Текст книги "Как жить человеку на планете Земля?"

Автор книги: Вик Тор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Рационалист: В заключение повторю некоторые из выводов, сделанные по результатам анализа творчества Гадамера и Рикёра:

1. Предшественники стремились проникнуть в мир творца текста, преодолеть барьер, дистанцию, разделяющую их (предполагалась принципиально одинаковая устроенность духовно – душевного склада творца и интерпретатора). В их герменевтике это невозможно: перевоплощение в творца, реконструирование прежней эпохи, – ушли невозвратимо. Можно лишь отнести опыт автора к себе, к собственной ситуации (следствие обнаружения таких изменений субъективности, которые самим субъектом не контролируются). Смысл не воспроизводится, а производится вновь, что ведет к признанию плюральности интерпретаций.

2. Они противятся «упаковке» в систему, считая и доказывая, что нет и не может быть единственного метода, обеспечивающего распоряжение истиной: их понятия и категории подвижны, плавно перетекают друг в друга, построения намеренно не закончены. Герменевтика – это движение, а не застывшая система, – путь, а не застывший результат. Поэтому ответ на вопрос, что такое герменевтика, не может быть дан вне практики истолкования текстов.

3. Всякое понимание и истолкование имеет языковой характер. Даже тогда, когда мы обсуждаем внеязыковые феномены (немотствующего удивления, немой очарованности), – мы лишаемся дара слова в силу осознания нашей языковой несоразмерности тому, что открылось нашему взору, – у нас не хватает слов, мы ищем соответствующие выражения, – утрата дара речи есть тоже некий вид речи. Существует и предоформленность человеческой речи и полаганий реальными условиями жизни и деятельности: голод и любовь, труд и власть. Все это и требует герменевтической рефлексии. Это и есть причина, почему герменевтический аспект не может ограничиваться общением с текстами.

4. Язык есть всеобъемлющая предвосхищающая истолкованность мира, – прежде всякой философски нацеленной критической мысли мир всегда есть для нас уже мир, истолкованный в языке. Процесс образования понятий, начавшийся внутри этой языковой истолкованности, никогда не начинается с самого начала. Это всегда есть продолжение мышления на языке внутри уже осуществленного им истолкования мира. Любая мысль есть внутренний диалог души с самой собой. Тут нигде нет никакого начала с нуля. Это особенно ярко обнаруживается в истории проблем. Условие подлинности наличия философской проблемы сводится к неразрешимости проблемы. В связи с этим была предложена формулировка: подлинный смысл истории проблем состоит в заострении, утончении проблемного сознания, – в этом и заключается прогресс философии, – хотя разрабатываются и анализируются одни и те же проблемы. И не существует единой на все времена постановки проблемы, – каждый раз надо увидеть реальные вопросы в их конкретной постановке (каждый вопрос получает смысл от способа его мотивации, обоснования, от понятийной среды, в которой он реализуется).

5. Но существует и проблема отыскания языка (постоянная мука нехватки языка). Понятие науки всегда стремится выступать в языковом облике «термина» (ясно выраженного слова с отграниченным значением). Но в философии, к примеру, нет четко фиксированных терминов, нет другой удостоверенности кроме той, которая имеется в языке вообще. Такая удостоверенность заключается в выявлении скрытого истока философских слов – понятий и реализуется через изучение истории эволюции понятия. Язык самозабвенен, – когда я говорю, я его не замечаю (если я буду подвергать каждое слово рефлексии, я остановлю речь). Вся философия ходит по краю той опасности, что мысль увязнет в несоответствии своих языковых средств. Между чеканкой понятий и языковым словоупотреблением существуют в высшей степени переливчатые отношения. Фактически терминологических нововведений не придерживается часто даже тот, кто их вводит. Повседневные слова искусно перековываются в новые понятийные высказывания, – на свет выходит глубинная философия, залегающая в повседневном языке. Именно в неприятии догматизма, в том числе догматизма науки, ими видится глубоко скрытое и вместе с тем могучее философское основание нашего века.

6. Основу языка образует способность слов, вопреки определенности своих значений, быть неоднозначными и в этой гибкости проявляется «дерзость такого предприятия, как речь». Значимые моменты речи фиксируются только в самой речи, – причем они постоянно корректируют друг друга, выстраивая языковой контекст. Особенно отчетливо это доказывает понимание иноязычных текстов (переведенные книги обычно представляют настоящие чудовища, – набор слов и букв, из которых вынули дух). Уникальное свойство языка, утрачиваемое в переводе, состоит в том, что любое слово порождает определенное другое слово, одно – пробуждается другим, открывая путь речевому потоку. Речь – действие глубоко бессознательное, но выполняется существами сознающими. В языке заключена хранящая и оберегающая сила, препятствующая рефлективному схватыванию, укрывающая в бессознательном все, что в языке совершается.

Виктор: И все же, возвращаясь к анализу категории времени и чувственно воспринимаемой нами действительности, следует констатировать, что какие-то изменения некой «вещи в себе» происходят объективно, хотя мы и воспринимаем их субъективно, в соответствии с нашей специфической организацией в нашем человеческом мире (которая, кстати, также эволюционирует). При этом возможно, как уже отмечалось, что это лишь один из миров, проявленный для человека, один из многих возможных аспектов творения. В целом, следует сказать, что в наличных чувственных вещах невозможно найти гармонию, – она обнаруживается лишь в некой основе вещей, которую, может быть наиболее зримо и образно, обнаруживает как раз искусство. В гениальных произведениях его творцов, художник, через непосредственно воспринимаемое конечное чувственных вещей, входит в соприкосновение с бесконечным, через настоящее – с вечным. Именно в этом смысле немецкие классики 19 в. (Ф. Шеллинг, И. Кант, Г. Гегель) считают отображаемое пространство и время художественного мира всего лишь символичными по своему характеру. Это третий момент, который я хочу подчеркнуть при изложении данной темы, как главный.

Шеллинг: Это общие формы «облачения» бесконечного в конечное. Художник, словно повинуясь некоему инстинкту, включает в свое произведение помимо того, что явно входило в его замысел, некую бесконечность, в полноте своего раскрытия недоступную никакому конечному рассудку (бесконечность бессознательного).

Виктор: Г. Гегель предмет искусства вообще определяет, как «стремление изображать с разной степенью адекватности (в различных пространственных и временных формах) если не дух божий, то образ божий и божественное и духовное вообще». Развивая эти идеи, он выделяет (и отделяет) пространственные и временные художественные формы (видимо, не в абсолютном смысле, а по преимуществу акцентов выражения и рецепции). Пространственные объемные художественные формы (архитектура, скульптура) интерпретируются как характеристики преимущественно материального бытия вещей в этом мире (абсолютная идея актуализируется, по его мнению, таким образом, и в форме пространственного существования материи и в форме соответствующего чувствования человека). Временные формы (живопись, поэзия, музыка, – по его определению) – интерпретируются им в большей степени, как признак их духовного (субстанциально-энергетического) бытия, или бытия в мире идей. При этом, время, по Гегелю, является даже подлинным отрицанием пространственности, – во временном заключены как бы в снятом виде моменты становления (некая длительность). Абсолютный дух, отмечает он, существует единственно и только во времени (мир платоновских вечных идей, мир вечности христианского Бога-Творца вроде бы не рассматривается, – речь идет о неком абсолютном времени, или лучше сказать об абсолютной длительности). Материя же, трактуемая как некая проекция, объективация абсолютного духа, существует уже в пространстве нашего чувственного мира, (рождая идею времени как бы уже второго, низшего порядка). Таким образом, учитывается, что время, как уже отмечалось, – в какой-то степени и производная пространственных восприятий человека, – результат сравнения пространственных образов в памяти. Поэтому и предмет искусства вообще он определяет, вновь повторим, как стремление изображать с разной степенью адекватности (в различных пространственных и временных формах) если не дух божий (может быть как намек на вечность), то образ божий и божественное и духовное вообще.

Рационалист: Поэтому и Анри Бергсон в дальнейшем также ищет иную, более фундаментальную характеристику времени и определяет его как некую «длительность», непрерывную изменчивость мира, существующую независимо от нашего восприятия. Он создает концепцию истинного, по его мнению, времени (как длительности, чистой длительности), противопоставляя ему эмпирическое время материального мира, которое трактуется как пространственное время, понятие которого и рождается через восприятие пространства (промежуточная стадия между длительностью и ощущением пространства). Таким образом, он как бы возрождает взгляды Ксенократа, который гораздо ранее развивает идею прерывности времени, фиксируя, похоже, связь с психологической проблемой квантованности, пространственности, кинематографично-сти восприятия. И действительно, наблюдение изменений в мире явлений связано с оценкой их количественных характеристик, величин образов восприятия, т. е. понятие времени можно считать опять-таки функцией пространственных характеристик восприятия.

Бергсон: Механизм обычного сознания имеет кинематографический характер и не отражает целостную жизнь нашего Я. Математическое естествознание, в частности, игнорирует истинное время, распыляя его на моменты, отрезки, точки, пренебрегая наиболее интимным, что есть во времени, – непрерывной работой и жизнью нашего Я с его творческой активностью, когда Я всецело предается жизни, когда нет резкой границы между настоящими и предшествующими состояниями сознания. Последнее и есть актуализация чистой длительности, которая проявляется в творческом познании через акт интуиции в чистой памяти, связывающей прошлое и будущее человека. Память – это способность, независимая от материи.

Виктор: А от Бога? Может быть, это есть психологический механизм, как раз и вложенный в человека Богом? Длительность во многих случаях относится Вами только лишь к сфере духа и определяется посредством памяти (и в этом отличие от Гегеля и близость к Августину Аврелию). Но при этом Вы же утверждаете, что посредством памяти человек преодолевает время (время мира явлений, прежде всего, и может быть в какой-то степени, и абсолютное время, неудержимо влекущее нас вперед), трансцендирует, соприкасаясь с вечностью, прикасаясь к божественному. Память и бессознательное трактуются, как структуры непосредственного соприкосновения личности с богом, сохраняющие прошлое в своей целостности в рамках временного континуума жизненного порыва (это особый вид энергии, по Вашему мнению, поддерживающий динамизм мира в противовес энтропии материального мира). Откуда? – Возможно, от Бога-Творца.

Бергсон: Невозможно установить различие между длительностью, разделяющей два момента, и памятью, соединяющей их друг с другом. «Я» следует рассматривать как ядро внутренней активности, момент саморазвития некоего мистического волевого начала, творческого духа, и как основу тождества личности. Есть непрерывная мелодия нашей внутренней жизни, которая тянется неумолимо от начала и до конца нашего сознательного существования, – это и есть наша личность.

Виктор: Вы рассматриваете память и как основу творчества (чем основательнее освоено прошлое, тем больше степень творческой свободы). Соответственно анализируете творчество, как непрерывное созидание абсолютно нового в мире искусства. За счет чего это происходит, в чем движущие силы этого процесса? Можно представить это общее свойство творчества, как запрограммированное Богом, творящим конкретный мир, а возможность созидания абсолютно нового, – как обуславливаемую наличием иерархии миров и иерархии богов. При этом главной движущей силой искусства Вы считаете некое, как бы обожествленное время (чистая длительность?), в котором «при полном отсутствии материи творится форма». Художнику Вы отводите роль интуитивного провидца (форм, вечных идей) настоящего в прошлом и в будущем.

Бергсон: Искусство дает (должно давать, – настоящее искусство) в мгновении вечность, раскрывает каждое мгновение как длительность. Художественная деятельность и художественное переживание предполагают отождествление Я-художника и мира идей в момент творчества, субъекта-рационалиста с объектом (художественным предметом) в момент восприятия.

Виктор: Это предполагает уже некое «эстетическое время» (существующее лишь в момент творчества и в момент восприятия произведения искусства человеком, способным к этому), что является основой всех Ваших рассуждений об искусстве и творчестве. Кстати, Николай Бердяев также развивал схожие мысли о творчестве.

Бердяев: Всякий творческий акт есть как бы взлет в иной план существования – акт трансцендирования, обретения Творцом истинной свободы.

Рационалист: Свою концепцию длительности Бергсон использовал для трактовки романтического понимания символа. Он сформулировал принципы, на которые опирались символисты следующего поколения, поставив вопрос об образе с позиций передачи не столько функциональной предметности, сколько почти неуловимой тонкости переживания.

Виктор: Эдмон Гуссерль также разработал схожую теорию необратимого субъективного времени, которое есть свойство и структура сознания. Он учил, что сознание в своей сущности само есть время. Прошедшее заключено в настоящем, настоящее не проходит (остается в памяти). Сравнение настоящего и прошлого – механизм возникновения сознания. При этом он, похоже, вообще исключал из философии категорию объективного времени, трактуя его, как восприятие человеком проявлений некой «жизненной воли».

Гуссерль: Время – это характеристика динамичной, находящейся в состоянии становления, непрерывного выхождения за свои пределы интенциональной жизни сознания. Творческая активность сознания понимается, как абсолютно направленная жизненная воля. Время – это форма единства всех переживаний в потоке переживаний, обуславливающая интенциональность, направленность в будущее, предвосхищение будущего. Временность, темпоральность является фундаментальной и изначальной структурой творческой активности.

Виктор: Может быть, лучше так сказать: творческая активность художника проявляется в отображении им «неуловимой тонкости переживания» (Бергсон), в отображении этого собственного переживания в «потоке переживаний» человека (Гуссерль), что он и ощущает, как темпоральность бытия, как некое единство прошлого – настоящего – будущего, как проявление активности некой «жизненной воли»? Соответственно, и Освальд Шпенглер отождествлял время с судьбой и полагал недоступной научному познанию идею судьбы, скрывающуюся за словом время. Он также относил их к области непосредственного переживания и интуиции, когда осмысление возможно только через миф (это ключ к проблеме времени, – связь с вечностью). В настоящем мира явлений он остро ощущает исчезновение, в прошедшем, соответственно, – тленность.

Рационалист: Мартин Хайдеггер, в свою очередь, истолковывает время как переживание личностью горизонта понимания бытия в мире явлений («Бытие и время»), – прошедшего (следы в памяти), будущего (предвидимого), – которые есть как бы видимые пределы и, одновременно, экстазы, выходы в них человека и преодоление их. Будущее, как устремление к смерти, к завершению временного существования, оказывает на человека определяющее влияние (как тут не вспомнить «трепет» Кьеркегора). В смерти, по его мнению, появляется возможность почувствовать и обрести подлинную основу бытия, – поэтому в искусстве экзистенциализма человек ориентирован на это будущее. И задача поэта видится в поиске именно этого, – непреходящего, священного. Таким образом, через искусство человек, как он считает, соприкасается с неким глубинным смыслом жизни и задача состоит в раскрытии именно этого смысла. В частности, истолковывая литературные тексты, Хайдеггер, уже через герменевтику, стремится раскрыть онтологические структуры бытия, где и скрыты корни любого смысла, хотя и сам признает титаническую сложность этой задачи.

Хайдеггер: Слово венчает сущностную встречу людей и богов. Люди в этой встрече осознают свою сущность, как присутствие бытующего в просвете (касание, которое обращено к нам, людям). Время есть сфера просвета множественного присутствия, зримость видения, проявляющаяся в мире (например, даже у самого слепого Гомера). Из преходящего времени говорит бытие.

Рационалист: Признание этого трактуется как основа всякого понимания. Здесь очевиден новый поворот мысли – к психолингвистике, – может быть, как уже было отмечено, наиболее интересный.

Виктор: Карл Ясперс также видит бытийный корень человека в его экзистенции и разуме, раскрывающихся в экзистенциальной коммуникации («когда совершается судьба»,—т. е. происходит соприкосновение экзистенции с трансценденцией, временного с вечным).

Ясперс: Такая коммуникация произошла в «осевое время» и тем, что тогда свершилось, человечество живет и по сей день (трансцендентальный неиссякаемый источник). Каждый духовный взлет человечества, каждый подъем его духа может быть (сегодня и всегда) назван ренессансом той самой осевой эпохи (священная осевая эпоха, смысл которой – неземной). Эта эпоха определяет духовную жизнь человечества, его единство, является его вдохновляющей силой и по сию пору. В то же время, в «осевую» эпоху завершилась эпоха мифологическая с ее само собой понятностью, самоуспокоенностью, – началась борьба против мифа со стороны рациональности, – логос против мифа, – рациональное прояснение опыта. Но человек по-прежнему осознает свое бессилие перед последними вопросами бытия, осознает свои границы.

Виктор: Более того, сегодня человек уже ощущает кризис рационализма и Ясперс предрекает наступление «второго осевого времени», когда мы вновь соприкоснемся с трансцендентальным источником и, может быть, получим новые силы и энергию для дальнейшего движения и существования и дальнейшего поиска их глубинного смысла. Кстати, такого рода апокалиптические предчувствия, эсхатологические ожидания были типичными для русского декадентства «серебряного века». Впрочем, похоже, смена акцентов в восприятии и познании мира является перманентной и исторически неизбежной для всех времен и народов.

Чайна: В конфуцианской картине земного мира вообще нет места для каких-либо неизменных субстанций и сущностей. Есть только вечная текучесть, чаяния и воспоминания, нечто «уже бывшее» и нечто «еще не бывшее». В то же время и то и другое тяготеет к своему пределу: память погружается в незапамятные глубины прошлого, предвосхищение соскальзывает в невообразимую будущность. Мудростью названо именно умение различать «то, что идет впереди, и то, что идет следом», хотя современная история со всей наглядностью удостоверяет, что самые революционные изменения в жизни обществ облекаются в оболочку древних мифов. Различие между двумя отсутствующими предметами (уже бывшим и еще не бывшим) оказывается, таким образом, чисто символическим. Настоящее время предстает вечно бытующим водоразделом между несопоставимыми перспективами жизни, оказывается вечно ускользающей «щелью бытия», которая хранит в себе виртуальную завершенность времени, являющего и вечность Эона, и чистую силу становления Хроноса. Каждое мгновение оказывается дверью в вечность, началом предвечного Пути.

Виктор: Как уже было отмечено ранее, по утверждению В. Хлебникова, «Баня» (произведение В. Маяковского) – это метафора времени, а его фантастическая «машина времени» – это дверь смерти и рождения: «ведь смерть не что иное, как выход из времени, а рождение – вход во время». Это «дверь» между замкнутым пространством времени, в котором мы живем, и бесконечно открытым пространством вечности.

В целом же, как видим, попытка осмысления феноменов времени и пространства, может быть в наибольшей степени позволяет нам подвести некий итог предчувствий и ожиданий с позиций искомого смысла жизни человека.

Постоянно звучит мотив релятивизма, создающий настроение пессимизма. Можно ли его преодолеть? Похоже, что для его преодоления и купации, действительно целесообразно, на мой взгляд, обратиться, как уже было отмечено, к концепции уровневого подхода. Тогда можно сделать вывод, что, с позиции наиболее общего, онтологического взгляда оказывается приемлемым достаточно неопределенное выражение «смысл жизни в самой жизни». Смысл жизни трактуется равноценным сущности жизни и, по сути дела, неопределим: в этом живом космосе, апейроне, в этой субстанциальной иерархии миров (а может быть лучше сказать «конгломерате» миров) и творящих их (и сотворенных) богов, где, грубо говоря, каждый атом несет в себе Вселенные, все члены соотношения являются равноценными, бесконечными вглубь монадами. Но для всякого конкретного, сотворенного конкретным богом мира, смысл сотворенной жизни и ее функциональных единиц существует безусловно и определен, задан самим творящим началом. Похоже, на этой позиции мы пока и вынуждены остановиться.

В заключение изложу собственную точку зрения на картину мира и человека в этом мире (при этом требуется повторить ряд некоторых важных положений, уже высказанных ранее). Картина является сугубо философской, предполагающей свободный исследовательский поиск истины, – не религиозной, хотя и опирающейся на концепции некоторых представителей различных религиозных конфессий, – христианских, иудаистских, индуистских. В качестве важнейшей методологической предпосылки использую концепцию уровневого подхода.

1. Прежде всего, на мой взгляд, следует опять-таки согласиться с положением о признании существования некоего трансцендентного существа, Бога-Творца. У разных народов у него разные имена, но смысл один: мир и человек в нем Им создан и устроен совершенным образом (в меру разумения Творца). Только такое допущение придает познавательную и этическую цельность формируемой картине мира.

Второе важное философское допущение: при этом и сам Творец нашего конкретного мира создан Творцом еще более высокого уровня в меру разумения уже того. И т. д. до бесконечности: мир в самом общем смысле – есть некий конгломерат миров и творящих их богов, – т. н. «божественный апейрон» (термин древнего грека Анаксимандра, – в учении Йоги существует термин, соотносимый по смыслу, – «акаша»). Такого рода взгляды можно обнаружить у философов средних веков в Европе (Августин Аврелий, 5 в.) и Индии (Шанкара, 9 в.), а также в Йоге Патанджали.

2. Человек приходит в этот мир волею Творца и с определенным предназначением каждый (типовым, – большинство, – или специфическим, – избранные). Эту задачу он чаще не осознает, но ему даны ряд психических и физических свойств и качеств (в том числе – мышление), главным из которых является все-таки чувство удовлетворения или неудовлетворения, как результат собственных действий, – т. е. дан как бы «компас для ориентировки». Человек живет, опираясь на эти качества и чувства, понимая, что всего понять и осознать до конца он не может никогда в принципе. При этом он может обнаружить и некие направляющие знаки трансцендентного в действительности вокруг себя и внутри себя.

3. Человек живет в конкретном социуме: семья, род, народ, нация, этнос, конфессия, класс, профессиональная среда. Испытывает воздействие множества импульсов: внутренних природно унаследованных, социально формируемых извне (в том числе экономически), а также трансцендентных (от апейрона). Отношения с другими людьми соответственно постоянно меняются, индивидуализируются, но и постоянно осредняются, нивелируются в рамках определенной социальной общности. И эта волна выравнивания и нивелировки мотиваций идет все шире, формируя отношения людей вплоть до межэтнических, межконфессиональных и даже планетарных общечеловеческих (вроде бы в противовес изначальному замыслу конкретного Творца). Особенно сегодня это заметно в связи с чрезвычайным развитием СМИ и гаджитов.

4. На стадии формирования отношений межэтнических и межконфессиональных возможно трансцендентное вмешательство, когда в какой-либо социальной группе (чаще это какой-либо этнос) либо появляются просветленные пророки (исторические примеры были: Заратустра, Будда, Моисей, Мохаммед), проповедуя новые пути человечества, либо, иной раз, в мир приходит непосредственно посланник Творца (как сын человеческой богоматери) и вносит коррективы, формируя новую религию (Кришна, Иисус Христос). Вектор исторического развития человечества меняется, (в масштабе этническом, межэтническом и даже мировом), но постепенно система вновь саморегулируется. (Можно предположить, что идут также и общие воздействия из «конгломерата – апейрона» и на мир конкретный и на его Творца, – в том числе и со стороны того, кого мы называем антиподом Бога). Религии постепенно искажаются, трансформируются, вновь и вновь изменяя образ жизни людей того или иного социума (к примеру, появилось множество трактовок христианства; существует буддизм уже без Будды исторического; в мусульманстве имеется ряд разночтений). Все засыпается песком исторических наслоений и попробуй разберись с течением времени, чему в точности учил тот или иной Учитель, – кроме того, всегда существуют проблемы перевода, истолкования, герменевтики вообще. Как результат, в человеческом обществе начинается брожение, смятение, споры, разногласия и войны. С развитием науки и техники их последствия становятся все более тяжкими.

5. И возможно, когда Творец убеждается в невозможности и бесполезности корректирующих воздействий, он уничтожает этот мир и начинает строить все сначала. (Существует исторический пример и такого рода: всемирный потоп, упоминаемый в Библии и других источниках). Происходит то, о чем в Библии говорит Откровение св. Иоанна – т. н. Апокалипсис (в смысле, придаваемом этому термину сегодня, – гибель человечества). Но импульсы уничтожения могут идти и из «апейрона», смывая может быть и самого Творца конкретного мира.

6. Итак, можно сказать, что Земное Бытие – конгломерат уравновешенных систем в условиях реальных множественных импульсов и воздействий (снаружи и изнутри). В каждый момент времени различные системы конгломерата уравновешены по принципу меры (количество и качество): организм живого существа, биосфера, социосфера, экосфера, сама планета Земля, уровни микро, – макро, – мегамира, живой и неживой природы, естественной и искусственно созданной. Всегда существует устойчивые формы взаимодействия (в том числе, и с частными катастрофическими, апокалиптическими, революционными обвалами). Проявляется т. н. объективная диалектика устойчивости и изменчивости бытия.

8. В целом, как результат действия всех этих процессов (а м.б. иной раз и вопреки), человек на земле, как мы видим, создает, тем не менее, вторую природу, – цивилизации, культуру. И так как при этом сливаются воедино и указания Творца и собственные побуждения (в том числе, и от «апейрона» и иных неподвластных Демиургу сил), то устойчивость этого второго мира, которую пытается обеспечить наука и техника, – это устойчивость, вновь повторим, карточного домика, который рано или поздно все равно рухнет. (Кстати, нередко, как мы видим, наука и техника, напротив, способствуют скорейшему обрушению). Ибо идет неудержимо непрерывный объединительный и, одновременно, сепарационный процесс эволюции (в том числе и через разрушающие и уничтожающие Апокалипсисы), рождая (может быть?! – и это настраивает более оптимистично) все более высокий тип мыслящего существа (в том числе и через внутреннее нравственное его самосовершенствование).

9. Как жить человеку? Похоже, так, как он и живет, но в большей степени руководствуясь здравым смыслом, традициями, устоявшимися верованиями. Видимо, надо исходить из складывающейся обстановки на доступных анализу уровнях. Регуляцию жизнедеятельности (с нейтрализацией, купацией негативных факторов) осуществлять осторожно, – тем осторожней, чем обширнее подсистема (с оперативным анализом реакций). Стремиться при этом увидеть, почувствовать «некие» знаки трансцендентного и стараться руководствоваться ими.

10. В качестве философских оснований такой Картины Мира следует говорить, в конечном счете, о все большем синтезе принципов материализма и идеализма, оптимизма и скептицизма в познании, теизма и атеизма.

Учитель: Да, ты глубоко проник. Но ты шел до сих пор, как впотьмах, на ощупь. Ты много познал, много попытался сделать с благой целью. Но не было положительного результата, так как знания твои не приведены в стройную систему. И попытка практического воплощения твоих идей вряд ли возможна (что и доказывает реальная история человечества). Теперь посмотрим, как трактует возможности достижения этих целей новая для тебя наука, (а именно наука Йоги). Следует идти по пути ее реализации, как единственно верного пути для человека на земле. Иди за мной и я помогу тебе.

Все творение во Вселенной начинается с работы так называемых «разумов природы» (представители царства дэв, по нашей терминологии). И приход человека на нашу Землю не случаен, а спланирован, запрограммирован и образует часть планетной работы нашей Земли, главное ее предназначение, как часть работы Солнечной системы (в конечном счете – это деятельность Владыки Целого: идет процесс эволюции, на определенной стадии которого появляется человечество). Дэвы ожидают, что именно люди соединят руки с их царством, став помощниками и передовым отрядом, реализуя некую единую для них цель. Для достижения этой цели они обучают человека. Их учение как раз и называется Йога и сообщается человеку соответствующими Учителями мудрости (это те, кто уже достиг соответствующего уровня знания и умений и обрел истинную душу, – они вокруг нас повсюду). Каждый из людей, всегда, с самого рождения, находится под их безмолвным воздействием, не осознавая этого. Но наступает время, когда вы начинаете откликаться на их присутствие, узнаете о них и вспоминаете. Человеческие существа, наиболее продвинутые, делаются Учителями сами. С высшими центрами есть что-то вроде телефонной связи, – она называется интуицией и должна нас вести. Хотя иной раз и появляются сомнения: действительно ли кто-то нас ведет? Но наступает все же момент, когда человек ощущает необходимость совершить попытку и приобщиться к Йоге. Как только он почувствует эту необходимость, – значит время пришло. И йогу практикуют, пока не будет найден верный путь, который для каждого может быть только один. Но главная трудность – это начать!