Текст книги "Короткое детство"

Автор книги: Виктор Курочкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Глава V. Страдания Митьки Локоткова и радости Стёпки Коршаткина. Пугай помазывает фокусы. Разговор о смертельном убийстве. Митька уговаривает Стёпку отмазаться от преступления, а потом пытается всучить ему перемёт без крючков. Радостная весть. Митька ищет шапку. Поездка на станцию за галошами

Митька Локоть, упираясь пятками в потолок, лежал на печи. От жары лицо у него покраснело, от слёз опухло и напоминало мокрый помидор. Митьку скребла тоска. Мать пообещала засадить его на весь день с плаксивой Нюшкой. Свою угрозу привела в исполнение немедленно, спрятала полушубок и валенки под замок в сундук.

И во всём виноват Стёпка Коршун. «Пойдём на озеро налимов глушить», – Митька передразнил Стёпку. А там и лёд-то всего полсантиметра. Вот и наглушились. Колотушку утопили и чуть сами не утонули. Ребята опять на озеро пойдут. А лёд, наверное, за ночь стал толстый. Вон какой морозище. Даже стёкла на окнах побелели, – сердце у Митьки так заколотилось, что он не сдержался и закричал:

– Не буду качать Нюшку! Пусть до смерти заревётся. Не буду! Не буду!

– Не качай. А на улицу всё равно не пойдёшь, – спокойно ответила мать. Елизавета Максимовна гремела кочергой, вытаскивая из печки пироги. По избе расползался густой запах печёной картошки и пареной капусты.

– Можешь не давать мне пирогов. Всё равно есть не буду, – пригрозил Митька.

– А я и не собираюсь. Не заслужил ещё, – сказала мать.

У Митьки перехватило дыхание, и только поэтому он не заревел.

– Вот погоди, приедет папка с войны. Всё расскажу, как ты надо мной издеваешься, – заявил Митька.

Елизавета Максимовна неожиданно вскочила на печку, сгребла рукой Митькин лохматый чуб и приподняла голову.

– Вот что, Дмитрий Кириллыч, на той неделе пойдёшь в школу. А то совсем ошалеешь от баловства.

– Опять в четвёртый класс? – насмешливо спросил Митька.

– А что делать, если пятого в нашей школе нет?

– Не пойду. Все ребята дома будут сидеть, а я в школу. Не пойду, – решительно заявил Митька.

– Пойдёшь. И ребята пойдут. А то за войну и буквы забудете, – Елизавета Максимовна вздохнула и сказала сама себе: – Надо об этом с бабами поговорить. А то совсем ребятишки от рук отобьются.

Мать надела полушубок, накинула на голову платок.

– Ма-а-а! Дай валенки, – заныл Митька.

– Сиди дома, смотри за Нюшкой, – безжалостно сказала мать и хлопнула дверью.

После ухода матери стало ещё тоскливее. Митьку расстроил разговор о школе.

Он не любил учиться и в школу ходил потому, что так хотели родители. Всё-таки Митька осилил четыре класса и перешёл в пятый вместе с Коршуном, братьями Врунами, Колькой Лаптем и Лилькой Махониной. Васька Самовар остался на второй год. В Ромашках была начальная школа, а десятилетка в большом селе Раменье, в семи километрах от их деревни. Там учились ромашкинские ребята с пятого по десятый класс. До войны ребят возили в Раменье на лошадях. Но вот началась война, в колхозе осталось всего две лошади, а жизнь стала в десять раз тяжелей. Делать было нечего, и, чтоб ребятишки не бездельничали, матери решили: «Опять ходить в четвёртый класс». Но мальчишки наотрез отказались: «Вот ещё придумали. Что мы, второгодники?» Истинный второгодник Васька Самовар тоже не стал учиться, заявив своей матери: «А я что, рыжий?..»

– Не пойду. Назло не пойду, – клялся сам себе Митька, стуча ногами в стену.

Митька по опыту знал: если матери что взбредёт в голову, она обязательно настоит на своём. Недаром она после отца стала председательшей.

Митька сполз с печки, босой походил по полу, полизал лёд на окнах. Заревела Нюшка. Чтоб развлечь её, Митька поймал кошку и привязал ей к хвосту бумажный бант. Кошка вертелась волчком, лизала хвост и злыми глазами смотрела на Митьку. Потом Митька раскрыл книжку и стал разрисовывать «Лягушку-путешественницу». Уток он переделал в чёрные аэропланы, а лягушку в зелёный пузатый огурец с красными лапами.

– Что бы ещё такое сделать? – Митька задумался. – А кролики-то голодные сидят, – вспомнил он.

Митька разыскал на печке отцовские шубные рукавицы, пришил к ним верёвочки и стал натягивать на ноги. В это время раздался собачий лай, стукнула калитка, через минуту дверь отворилась, вместе с клубами холодного пара в избу ворвался здоровенный пёс Пугай и сразу же бросился под стол, а за ним через порог перевалился похожий на деда-мороза Стёпка Коршун.

– Дверь закрывай. Выстудишь избу! – закричал на него Митька.

Стёпка сдвинул шапку на затылок и топнул ногой.

– Пугай, ко мне!

Пугай вылетел из-под стола, лизнул Стёпкин мокрый нос и покорно уселся около его ног. Вислоухий кобель был полугончая, полудворняга, полурыжий, полубелый, наполовину умный и наполовину абсолютный дурак. Иногда взгляд его больших печальных лиловых глаз был настолько умным, что казалось, он читает мысли человека. А через минуту Пугай вдруг ни с того ни с сего принимался гоняться за своим хвостом и прыгать, как сумасшедший. До войны хозяином Пугая был Васька Тракторист. Василий ушёл на фронт и заколотил досками свой дом, Пугай остался без хозяина, долго побирался, пока его не приютил Стёпка Коршаткин. За это Пугай предан Стёпке, как настоящая собака.

– Дай кусочек хлебца, – приказал Стёпка.

– Зачем?

– Сейчас увидишь.

При виде хлеба Пугай чуть не сбил Митьку с ног.

– Тубо́! – заревел Стёпка.

Пугай упал на пол и закрыл лапами голову, словно ему было ужасно стыдно.

– Положи ему хлеб под нос, – приказал Стёпка.

Митька положил, Пугай рванулся к хлебу и в ту же секунду Стёпка с размаху ударил его по голове кулаком.

– Тубо́!

Пугай лёг и трусливо завилял хвостом.

– Зачем ты его так. Ему же больно, – сказал Митька.

Стёпка с презрением посмотрел на товарища.

– А как же, по-твоему, надо учить собак уму-разуму? По головке гладить? Кто гладит собак, тот их портит, – солидно произнёс Стёпка и щёлкнул языком. – Умный пёс, как человек, только не разговаривает. А ну-ка положи ему хлеб на нос.

Митька положил хлеб собаке на мокрый нос. Пугай даже не повёл глазом.

– Пиль! – крикнул Стёпка.

Пугай подбросил хлеб и, лязгнув зубами, ловко поймал его на лету.

– Молодец, – похвалил Стёпка.

Пугай радостно взвизгнул и пустился ловить свой хвост.

– Ай-ай-яй! Такой умный пёс, а ведёт себя, как настоящий дурак, и не стыдно? – спросил Стёпка.

Пугай запрыгал, повалился на пол и стал кататься. Стёпка топнул ногой.

– Лечь и не шевелиться! А то… – и Стёпка выразительно погрозил Пугаю пальцем.

– Коршун, а что такое «тубо»?

– Нельзя.

– А пиль?

– Взять.

– А откуда ты всё это знаешь? – удивился Митька.

Стёпка наморщил лоб и с достоинством ответил:

– Заведёшь собаку, не то узнаешь, – и добавил как бы между прочим: – В книжке вычитал. – Стёпка сел, снял шапку, похлопал ею по колену. Коршаткин приземистый, крепко сложённый мальчик, веснушчатый, как галчиное яйцо. У Митьки лоб высокий, лицо чистое, а глаза ясные, добрые. У крутолобого, с хитрыми глазами Стёпки уже проглядывает воля и характер. Себя он считает старше и умнее Митьки по крайней мере лет на десять. В Ромашках он то атаман, то генерал, то ещё какой-нибудь важный начальник над мальчишками. Его и боятся, и уважают, и не очень любят. Хотя товарищ Стёпка отличный.

– А я к тебе, Локоть, по важному делу, – солидно начал Стёпка. – Одевайся. Идём кота Миху убивать. Вчера он вернулся из лесу, сожрал у бабки Любы всё мясо, разбил стекло и напакостил под столом. Бабка Люба приходила к нам, плакала и на коленях просила меня убить Миху.

– Ну, уж на коленях. Ври больше, – усмехнулся Митька.

У Стёпки потемнели глаза.

– Конечно, просила. Мамка тоже говорит: надо его прикончить, а то в деревне от него спасения не будет. Идём? И Пугай с нами.

Услышав своё имя, Пугай дёрнулся, но Стёпка погрозил ему кулаком.

– А как же мы его убивать будем? – спросил Митька.

Стёпка почесал затылок.

– Топором по голове – и шабаш ему. А то можно Пугаем затравить. Только бабка просила шкурку ей оставить. В общем, убивают котов по-разному, как придётся, так и убьём, – решительно заключил Стёпка и надел шапку.

Локоть покосился на сундук, в котором под замком лежали полушубок с валенками, и сказал:

– А может, бабка Люба нарочно наговорила. Откуда у неё мясо?

– Тю-у-у! – удивлённо протянул Стёпка и показал на Митьку пальцем. – Кто позавчера баранью голову носил?

– Ну, носил, носил. А может, она сама её съела, а теперь на Миху валит.

– Бабка Люба врать не будет. Ты и сам это знаешь, – отрезал Стёпка.

Признаться приятелю, что у него валенки под замком, Локтю было до слёз стыдно, да и разбойника кота он жалел.

– Из-за какой-то бараньей головы убивать такого красивого кота. Так только фашисты делают. – Митька горестно вздохнул.

Стёпка махнул рукой.

– Фашисты ещё почище делают. Они с живых людей сдирают кожу, а потом из неё шьют рукавицы. А Миху я всё равно убью. Вредный кот. Он живёт всё лето в лесу, разоряет гнёзда, жрёт птенцов и ловит птах. Если охотник увидит в лесу кошку, он обязательно её убьёт. Так в инструкции сказано, товарищ. Локотков.

– В какой инструкции? Откуда ты знаешь?

– Я всё знаю, – гордо заявил Стёпка и как бы между прочим добавил: – Мне глухой кузнец Тимофей говорил. А ты знаешь, какой он охотник. Один на медведя ходил.

Дед Тимофей действительно был знаменитый охотник на всю область. Митька вздохнул и умоляюще посмотрел на Стёпку.

– Давай ему на первый раз простим. А если он опять натворит такое, тогда и убьём.

Стёпка усмехнулся.

– Нашёл кому прощать, неисправимому бандиту.

– А может быть, он исправимый, – возразил Митька, – а потом, на первый раз всегда прощают. Помнишь, как ты в школе намазал девчонкам губы перцем? Небось забыл? – от удовольствия, что ему так ловко удалось поддеть Коршуна, Митька подпрыгнул и завертелся волчком.

Стёпка это хорошо помнит, ещё бы не помнить, тогда его батька порол вожжами.

Стёпка насупился и хмуро посмотрел на Митьку.

– Что же ты меня с чёрным котом сравниваешь? Я тебе кто – животное али человек? – грозно спросил он.

Митька, уважавший Стёпкины кулаки, испугался.

– Конечно, человек. Это я так, для примера сказал, а ты уже и обиделся.

Стёпка снисходительно буркнул:

– То-то же, а то смотри…

– А правда, Стёпа, давай на этот раз простим Михе, а? – Митька присел на корточки и заглянул в лицо товарищу. Оттянуть коту смерть он решил даже ценой собственного унижения. – Ну, я очень, очень прошу.

Это польстило Стёпке, и он самодовольно улыбнулся.

– Ладно уж. Подождём, когда он твоих кроликов слопает. Я и не знал, что ты такой жалостливый мужик, Локоть.

– Кто? Я жалостливый! – заорал Митька. – Да пойми же, у меня… – тут Митька прикусил язык и отвернулся.

Стёпка хлопнул приятеля по плечу.

– Ладно. Не обижайся. Айда на озеро.

– Не хочу, – сказал Митька так, словно ему и в самом деле не хотелось на озеро.

Стёпка ухмыльнулся.

– Знаю, как не хочешь. Наверное, матка опять валенки с полушубком в сундук заперла.

– Ну да, заперла! – Митька вспыхнул.

– Факт, заперла, – отрезал Стёпка.

Такого оскорбления Митька не выдержал.

– А тебя порют, всегда порют, – съязвил он.

Стёпка засопел, наглухо завязал шапку и двинулся к выходу.

– Коршун, Стёп, куда ты? Останься, – Митька схватил приятеля за рукав, – у меня интересная книжка есть. Ужасно интересная.

Митька забрался на печку и показал Стёпке «ужасно» интересную книжку.

– Залазь ко мне.

Стёпка в нерешительности потоптался и стал раздеваться. Валенки снять у него не хватило терпения. Они свалились сами, когда он, залезая на печку, подрыгал ногами. Пугай тоже полез за ним. Стёпка показал ему кулак. Но Митька иступился за Пугая, и ему тоже разрешили, погреться на печке.

Интересную книжку читали вслух. Читал Митька, потому что он умел читать, как артист, с чувством, с толком и выражением. Однако Стёпка слушал плохо.

– О чём ты думаешь, Коршун?.. – спросил Митька.

– Так, обо всём. О войне. У Витьки Выковыренного батю убили.

– В госпитале помер, – уточнил Локоть.

– Витькина матка ревела, как зарезанная. Мамка моя её всю ночь нашатырным спиртом отпаивала.

– Нашатырный спирт нюхают, – заметил Локоть, – а Витька что? Ты видел его?

– Видел, когда к тебе шёл. Стоял около своего дома в батькином пальто, словно поп. Пальто длинное, по снегу волочится.

Настоящая фамилия у Витьки была Семёнов, и в Ромашки он приехал из города как эвакуированный. Поэтому его и прозвали Выковыренный.

– У него такое горе, а мы зовём его Выковыренный, – вздохнул Митька.

– А кто его так прозвал? – спросил Стёпка.

– Я сказал нарочно. А вы, и рады стараться. Выковыренный, Выковыренный…

– Я могу тебе поклясться чем хочешь, что слово «выковыренный» ты от меня не услышишь, – заявил Стёпка.

– И я тоже, – сказал Митька.

После длительного молчания Митька сообщил:

– Мой батя тоже в госпитале. Мама говорит, хоть бы он там подольше полежал.

– А от нашего вторую неделю писем нет, – пожаловался Стёпка. – Мамка каждый день плачет. А я ей говорю, что папка не любит их писать. Правда, ужас как батя не любил писать. Я тоже не люблю. Наверное, характером весь в батьку пошёл, – не без гордости заявил Коршун.

Митька тяжко вздохнул.

– Мамка сказала, что в школу погонит.

– Тебя?

– Всех!

– Опять в четвёртый класс?

– Ага.

После глубокомысленного раздумья Стёпка поскрёб макушку.

– Раз она сказала – значит, погонит. Она тоже с характером.

– А я всё равно не пойду, – сказал Локоть.

– И я… – сказал Коршун.

– А Лилька Махонина пойдёт.

– Почему ты так говоришь? – спросил Стёпка.

– Она всегда была выскочкой.

– Не выскочкой, а отличницей, – веско заметил Коршун.

Митька, ехидно прищурясь, посмотрел на Коршуна.

– Чего это ты за неё так заступаешься?

Стёпка покраснел и поспешно заговорил о Ваське Самоваре.

– А Самовар сказал своей матке, что если она будет гнать его в школу, то он сбежит на войну.

Митька засмеялся.

– Самовар-то на войну! Брешет…

– Факт, брешет.

– Он же трус.

– Последний трус, – заверил Коршун.

На этом разговор оборвался. Митька принялся читать книжку про войну. Читал он старательно, на разные голоса. Но Коршун его не слушал. Митька обиделся и сердито спросил:

– О чём ты опять думаешь?

– О пушке, – спокойно ответил Коршун.

– Какой?

– Настоящей. Из которой можно камнями стрелять.

– Где ты её возьмёшь?

– Сам сделаю, – заверил Коршун. – Если б нашёл толстую резину, давно бы эту пушку сделал.

«Чепуху какую-то порет Коршун», – подумал Митька и сказал:

– Ничего-то ты не сделаешь!

– Сделаю!

– Много ты наделал, языком!

– Ты у меня сейчас схлопочешь. – Стёпка нащупал рукавицу и что есть силы хватил ею Митьку по голове.

– А вот и не больно! – заорал Митька и тут же хлопнул Стёпку другой рукавицей.

На печке стоял треск, словно кололи дрова. От пыли Пугай зачихал и с грохотом прыгнул на пол. Нюшка проснулась и заревела.

– Это всё из-за тебя, – сказал Митька.

– Сам больше орал, а на меня сваливаешь, – обиделся Стёпка и стал одеваться.

Митька испугался.

– Стёп, куда ты? Не уходи.

Стёпка пыхтел, натягивая пальто и завязывая у шапки уши.

Митька торопливо вытащил из-под лавки ящик, в котором хранилось всё его богатство: и рогатка, и разбитая радиолампа, и циферблат от ходиков с двумя стрелками, кусок медной проволоки, свинцовое грузило и… всего не перечислишь, здесь были даже бинокль без стекла и изолятор с телефонного столба. У Стёпки раздулись ноздри. Митька отвернулся от ящика и жалобно сказал:

– Бери всё, что хочешь.

– У меня и своего барахла некуда девать.

– Погоди, погоди, Стёп, – уцепился за него Митька, – у меня есть перемёт, он совсем новый.

– Да, новый!.. Половины крючков не хватает.

– А ты привяжешь свои – и будет как новый, – горячо убеждал Митька. Он готов был отдать Стёпке последнюю рубашку, чтоб только Стёпка остался. Но в это время вошла Елизавета Максимовна. Увидев Пугая, который, высунув язык, лежал около люльки, она поморщилась.

– Сколько я вам говорила, чтоб в избу собаку не пускали. Когда же вы будете слушаться?

– Да мы, мама… – заныл Митька.

– Ладно уж. Не время с тобой разбираться. Сейчас на станцию поедешь с тёткой Груней, – сказала Елизавета Максимовна и, открыв сундук, бросила Митьке валенки с полушубком. У Митьки от радости чуть не лопнуло сердце.

– Зачем? – спросил Митька, задыхаясь от волнения.

– Картошку с огурцами повезёшь. Обменяешь там. Соли надо, бумаги мне в правление надо. Может быть, галошки себе выменяешь и Нюшке материала на пелёнки. Быстро справляйся, пока я набираю картошку, – строго приказала Елизавета Максимовна.

– Мы только вдвоём с тёткой Груней?

– Ещё поедет Лилька Махонина с яблоками.

– Лилька! – воскликнул Стёпка и опрометью бросился на улицу.

На столь поспешное бегство Коршуна Митька не обратил внимания. Ему теперь было не до Стёпки. Митька и сам не верил неожиданно свалившемуся на него счастью. Неужели это правда, что он поедет на станцию, за тридцать вёрст, вместе с Лилькой Махониной?

Митька с такой поспешностью собирался в дорогу, что у него все валилось из рук и не ладилось. Надевая тёплые штаны, он никак не мог попасть ногой в штанину, а когда наконец попал, то оказалось, что надел штаны задом наперёд. А, шапка чуть не свела Митьку с ума. Где он только её не искал! Сундук Митька вывернул наизнанку, разрыл кровать, барахло с печки сбросил на пол. Раз десять лазал под стол. Заглянул к Нюшке в люльку, в помойную лохань, в горшок с кашей, в крынку с молоком. Нигде шапки не было.

«Неужели я вчера без шапки домой пришёл?» – с ужасом подумал Митька, и дорога на станцию показалась ему короткой-короткой, как от окна до двери. И он горько заплакал. А шапка висела там, где ей и положено висеть, на гвозде у двери. Митька вытер слёзы, погрозил ей кулаком и сказал:

– Всегда повесят туда, куда не надо.

Когда Елизавета Максимовна выволокла из подпола мешок с картошкой, Митька был в полной готовности. Он даже шапку завязал наглухо. Елизавета Максимовна, увидав, какой разгром учинил Митька в избе, ахнула. По избе словно Мамай со своей ордой прошёл.

– Что же ты натворил-то, мазурик?

У Митьки от страха подогнулись ноги, он бросился убирать.

– Я сейчас, сейчас… уберу, уберу. Только не сердись.

– Садись есть, балбес, – приказала мать.

– Да я не хочу!

– Садись, а то не поедешь, – сурово приказала Елизавета Максимовна.

И Митька стал раздеваться с такой же торопливостью, как и одевался. Снимая шапку, он оборвал завязки. Машинально хлебал суп, машинально ел пироги. Он ничего не чувствовал, кроме страха.

Митька всё время боялся, что мать скажет: «Снимай, балбес, валенки, никуда не поедешь».

Елизавета Максимовна составила список покупок, пришила к ушам шапки завязки, грустно посмотрела на Митьку, вздохнула и стала снаряжать его в дорогу. Надела на сына фланелевую рубаху, на рубаху свитер, а на свитер ещё тёплую куртку.

– Не надо куртку. Мне не пошевелить руками! – закричал Митька.

– Хорошо, тогда не поедешь, – сказала мать.

У Митьки показались слёзы.

– Ладно, надевай.

Он был готов терпеть всё. Если бы сверху шубейки ему ещё надели железные латы, Митька бы и то ничего не сказал. Елизавета Максимовна перетянула Митьку ремнём, а поверх шапки повязала шерстяной платок. Митька посмотрел в зеркало и не узнал себя. Он походил на пузатый бочонок, туго стянутый обручами. Сам себе Митька ужасно не понравился. Но ради поездки на станцию с Лилькой Махониной он готов был терпеть и не такие издевательства.

Глава VI. Лилька Махонина ест яблони, а потом отвешивает Митьке оплеуху. Митька жалеет Витьку Выковыренного. Поехали! Пугай останавливает лошадь. Лилька угощает Стёпку яблоками. Митька ревнует

У дома тётки Груни, запряжённая в сани-розвальни, стояла гнедая лохматая лошадёнка. В санях на ивовой плетёнке около большой корзинки сидела Лилька Махонина и с хрустом кусала яблоко. На Лильке ловко сидел кокетливый полушубок, отороченный чёрным овечьим мехом, а на голове красовался платок цвета синей промокашки. Вокруг саней прыгали ребята и клянчили у Лильки яблоки. Собрался весь четвёртый класс. Братья Вруны: Колька Врун и Сенька Врун, Петька Лапоть, вечный второгодник Васька Самовар. Настоящая фамилия у Васьки – Чайников, но его все почему-то звали Самоваром.

Увидев Митьку, обвязанного платком, Лилька чуть не задохнулась от смеха.

– Глянь, какое чучело вырядили! – закричала Лилька.

Ребята захохотали.

– Наверное, на Северный полюс собрался. Медведей пугать, – заливалась Лилька.

Митькину радость как рукой смахнуло. Он-то мечтал погордиться, побахвалиться перед ребятами, что едет на станцию. А тут такое оскорбление.

– Замолчи, квашня немытая! – закричал он на Лильку.

«Квашня, да ещё немытая» – совсем не подходило Лильке. Девочка она была стройная, с белым румяным личиком и весёлыми зелёными глазами. Всем ребятишкам она нравилась, а Митьке ужасно. Он и не думал так её обзывать, просто она вывела Митьку из себя, и он ляпнул первое, что попало на язык.

– Это я-то квашня немытая? – возмутилась Лилька. Она спрыгнула с дровней, подбежала к Митьке и отвесила ему оплеуху. – Это тебе за квашню, а это за немытую, – и закатила вторую.

Ребята надрывались со смеху, а громче всех хохотал Витька Выковыренный.

– Будешь знать, как ругаться. Попросишь у меня яблочка. Шиш я тебе дам. На-кось, выкуси, – Лилька показала Митьке кукиш, гордо подняла голову, пошла к дровням и опять села на корзинку.

Митька был так взбешён, что не знал, на кого броситься.

– А ты чего смеёшься, Выковыренный? Чего смеёшься? – сжав кулаки и ругаясь, он пошёл на Витьку.

– А что мне, плакать, что мне, плакать? – пятясь, отступал Витька и вдруг, наступив на полу волочившегося по земле батькиного пальто, кувырнулся в снег, задрав вверх ноги. Ребята ещё громче захохотали. Теперь они смеялись над Витькой. Локоткову стало так легко, словно гора с плеч свалилась.

Витька беспомощно барахтался в снегу. Батькино пальто не давало ему встать на ноги. Вдруг смех застрял у Локоткова в горле. Он вспомнил, что у Витьки убили отца, что живёт он с матерью и двумя маленькими сестрёнками очень плохо: как говорят – на воде да на картошке; барахло, которое привезли из города, давно уже проели, кроме этого пальто, в котором только птиц пугать на огороде, а не по деревне разгуливать. Вспомнил Митька, что он дал Семёнову глупую обидную кличку «Выковыренный», и ему стало до слёз жаль щупленького, слабосильного Витьку, который во всех играх почему-то должен изображать фашистов.

Он помог Витьке подняться, отряхнул его и, сам не зная для чего, спросил:

– У тебя батю убили?

Витька всхлипнул:

– Убили.

– Ладно, не обращай на них внимания. Все они дураки.

Под словом «все они» Митька имел в виду всех, кто смеётся над Витькой. Но ребята не обиделись на это. Они опять обступили Лильку и принялись унизительно выпрашивать яблоки. Лилька смеялась над ними, уплетала яблоко за яблоком и бросала в ребят огрызки.

– Жадина-говядина, дай хоть Витьке яблочко. У него на фронте батьку убили, – сказал Митька Локотков.

– Уби-и-или? Подума-а-ать только… – протянула Лилька и сунула Витьке два яблока, – бери, бери, на́ ещё одно. А вам не дам, – заявила наотрез Лилька и как принцесса развалилась на корзине с яблоками.

Пришла Елизавета Максимовна, уложила в сани картошку, сунула Митьке узелок с пирогами и строго-настрого наказала, чтоб он дорогой вёл себя тихо, а на станции не совался под вагоны. Потом тётка Груня уложила свои мешки. Кроме картошки, она везла три связки луку и брюкву.

– Ты им помоги там, Аграфена, – сказала Елизавета Максимовна.

– Ладно, помогу ужо, – отвечала тётка Груня, здоровенная баба с толстыми лиловыми щеками.

– Смотри за ними. Не давай баловаться, – наставляла председательша.

– Я им побалуюсь, – говорила тётка Груня, свирепо размахивая кнутом.

– Ну, поезжайте потихоньку, – сказала Елизавета Максимовна.

– Поехали! – крикнула тётка Груня и взмахнула кнутом.

Сани дёрнулись, и Митька уткнулся носом в колени Лильки. Лилька вдруг раздобрилась и дала Митьке яблоко. Правда, выбрала самое плохое.

За деревней дорога круто свернула к полуразвалившемуся овину. Тут, откуда ни возьмись, выскочил Пугай и бросился на лошадь. Лошадь, присев на задние ноги, захрапела.

– Ах ты, растреклятый, брысь с дороги! – закричала тётка Груня!

Лошадь шарахнулась в сторону, Пугай опять ей перегородил дорогу, злобно и оглушительно лая.

– Ах ты, растреклятый, ах ты, собачья образина! – ругалась тётка Груня, безжалостно настёгивая лошадь.

– Эй, погодите! – услышал Митька голос.

Прямо по полю бежал Стёпка с мешком на спине.

– Стой! Стой! – кричал Стёпка, размахивая руками.

Догнав сани, Стёпка прыгнул на плетёнку.

– Ух, бежал, чуть сердце не вывалилось, – задыхаясь, проговорил он и вытер шапкой мокрое лицо.

– Ты куда? – грозно спросила тётка Груня.

– На станцию, за жилеткой.

– За какой такой жилеткой?

– А за такой, у которой рукавов нет, – пояснил Стёпка.

Тётка Груня подняла кнут.

– А ну, слезай. А то я тебя так опояшу!

– За что, за что? – закричал Стёпка. – Меня мамка отпустила. Честное пионерское, отпустила.

Тётка Груня вытерла рукавицей нос.

– Врёшь.

Митька с Лилькой тоже поняли, что Коршун врёт.

– Вот и не вру, – сказал Стёпка, – а тебе жалко, что поеду. Вам ещё лучше будет. Пугай на станции лошадь будет караулить.

Тётка Груня посмотрела на собаку, которая бежала за дровнями, высунув язык, и сдалась.

– Бес с тобой, поезжай, мне-то что. Но-о-о! Милой! – и огрела лошадь кнутом.

– Але, Пугай, – свистнул Стёпка.

Пугай обогнал лошадь и, высоко вскидывая задние ноги, пулей пустился по дороге.

– Видал-миндал, – и Стёпка хвастливо щёлкнул языком.

– Стёп, а тебя мать в самом деле пустила? – спросил Митька.

Стёпка ткнул Митьке под рёбра кулак.

– Молчи, дурень, умнее будешь. Понятно? – и Стёпка как барин развалился на плетёнке. – А ну-ка, Лилька, кинь яблочко, – приказал он.

– Подумаешь, какой командир нашёлся. Не дам!

Стёпка с презрением посмотрел на неё и плюнул.

Лильку это ещё больше оскорбило. Однако ссориться с ребятами в дороге ей было совсем не выгодно.

– Если бы ты попросил как порядочный человек – может быть, я и дала бы, – сказала Лилька.

Просить яблоко как порядочному человеку Стёпке не хотелось. Это Лильку ещё больше обозлило. Но желание помириться со Стёпкой, который ей нравился больше всех мальчишек, было сильнее обиды.

– На уж, подавись, – сказала Лилька и кинула Стёпке огромное краснобокое яблоко.

«Самое лучшее выбрала», – подумал Митька, и сердце от ревности у него так сжалось, что показались слёзы. Чтоб скрыть их, Митька потупился и стиснул зубы.

– На и тебе, – сказала Лилька и положила ему на колени яблоко, правда, не такое красивое, но тоже ничего.

Хорошо зимой на санках! Снег под полозьями скрипит, повизгивает. Впереди, взлягивая задними ногами, бежит Пугай, за ним хлопает копытами и машет хвостом лошадь, по сторонам тянутся чёрные, словно обугленные, кусты. Тёмные ели, угрюмо насупясь, медленно плывут навстречу и так же тихо, безмолвно удаляются. На ухабах санки подкидывает, ребята утыкаются носами в широченную спину тётки Груни и заразительно хохочут. Тётка Груня, помахивая кнутом, погоняет лошадь и сыплет прибаутками.

– Но, милый вороной, самый дорогой!

Чудесно! На душе так легко и отрадно, как будто и нет никакой войны, не стреляют где-то пушки и не приходят в деревню извещения, что такой-то в этот день погиб смертью храбрых…

Стёпка доел яблоко, бросил в снег огрызок и сказал:

– Кислятина, а не яблоки.

Лилька вспыхнула и надула губы…