд. В заключение сказал, что был бы рад встрече с моим преемником на посту рекордсмена мира.

По правде говоря, я не рассчитывал на личное знакомство с Жоао до Олимпийских игр в Монреале, зная, что представители южноамериканского спорта, за исключением кубинцев и мексиканцев, бывают редкими гостями на стадионах Старого Света. Но, к моему удивлению, такая возможность мне представилась довольно скоро – зимой 1976 года на очередном чемпионате Европы по легкой атлетике в закрытых помещениях. Эта интересная встреча была подробно описана в журнале «Легкая атлетика» Витольдом Анатольевичем Креером:

«21 февраля 1976 года в мюнхенском «Олимпиахалле» оказалось четыре рекордсмена мира в тройном прыжке: трое на трибунах, четвертый в секторе. Те, что на трибунах, не спускали глаз с Виктора Санеева, даже когда он сидел или ходил между попытками. А Санеев изредка бросал взгляд на трибуны, где в одиннадцатом ряду сидел Жоао Карлос Оливейра, в десятом – герой Римской и Токийской олимпиад Юзеф Шмидт, в пятнадцатом – Нельсон Пруденсио.

Сейчас Шмидт – зритель. Отгороженный от прыгунов рядами кресел, он смотрит на сектор, только когда прыгает Санеев, часто обращается к своему коллеге Ришарду Мальхерчику, тоже прыгуну тройным (16,53 в 1961 г.). Создается впечатление, что Шмидту все заранее известно и поэтому довольно скучно. Прошло пятнадцать лет после его рекорда 17,03 и пять лет после прощального прыжка в 37 лет на 16,25. Седой, ничуть не прибавивший к своему «боевому» весу, Шмидт еще только хочет стать тренером и пока весь в воспоминаниях и скептических сравнениях: «Если бы тартан, спецобувь и не мое предубеждение против штанги... Тартан прибавляет 20 – 30 см, обувь – еще 5 – 10 см, а сила не дает сгибаться ногам. И хоть я знал, что надо быть сильнее, мне хотелось доказать, что можно далеко прыгать и без штанги».

А в секторе спокойно и уверенно господствует Санеев: 16,86; 16,94; 17,05; 17,10.

Оливейра невозмутимо записывает все его попытки и лишь однажды отрывается, чтобы показать тренеру, как далеки у Санеева «скачок» и «шаг». И даже 17,10 Санеева не изменяют выражения его лица – спокойного, серьезного, оценивающего. Парадный вид его светло-серого пиджака и белого свитера не вяжется с расклешенными джинсами. Коротко подстриженные волосы на изящной голове, широченные плечи, блестящий лак черного лица. Не такой уж высокий Карлос Оливейра – всего 186 см. К нему часто подходят с блокнотами, программками, и всем (всем!) Оливейра раздает автографы и каждому (каждому!) в ответ на «спасибо» говорит «спасибо». Глядишь на него и думаешь: за партой сидит ученик Оливейра, прилежно записывающий за учителем, что задано на завтра. Только это видимость, на самом деле всем остальным надо ломать голову, как прибавить только 1 см к тому, чего достиг Оливейра,– 17,89.

Рядом с ним его тренер Педро Толедо: черная бородка, пронзительные, все понимающие глаза, в руках несмолкающая кинокамера. Только и успевает менять катушки. Толедо словно выполняет приказ: «Пленок не жалеть». А позже он скажет: «У нас говорят, что мне повезло с Оливейрой, и не больше». А в моей памяти мелькают кадры кинохроники: Оливейра в родном Сан-Пауло! Запруженные народом улицы, эскорт мотоциклистов, в открытой машине с поднятыми руками Карлос Оливейра и Педро Толедо.

На трибунах «Олимпиахалле» еще 28 бразильцев, которые уехали от изнурительного лета в Дортмунд, чтобы готовиться к Монреалю. Среди них Нельсон Пруденсио. Он готовится к третьей олимпиаде – на двух у него «серебро» и «бронза».

Соревнования закончились... Победил Санеев. Нас знакомят с Оливейрой и Толедо. С ходу спрашиваем Оливейру: «Понравились ли прыжки Санеева?» «Да, – отвечает Оливейра, – только разбегаюсь я быстрее. А надо еще лучше... Вот когда пробегу 100 м за 10,2, смогу считать себя быстрым. На кинограммах Санеев другой – такой мощный и прыжки высоченные. Еще я не знаю, как помогать руками отталкиванию, а Санеев знает. Санеев – прима! Я многому хочу у него учиться. И я люблю его, как старшего брата».

– А разве младший брат не хочет победить старшего? – смеемся мы. Жоао Карлос хохочет. Вот здесь наконец проглядывает настоящий Оливейра, которому надоело представляться примерным учеником. Он долго не может успокоиться и все повторяет: «Младший... старший брат».

А пока разговор, полный взаимных поклонов и приветствий, петляет. Часто задаем вопросы Оливейре, но так же часто на них успевает ответить Педро Толедо. Наконец настает время главного вопроса: «Сколько надо прыгать в Монреале, чтобы победить?» Еще раньше я процитировал Санеева в нашем журнале: «Достаточно 17,50, и я готов к борьбе». Оливейра после рекордного прыжка сказал, что улучшит этот рекорд в Монреале, рассчитывая на олимпийское золото.

В разговор вступает Педро Толедо: «В Монреале 17 м одолеют два бразильца, два русских, два американца, один африканец и еще один европеец. Всего восемь!» В разговор вступил я: «За 17 метров прыгнут только пятеро. Если их будет восемь, то Педро Толедо получит от меня восемь бутылок шампанского. Если я окажусь прав, в 1977 году Оливейра приедет в Москву на Мемориал братьев Знаменских».

Мы согласны, – пожимают мне руку Толедо и Оливейра. Идем дальше: «Где сильнее Оливейра – в длине или в тройном?»

– Больше люблю тройной, задумчиво сказал Оливейра. – Три года назад, когда осваивал тройной, болела спина, но все равно не бросил. И тренер не дал этого сделать – половина из семнадцати восьмидесяти девяти принадлежит Педро Толедо. И уточняет: – Даже больше – восемь сорок пять. И я бы хотел так прыгнуть в длину. Но в Монреале буду выступать только в тройном...

– Сила Оливейры, – это уже Толедо, – возрастает пропорционально числу зрителей. В Рио-де-Жанейро было десять тысяч и в итоге – шестнадцать семьдесят четыре и восемь двадцать. В Мехико сорок тысяч и... семнадцать восемьдесят девять. В Монреале будет 100 тысяч и...

Здесь начинается долгий перевод с португальского на немецкий, с немецкого на сербохорватский и лишь затем на русский, чтобы услышать непереводимое выражение, оставленное нам Джеком Лондоном, вмещающее в себя и волю, и концентрацию, и «багровую ярость». Получается что-то близкое нашему «разбудить в себе зверя». Вот что-то похожее вселяется в Оливейру, когда уйма народу и Карлос хочет победить на виду у всех, так объясняет его тренер. И лишь раза три за весь вечер удается вставить словечко Оливейре.

В конце ужина Педро Толедо нам преподнес сюрприз. Нашелся проектор, и вот на гостиничной стене к планке несется Оливейра. Как бы мимоходом проскочив «скачок» и «шаг», Карлос вытягивается в струнку в «прыжке». Вот он на коленях, целует землю, потом завороженно смотрит на табло, выталкивающее из себя по одной цифре 17,89. Прокручиваем еще раз, два, три, пять, десять этот прыжок туда и обратно... Теперь отвечать нам: «Как вам нравятся прыжки Оливейры?»

На кинограммах трудно различить прыжки на шестнадцать и семнадцать метров. Но импонируют разбег и прыжок Оливейры, составляющие единое целое. А это и есть современное понимание техники тройного прыжка... Раскладка шесть двадцать плюс пять двадцать плюс шесть сорок девять могла бы быть и иной... Разбег у Оливейры, без сомнения, создает впечатление, что планка магнитом притягивает Карлоса, а отталкивания добавляют прыжку скорость...

Уже полночь... Прощаемся.

Осталось впечатление, что у Оливейры пока нет авторитетов, а у Толедо есть только 17,89 как пример для подражания. И еще. Пока все у Оливейры идет вверх и вверх. Что же, знакомство состоялось. Остается дожить до Олимпиады, ничего не растерять. А там будут три попытки. А затем еще три попытки в финале...»

Ситуация, которая складывалась в олимпийском году, во многом напоминала год Мюнхенских игр. Так же как и четыре года назад, я ходил в экс-рекордсменах. Но если тогда, в семьдесят первом, кубинец Педро Перес Дуэньяс превысил мой рекорд только на сантиметр, то сейчас я «отставал» от мирового рекорда Ж. Оливейры почти на полметра! В Мехико я выступал с Колей Дудкиным и Сашей Золотаревым, в Мюнхене – с Мишей Барибаном и Геннадием Бессоновым, а в Монреале у меня был новый напарник – чемпион страны Валентин Шевченко. Так же как и в 1972 году, мне не удалось довести до конца свое выступление на первенстве страны в Киеве. После первого же прыжка в квалификационном соревновании заболела стопа, и я решил не рисковать. Не могу сказать, что это улучшило мое настроение, но в глубине души утешал себя тем, что если подобные неурядицы не помешали мне победить в Мюнхене, то почему бы не выиграть при такой ситуации и в Монреале...

Кого я считал основными соперниками? Европейские прыгуны в олимпийском сезоне не блистали, хотя некоторые и имели результаты за 17 м. С большинством из них – с поляками М. Иоахимовским и Е. Бискупским, спортсменом из ФРГ В. Колмзее, румыном Корбу и чехословаком И. Вычихло – я встречался. Откровенно говоря, после довольно легкой победы на чемпионате Европы 1974 года в Риме я не ожидал от них неожиданностей. Меня больше беспокоили результаты американских спортсменов. Трое накануне Игр прыгнули за 17 м. Я знал, что эти результаты показаны при попутном ветре, но в то же время прекрасно представлял себе силу негритянских атлетов. Большинство из них не в ладах с техникой (правда, этот недостаток они постепенно исправляют, прыгая с каждым годом все грамотнее), но в одиночных попытках каждый из них способен на высокий результат. А кто может сказать заранее, где преподнесут они свой сюрприз!

Главным соперником считал бразильца Жоао Оливейра. Меня не сбивали с толку ни разговоры о его травме, ни слухи о том, что он вообще не будет выступать на Олимпиаде. Ни на секунду не допускал я расслабляющей мысли об отсутствии грозного соперника. Не висел надо мной дамоклов меч мирового рекорда Жоао – 17,89. Я не думал, что такой результат можно показать на Олимпиаде в Монреале, и готовился к напряженной борьбе на уровне 17,40-17,60.

К сожалению, вот уже не первый год мне приходилось сражаться в одиночку. Незадолго до отъезда в Монреаль в команду был включен Валентин Шевченко, сильный, опытный атлет, давно участвующий в серьезных состязаниях. По своим результатам он мог рассчитывать на выход в финальную часть соревнований. Но, на мой взгляд, Валентин порой не всегда мог владеть собой в секторе. Движения его теряли точность, координацию, и он не использовал до конца своих возможностей. А что будет на олимпиаде, когда кипят страсти?

За себя не боялся. Знал, что на Олимпиаде сделаю все, на что способен. За долгие годы тренировок и состязаний научился не только довольно точно оценивать свое состояние, но и подводить себя к боевой готовности к главным соревнованиям. Правда, в олимпийском сезоне стартов было маловато, но ведь и мне уже не двадцать лет!

Незадолго до отъезда в Монреаль наша команда встречалась в матче с французами. В Париже многие наши спортсмены показали хорошие результаты. А я прыгал очень осторожно: проверял, как нога. И решил не выкладываться: до Олимпиады оставалось мало времени.

В Канаде мы тренировались и жили неподалеку от города Квебек. Условия там были хорошие, но одно меня угнетало – в комнате я жил один. Казалось бы, одиночество перед такими ответственными и сложными состязаниями, как Олимпиада, должно помочь настроиться на борьбу. Но на самом деле, это было не так. Оставаясь один, я начинал думать о соревнованиях, представлять себе всевозможные их варианты и, наконец, чувствовал, что таким образом могу «отсоревноваться» еще до выхода на старт. Не отвлекали от этих мыслей ни книги, ни музыка. Становилось тоскливо, и я шел к товарищам – Николаю Авилову, Сергею Сенюкову поговорить, развеяться. Но и эти встречи не помогали. И тогда я решил, что пора окунуться в полную эмоций атмосферу Олимпийской деревни.

Креер начал было возражать против такого решения: большинство атлетов нашей команды должны были появиться в Монреале за два-три дня до старта, чтобы не тратить нервную энергию понапрасну. Но здесь я проявил твердость: ведь прыгать-то все-таки мне! И уехал в Монреаль Провел там несколько легких тренировок, и конечно, присутствие тренера на них не было обязательным. Я делал только разминки, прыгал с небольших разбегов, короче говоря, настраивался на олимпийское выступление, как пианист настраивается на ответственный концерт. Он не исполняет все произведение, а играет лишь отдельные его части, трудные пассажи.

Я не боялся на олимпийских тренировках взглядов зрителей. Наоборот! Для своих противников, которые в первый раз выступали на Олимпиаде, я сам являлся объектом возбуждения. В этом и заключалось мое психологическое преимущество. Однако нужно было бы попробовать себя и в прыжках с больших разбегов, как это было в Мехико и Мюнхене, где Играм предшествовали предолимпийские старты. Но здесь, в Монреале, я балансировал на тонкой, как лезвие бритвы, грани между желанием попробовать хотя бы один раз прыгнуть в полную силу и страхом снова почувствовать резкую боль в ноге.

После трех-четырех тренировок у меня появилось уже знакомое по прежним Олимпиадам ощущение – жажда состязаний, жажда борьбы. Появлению этого ощущения способствовало буквально все: в Олимпийской деревне тонизирует даже встреча с будущими соперниками. Сижу в столовой и вижу по лицам незнакомых мне спортсменов, кто готов к борьбе, а кто уже мысленно «отсоревновался». Я, вообще, любил в эти дни больше наблюдать на прогулках, совместных тренировках, чем показывать себя. Тут важна любая мелочь. Видишь, как нервничает соперник, как он волнуется при встречах с тобой, и это тебя приподнимает над ним: ведь я-то спокоен, значит, я сильнее! Набор вот таких положительных эмоций даже в ситуациях, казалось бы далеких от соревновании – в столовой, в интернациональном клубе – это и есть подзарядка своего аккумулятора.

Итак, через несколько дней я почувствовал себя созревшим для борьбы с Оливейрой (хотя я специально искал встречи с ним, но увидеться нам не удалось). До меня доносились слухи, что Оливейра не в форме, говорили, что мне удастся его обыграть, но всем этим слухам я верил только на те 50%, которые меня устраивали. Почувствовав, что я уже готов к состязанию, понял, что нужно на несколько дней уехать из деревни на дачу, которая была в распоряжении советской делегации и находилась в 60 км от Монреаля. Там можно было погулять на природе, половить рыбу. Наши ребята приносили ее прямо ведрами, а мне, к сожалению, не попалась ни одна рыбешка. Но я и это сумел обратить себе на пользу: убеждал, что раз не повезло в рыбной ловле, то обязательно повезет на состязаниях. Вот из таких мелочей и складывается олимпийское настроение!

В Монреаль я вернулся только накануне «квалификации». И тут, как на грех, попал в одну комнату с метателями. А они ночью храпят, как будто в клетке с тиграми спишь! Конечно, не выспался и про себя решил, что если «квалификация» пройдет нормально, то в эту комнату я больше не вернусь.

На «квалификации» я впервые увидел своего соперника. Оливейра был очень хорош. Но уже потом, проанализировав его готовность, я понял, какую он допустил ошибку, выступая на Олимпиаде в двух видах – в прыжках в длину и тройным. Программа была составлена таким образом, что ему пришлось после «квалификации» в тройном вечером выступать в основных состязаниях по прыжкам в длину. Конечно, это отняло у него много сил и нервов и перед тройным он подустал.

Для меня «квалификация» прошла легко. В первой попытке при легком попутном ветре я прыгнул на 16,77. Оливейра показался мне чрезмерно возбужденным, но он тоже легко прыгнул за 16,80, что само по себе говорило о серьезности его намерений. Валя Шевченко норматива не выполнил...

Еще с одним из старых соперников я встретился на состязаниях. В Монреале выступал и Нельсон Пруденсио. Прыгал он неудачно, «квалификацию» не выполнил. В память о последней встрече подарил мне красивый брелок и пожелал победы. Интересная деталь – он желал победы мне, многолетнему сопернику, а не своему соотечественнику Оливейре! Видно, верх в нем взяли воспоминания о мексиканской и мюнхенской баталиях, где он был призером. Нельсон считал себя атлетом нашего поколения и желал успеха своему ровеснику.

Он так и сказал на прощание: «Я в тебя верю!» Это тоже было для меня очень большой поддержкой.

И вот день решающего сражения. Снова получаю от Креера карточку с надписью. Оба понимаем, что теперь это не более чем привычный ритуал. Никакая памятка не спасет меня, если я не в силах буду сам справиться с волнением и забуду, что нужно делать. Но я беру эту памятку как талисман, который был со мной в Мехико и Мюнхене. Да и тренеру так будет спокойнее.

Выйдя в сектор, я понял, что публика против меня – на трибунах в основном американцы, болеющие за своих прыгунов. Все так же, как в Мехико и Мюнхене. Вот только соперники новые. Из «мексиканцев» остался я один, а из мюнхенского финала – только Корбу. План таков: с первой попытки постараться выйти в лидеры, а затем немедленно «отвечать» на каждую попытку соперников. Я знал, что от американцев можно ждать сюрприза в любом прыжке. И с Оливейры нельзя спускать глаз: в прыжках в длину он занял четвертое место и сейчас думает только о медали в тройном. Но недаром говорят: гладко было на бумаге.

Первая попытка мне удалась. Чувствую, прыжок в районе 17,50, и вдруг – красный флаг. Заступ. Подхожу к судье, прошу показать отметку на пластилине. Отказывается и флагом показывает, чтобы я шел к скамье для участников. «Спокойнее, – говорю я себе, – не заводись, есть еще пять попыток». В том, что попаду в финал, я не сомневался. Но нужно было как-то оградить себя от таких случайностей. Попросил присутствующего в секторе представителя ИААФ (Международной любительской легкоатлетической федерации) внимательно проконтролировать мой разбег. За мной прыгает кубинец Перес. Теперь он стал старше, опытнее и сразу сделал заявку на медаль – 16,81. Следом прыгают американцы, и рев после их прыжков стоял такой, как будто летят за 17 м. А прыжки всего на 16,60.

Во втором прыжке занял вторую строчку, но тут же американец Джеймс Баттс отодвинул меня на третье место. Я не волновался: никто не сумел прыгнуть за 17 м и вся борьба впереди. У Оливейры прыжки не получались: в первой попытке – заступ, во второй – 16,15.

В третьей попытке я прыгнул на 17,06. Оглядываюсь на Оливейру. Вижу, у него глаза потухли. Устал он после прыжков в длину и сегодня не соперник. А кто же? Теперь все внимание на американца Баттса. В ходе состязаний такая переориентировка очень трудна. Только подумал об этом, как Оливейра сумел справиться с волнением и вышел на второе место. Жаль, что я в четвертой попытке заступил буквально миллиметр,– прыжок получился далеким. И тут же Джеймс Баттс прыгнул на 17,18. Я думал, что стадион рухнет от рева. Но мне это было только на руку: разозлился и сумел ответить хорошим прыжком. Выхожу из ямы – тишина. Я даже испугался, может быть заступил? Нет, вижу судья держит белый флаг, значит, прыжок засчитан. Результат на табло – 17,29, а на трибунах – ноль эмоций! Как отличались эти зрители от темпераментных, но доброжелательных мексиканских, от квалифицированных, дотошных, но все-таки объективных мюнхенских любителей легкой атлетики. Забегая вперед, скажу, что не завидую тем, кто будет соперником американских атлетов на Играх в Лос-Анджелесе. Бороться придется не только с конкурентами...

Я не думал, что решил исход борьбы этим прыжком. И готовился к последней попытке. Отнес разбег на полступни и бежал вовсю, но уже на последних шагах почувствовал – заступаю. Вот уж не думал, что в конце состязаний у меня останется столько сил. А так хотелось улучшить свой олимпийский рекорд, который был установлен еще в Мехико. Но ничего не поделаешь: так и не состоялся прыжок, который – я в этом убежден – был бы самым дальним из моих прыжков.