Текст книги "Короткое детство"

Автор книги: Виктор Курочкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Глава VII. Пир во время голодной зимы. Сорока вещает. К чему приводит неосторожность и зазнайство. Миха заселяется на чердаке Стёпиного дома

Шора – это крытый ток, проще – крыша на столбах, а ещё проще – огромный сарай без стен.

В шору свозили с полей рожь, пшеницу, овёс, горох, гречиху, лён. А потом всё это здесь обмолачивали… После обмолота оставались вороха мякины. И зимой шора превращалась в дармовую общественную столовую для птиц. Какие на этих ворохах мякины закатывались пиры и обеды!

Хозяевами шоры считались голуби. Зимой со всей деревни слетались воробьи, здесь день-деньской околачивались болтливые сороки, из леса прилетали клесты с рябчиками. В соломе во множестве водились серые мышки и даже крысы.

Первой заметила Миху сорока. Она сидела на крыше и вертелась, как заводная игрушка.

– Тра-ра-ра, тра-ра! – заверещала сорока.

Птицы в столовом насторожились.

– Чив-чив-чи! Чив-чив-чи! – в смятении закричали воробьи и захлопали крыльями. И только молодой воробышек, не обращая внимания на сороку, весело прыгал и задорно чирикал. Чёрной бомбой ворвался в столовую Миха. Воробьи брызнули во все стороны. Голуби с громким хлопаньем взлетели под крышу и уселись на перекладину. Молодой воробей, еле вырвавшись из лап кота, примостился на жёрдочку, посмотрел на свой хвост, в котором осталось два пера, и жалобно чирикнул.

– Тра-ра-ра, тра-ра! – не переводя дыхания, сыпала сорока, что, видимо, означало: «Я говорила вам, я говорила. Вы не слушали, вы не слушали».

Миха покосился на неё жёлтым глазом, злобно фыркнул, обошёл шору, обнюхал мякинные вороха, вдруг незаметно юркнул под веялку и там притаился.

Наступило молчание. Первой нарушила тишину, конечно, сорока. Она задёргалась как на пружине и принялась трещать: «Тра… Тра… Трррр» – «Спрятался, спрятался, спрятался».

Птицы и без неё опасливо косились на веялку.

Михины повадки великолепно знала и серая куропатка. Минувшей весной он разорил у неё гнездо с птенцами. Кормилась куропатка в лесу, а ночевать летала в деревню к овинам. Она должна была с рассветом улететь в лес. Но по каким-то неизвестным причинам задержалась.

Миха лежал с закрытыми глазами, как мёртвый, даже не шевелил хвостом.

Воробьи осмелели, спустились на землю и принялись перетряхивать мякину.

Голуби, видя, что воробьи безнаказанно ворошат мякину, которую они считали своей личной собственностью, возмущённо заворковали и, забыв про опасность, слетели на землю, оттеснили Воробьёв от пшеничной мякины, принялись в глубоком молчании работать клювом и лапами. Они даже не обращали внимания на веялку, под которой притаился Миха. Или они поверили, что Миха сдох, или просто забыли про кота. Смелее всех был голубь-почтарь.

Миха следил за ним одним глазом. Когда почтарь приблизился к веялке, кот сжался, как пружина, и вдруг стрелой метнулся на почтаря. Посыпались перья, и почтарь с перекушенным крылом забегал вокруг веялки. Миха опять бросился на голубя. Почтарю с трудом удалось взлететь на веялку. Миха за ним. Положение у почтаря было безвыходное. Собрав последние силы, он попытался взлететь под крышу на перекладину. Но сил у него хватило только долететь до столба. Почтарь вцепился в столб, прижался грудью. Сидел он не слишком высоко, но и не так низко. Кот Миха злобно ревел и драл когтями столб.

Птицы метались от страха. Одна только ворона как будто с интересом ждала, чем же кончится эта трагедия. Кончилась она очень печально. Сил у почтаря не хватило, и он упал прямо в лапы коту. Миха перекусил почтарю шейку. Птицы в ужасе разлетелись…

Шора опустела. Осталась одна лишь ворона. Она мечтала после Михи поживиться остатками голубя. Но она напрасно мечтала. Миха съел голубя вместе с костями и начисто вылизал землю, где была кровь.

Потом Миха зарылся в солому и проспал до вечера. Вокруг него пищали и перетряхивали солому мыши. Но коту было лень даже пошевелить лапой. Он был сыт по горло.

Когда стемнело, Миха пошёл домой. Бабка Люба забаррикадировалась наглухо. Окно завесила старым половиком, а дыру в подпол забила доской. Миха долго ходил вокруг дома, возмущённо кричал и драл когтями дверь. Доброе бабкино сердце на этот раз не дрогнуло.

Миха побежал в соседний дом, где жил Стёпка Коршаткин. Там ему без труда удалось проникнуть в хлев, из хлева в сени, а из сеней на чердак.

На чердаке Миха улёгся на тёплый боров дымохода и блаженно вытянул лапы.

Утром Миха обошёл куриные гнёзда и, не найдя в них яиц, придушил молоденькую курочку. Затащив её в подполье, половину съел сразу, а остатки вечером.

Вторую ночь он тоже ночевал на чердаке на тёплом борове и был очень доволен собой и своими успехами, да и вообще жизнью в деревне…

Глава VIII. Встреча с ленинградцами. Стёпка ищет жилетку. Ходячий череп. Стёпка берёт уроки бокса. Митька выменивает на картошку новые галоши, а Стёпка – дорогую скрипку

Станция Веригино маленькая и захудалая. Однако ребятам из деревни Ромашки она показалась городом.

Железнодорожные пути были тесно заставлены эшелонами и товарными поездами. Около вагонов толкались женщины, бегали ребятишки, ходили солдаты.

Крошечный вокзал был набит людьми, как бочка селёдками. Когда ребята открыли дверь, то в нос ударил такой тяжёлый дух, что их чуть не стошнило.

На вокзальной площади, изрытой грязным снегом, народу тьма-тьмущая. У дощатого барака с вывеской «Пункт питания эвакуированных» длинный хвост очереди. Митька посмотрел на эвакуированных ленинградцев, и ему стало жутко. Таких страшных людей он и во сне не видывал. Все женщины походили на бабку Любу, девочки – на маленьких старушек, мальчики – на старичков. Ноги они переставляли медленно, осторожно и качались, как будто дул сильный ветер. Хотя ветра не было и падал лёгкий снежок.

На площади, как на базаре, вовсю шла торговля. Эвакуированные меняли на картошку костюмы, рубахи, шапки, сапоги, посуду и даже игрушки.

Тётка Груня, поставив между ног мешок с картошкой и ведро с огурцами, распевала:

– Картошка, картошка, рассыпчатая! Огурцы солёные! Лук репчатый!..

К ней подошла женщина, худущая, как удилище, и вынула из сумки шёлковую рубаху.

Тётка Груня схватила рубашку и сунула в мешок, а женщине дала три картофелины.

– И не стыдно вам? – сказала женщина.

Тётка Груня сунула ей огурец.

– За такую рубашку три картофелины с огурцом! – ужаснулся Стёпка. – Ну и грабиловка!

Лилька Махонина торговала яблоками. Яблоки шли нарасхват. Лилька, не торгуясь, брала всё: и бусы, и платки, и какие-то тряпки. За два яблока ей дали меховую шапочку. Лилька тут же напялила обнову на свою голову и сияла от радости.

– Я не знал, что Лилька такая крохоборка, – сказал Стёпка и плюнул.

Ребята ходили по базару. У Стёпки за спиной болтался вещевой мешок с картошкой. Митька таскал картошку в сумке. Галош было много, но все они не подходили к Митькиным валенкам Стёпке за картошку предлагали новое бобриковое пальто, хромовые сапоги и прочие дорогие вещи. Стёпка от всего отказывался. Он искал жилетку. Один эвакуированный ленинградец умолял Стёпку купить новый костюм.

– Это же бостон, молодой человек. Ему сносу не будет. Поймите, он в сто раз дороже жилетки, – уверял ленинградец.

– Мне нужна жилетка, – стоял на своём Стёпка.

– Ну, пожалуйста, молодой человек, возьмите! Уважьте!

Стёпку ещё никто в жизни не называл молодым человеком. Он смущался и не знал, что делать. Если бы ленинградец ещё раз назвал его молодым человеком и умоляюще сказал «пожалуйста», Стёпка бросил бы ему свою картошку и сбежал от стыда. Но в это время подошла какая-то колхозница и стала торговать бостоновый костюм.

Наконец Митьке повезло. Галоши с красной подкладкой и блестящими носами как раз подошли к его валенкам. Обрадованный Митька высыпал из сумки в подол старухи всю свою картошку. Старуха от такой щедрости опешила и не знала, что ей делать: то ли радоваться, то ли плакать.

Под вторым номером в записке матери стояли пелёнки для Нюшки. Митька побежал за картошкой. Она находилась в санях. И охранял её Пугай. Набив сумку картошкой, Митька вернулся на площадь и выменял столько пелёнок, словно Нюшка собиралась качаться в люльке двадцать лет.

Теперь надо было достать бумагу. И Митька опять побежал за картошкой. Однако на базаре бумаги не было, и ребята отправились за ней к эшелону. Стёпка всё ещё не терял надежды выменять жилетку.

На станции у вагонов торговля шла куда шибче, чем на вокзальной площади. То, что увидели здесь ребята, вряд ли забудут. Такое забыть невозможно. Здесь ленинградцы были ещё страшнее… Остроносые, с провалившимися глазами и такие усталые, как будто целый год не спали. Улыбаться люди совсем разучились, говорили так медленно и тягуче, словно их действительно тянули за язык. Ходили, как в потёмках: ноги ставили неуверенно, словно боялись оступиться и провалиться в яму.

Митька дёрнул Стёпку за рукав.

– Стёп, глянь, череп стоит.

Около вагона стоял длинный, тощий, как шест, человек. На верху шеста торчал череп, обтянутый жёлтой кожей. У шеста были руки. В одной он держал чёрный футляр. Череп заметил уставившихся на него ребят, поманил согнутым пальцем.

Стёпка с Митькой переглянулись, помялись с ноги на ногу и подошли.

– Что у вас? – спросил Череп и ткнул пальцем в Стёпкин рюкзак.

– Картошка.

– Что вам надо?

– Нам? – Стёпка замялся. – Жилетку.

– А вам? – и Череп строго посмотрел на Митьку.

– Бумагу, – испуганно ответил Митька.

Череп вдохнул и выдохнул воздух.

– Бумаги у меня нет и жилетки нет. А есть у меня, мальчики, вот что, – Череп раскрыл футляр и показал скрипку.

Приставив скрипку к плечу, он провёл по струнам смычком. Скрипка тоненько и жалобно пропела: «и-и-и-ой!»

– Нравится? – спросил Череп.

Стёпка кивнул головой. Череп улыбнулся. От этой улыбки у Митьки задрожали губы.

– Ты, мальчик, дашь мне картошку, а я тебе скрипку. Договорились?

– Ага, – и Стёпка протянул Черепу рюкзак с картошкой.

Череп положил скрипку в футляр, закрыл на застёжки и передал Стёпке.

– Береги. Если я останусь жив – приеду к тебе и заберу скрипку. А если умру, то она навсегда останется у тебя. Запомни, мальчик, – это очень хорошая скрипка и очень дорогая. А теперь ты мне скажи свой адрес. Где ты живёшь? – Череп вытащил коричневую книжицу и ручку-самописку.

Стёпка сообщил свой адрес: то есть деревню, область и район.

Череп взял Стёпкин рюкзак с картошкой, пошёл к вагону. Шёл он так тихо и осторожно, словно боялся, что ноги вот-вот отвалятся. Сам он забраться в вагон не смог. Его подхватили за руки и втащили.

Стёпка ничего не понимал. Он вертел в руках футляр и удивлённо пожимал плечами.

– Коршун, дай я подержу немного? – попросил Митька.

– На, подержи, только не ставь на снег, – предупредил Стёпка.

Митька подержал футляр, погладил его и со словами «ну и повезло же тебе» отдал Стёпке.

Неподалёку от них стояли два маленьких человечка в одинаковых пальтишках и одинаковых шапках с завязанными ушами.

– Карлики! – воскликнул Митька.

Стёпка сдвинул шапку со лба на затылок.

– Ух ты!

– Давай поговорим с ними, – предложил Митька.

Ребята подошли к человечкам, переглянулись и хихикнули.

– Вы карлики? – спросил Митька.

– Мы не карлики, а дистрофики, – обиженно ответил звонкий мальчишеский голос. – Мне тринадцать, а сестре Ирке – четырнадцать.

Ирка обиделась:

– Не ври, Генка. Четырнадцать с половиной.

– А почему же вы такие старые? – спросил Стёпка.

– От голода, – ответил Генка.

– Посидел бы ты в блокаде, не такой бы был, – добавила Ирка.

– Вы и сейчас жрать… – Митька запнулся и покраснел, – есть хотите?

– Да ещё как! – вскрикнул Генка.

– А вас разве не кормят? – спросил Стёпка.

Генка возмутился.

– Кто тебе сказал, что не кормят?

Ирка вздохнула.

– Доро́гой хорошо кормят.

– А почему же вы голодные?

– Потому что мы дистрофики. А дистрофиков сколько ни корми – всё равно жрать хочется.

– Почему? – изумился Стёпка.

Генка презрительно усмехнулся.

– Потому что ты дубина деревенская и ничего не понимаешь.

Стёпка поставил на снег футляр и сжал кулаки.

– Ты чего обзываешься. Хочешь, чтоб я тебе врезал?

– А ты попробуй, – вызывающе сказал Генка и принял стоику боксёра.

Между ними встала Ирка.

– Не задевай его, – сказала она Стёпке. – Генка все приёмы знает. Он во Дворце пионеров в боксёрской секции занимался.

– Ври-и-и! – протянул Стёпка и с уважением посмотрел на Генку.

– А чего врать. Давай попробуем. По-дружески. Беи меня. Я буду только защищаться.

Стёпка посмотрел на Митьку и засмеялся.

– Дай ему, Локотков.

Митька отказался. Он дрался, только когда на него нападали. А драться так, нарочно, ни за что ни про что, он не любил.

Генка стоял в прежней позе, прикрывая лицо кулаками. Стёпка слегка ударил и попал Геньке в выставленную ладонь.

– Ещё! – крикнул Генка.

Стёпка напал и опять попал в руку.

– Давай, давай, – подбадривал Генка.

Стёпка «давал», но как он ни старался попасть Генке в лоб или в ухо, у него ничего не получалось.

– Ушёл в глухую защиту! – кричал Генка, когда Стёпка замахал руками, как мельница. Неожиданно Генка упал.

– Ну, вот видишь, – с гордостью сказал Стёпка и помог Генке подняться.

– Это не удар, а толчок. И упал он потому, что ослаб от голода, – пояснила Ирка.

Генка усмехнулся.

– Если б я захотел, то изуродовал бы тебя, как бог черепаху. Но мне не позволяет боксёрская этика. Понятно?

– Понятно, – сказал Стёпка, хотя совершенно не понимал, что такое «боксёрская этика».

– У тебя всё было открыто: и челюсть и корпус. В общем, в боксе ты, парень, не тянешь, – решительно заключил Генка.

Коршун не обиделся. Он и сам видел, что Генка настоящий боксёр и если б не ослаб от голода, то Стёпке бы досталось немало.

Митька бочком подвинулся к Ирке и тронул её за рукав.

– А этот тоже с вами в одном вагоне едет?

Ирка удивлённо посмотрела на Митьку.

– Ну, этот, который променял скрипку. Дяденька Череп.

Ирка гневно сдвинула брови.

– Он не череп, он музыкант. В Ленинграде в театрах концерты давал. А ты, мальчик, умеешь играть на скрипке? – спросила она Стёпку.

– Ничего он не умеет, – сказал Митька.

– Зачем же тебе скрипка?

– Так, – Стёпка помахал футляром, посмотрел на небо, потом на свои ноги и буркнул: – Он сам её отдал.

Ирка вздохнула и покачала головой.

– Он съест вашу картошку, а потом умрёт.

– Почему умрёт? – прошептал Митька.

– Так… Возьмёт да и умрёт. А чего ему делать без скрипки?

– У нас полвагона поумирало дорогой. Мама тоже умерла, – сказал Генка.

Митьку от макушки до пят прохватил озноб. Он посмотрел на Стёпку. Тот, опустив голову, ковырял носком валенка снег.

– Как же вы теперь без мамки жить будете? – спросил Митька.

– Приедем на большую станцию, и нас сдадут в детдом, – ответила Ирка.

– Небось не хочется в детдом?

Ирка подняла глаза на Митьку.

– А куда ж нам теперь? Мы остались круглыми сиротами. Мама умерла, папу убили. А в детдоме нас будут кормить, одевать, учить и… – Ирка всхлипнула и смахнула с ресниц слезину.

Генка подошёл к сестре, положил ей на плечо руку.

– Ничего, Ируха, выживем. Я в детдоме отъемся и на фронт рвану.

– А я? – испуганно спросила Ирка.

– А ты пойдёшь в госпиталь, за ранеными ухаживать. Мы все свои силы должны отдать для победы! – заявил Генка и погрозил кулаком.

Митьке стало стыдно и за себя и за Стёпку. Он с ненавистью посмотрел на сумку с картошкой. Он готов был в эту минуту растоптать её ногами, но тут он вспомнил, что Ирка с Генкой голодные.

– Возьмите мою картошку.

Генка взял сумку, подержал её и протянул Митьке.

– Нам нечего менять. Всё уже променяли.

– Бери, бери, мне ничего не надо. Мамка хотела, чтобы я бумаги выменял. Плевать на бумагу. Что, мы без бумаги не проживём?

– А у нас есть бумага, – хвастливо заявила Ирка. – В вагоне, в жёлтом чемодане. Вот таких пять тетрадок. – И она пальцами показала, какие толстые тетради лежат у неё в чемодане.

– Точно, – заверил Генка, – пошли к нам в вагон?

– А можно?

– Конечно, можно!

Товарный вагон, в котором ехали эвакуированные, был переделан в теплушку. С двух сторон стояли двухэтажные нары. Посредине – круглая железная печка. Вокруг печи, вытянув руки, сидели исхудавшие пассажиры. Дяденька Череп пёк картошку.

С правой стороны на нижнем этаже нар лежала старуха и что-то бормотала.

– Что это она? – спросил Митька Генку.

– Умирает.

– Ври-и-и!

Генка небрежно махнул рукой.

– Точно! Как только человек забормотал, значит, ему крышка.

У Митьки от страха шапка поднялась на волосах.

– Она помрёт?!

– Факт. Двух дней не протянет, – Генка посмотрел на бабку и, вздохнув, добавил: – Наша мама тоже бормотала.

На втором этаже нар с краю лежало два чемодана: жёлтый и чёрный.

– Здесь наше место, – сказал Генка. – Когда в вагоне народу было битком, я спал на жёлтом чемодане, а Ирка на чёрном.

Стёпка усмехнулся.

– Куда же ты ноги девал?

– Очень просто. Подтянешь колени к подбородку и храпишь за милую душу. Конечно, не совсем удобно. А теперь ехать благодать. Спи хоть целый день, никто слова не скажет. А раньше по очереди спали.

Митька с недоверием посмотрел на Генку.

– Сколько же вы едете?

– Третью неделю, – и Генка показал на жёлтый чемодан. – Волоките на пол. Мне не стащить. Отощал я, братцы, – с огорчением сказал он.

Чемодан стащили на пол. Ирка разыскала в кармане крохотный ключик, отомкнула замки и вынула из-под белья три толстых в клеёнчатых переплётах тетради.

– Мама ещё до войны припасла, – Ирка вздохнула и отдала их Митьке. – Пиши на здоровье.

– Это не мне, а матери, в правление. Она председатель колхоза.

Ирка достала ещё одну тетрадь.

– А это тебе. На память. Бери, бери. В детдоме бумаги, наверное, сколько хочешь.

– Спасибочка, – пробормотал Митька и засунул тетрадку за пазуху.

Стёпка опять затащил чемодан на нары. Поговорили ещё кое о чём и стали прощаться.

– Скоро поезд пойдёт? – спросил Стёпка.

– Как ему вздумается, так и пойдет, – ответил Генка.

– Мы не по графику следуем, – пояснила Ирка.

Стёпка кивнул головой. Хотя ему было совсем не понятно, как это – следовать по графику.

– А как вас звать-то? – вдруг вспомнила Ирка.

– Я – Стёпка Коршаткин, а он – Митька Локотков. Живём в деревне Ромашки.

– Какое красивое название, – сказала Ирка.

– А ты бы посмотрела, какая она на самом деле, – воскликнул Митька. – И озеро у нас огромадное: за день не обойдёшь. Рыбы там пропасть. Вот такие лещи. – Митька широко развёл руки и показал, какие у них водятся лещи.

Ребята, торопливо попрощавшись, выпрыгнули из вагона и побежали. От ужаса они не чувствовали под собой ног и неслись, как сумасшедшие. Пятнадцать минут, которые они пробыли в теплушке, показались им кошмарным сном, а сам вагон, где каждый день умирают люди – мертвецкой.

Но вдруг Стёпка остановился, присел на корточки и начал хохотать.

– Что это тебя схватывает? – с удивлением спросил Митька.

– Ты не знаешь, ты не знаешь? – кричал, заливаясь, Стёпка и хлопал себя по коленкам. – Я же надул музыканта!

– Как?

– Скрипку-то в вагоне оставил!

Митька тоже принялся хохотать. Насмеявшись вволю над скрипачом, ребята, взявшись за руки, пошли вдоль эшелона и наткнулись на тётку Груню с Лилькой. Они всё ещё торговали.

У тётки Груни на шее, словно огромные бусы, висела связка луку. Придирчиво рассматривая пиджак, она говорила:

– Старый пиджачок-то. Старый-престарый. Три луковицы дам.

Высокая бледная женщина всплеснула руками.

– Побойся ты бога!

– Ещё четыре картофелины дам. Беру только из милости. Пиджак-то мне всё равно носить некому, бог мужем обидел меня, – говорила тётка Груня, запихивая в мешок пиджак. У женщины из глаз посыпались слёзы.

– Что же это она делает, – ужаснулся Митька.

– Погоди, синерылая, я с тобой рассчитаюсь, – сквозь зубы процедил Стёпка.

– А я ей все огурцы летом на огороде нарочно вытопчу, – сказал Митька.

Лилька выторговывала платье чёрное в белый горошек. Платье она выменяла за четыре яблока.

– Гадина, – прошипел Стёпка и крикнул: – Лилька, подь сюда!

Лилька, подхватив корзинку с яблоками, подбежала.

– Ну, что?

Стёпка сжал кулак, поднёс к её носу.

– Понюхай, чем пахнет!

– Чего ты? Чего ты… Что я тебе сделала? – испуганно залепетала Лилька.

– За яблоко готова шкуру содрать. Они же от голода помирают. А ты пользуешься их горем.

Лилька посмотрела на Стёпку, хотела что-то сказать и, не сказав, потупилась.

– Крохоборка! – Стёпка плюнул, растёр валенком плевок и так дёрнул Митьку за руку, что тот чуть не упал. – Идём, а с ней мне и разговаривать не хочется.

Они пошли. Митька оглянулся. Лилька что-то говорила тётке Груне и размахивала руками. Тётка Груня тоже стала что-то говорить и тоже размахивать руками.