Текст книги "Не рычи на меня, волчара (СИ)"

Автор книги: Вик Арис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Глава 7

Виталина

После того злополучного поцелуя Константин Орлов исчез на сутки.

И это, если честно, было даже как-то оскорбительно.

Нет, я не то чтобы ждала его. Вообще нет. Просто человек приехал, устроил мне разговор на повышенных эмоциях, поймал, поцеловал так, что у меня на пару секунд мозг, видимо, ушел смотреть новости, вполне логично получил по наглой морде и после этого пропал. Как будто это я его обидела. Как будто это не он решил внезапно перейти от споров за землю к очень сомнительной романтике возле моего крыльца.

Я весь следующий день пыталась делать вид, что ничего особенного не произошло. С утра заставила себя допилить несчастную доску у грядки, потом полола сорняки так яростно, что они, наверное, если бы могли, сами бы выпрыгивали из земли и писали заявления на увольнение. Но толку было мало. Стоило мне на минуту остановиться, как в голове тут же появлялся он. Его руки на моей талии. Его дыхание. Его лицо в тот момент, когда он замер после пощечины, будто я ударила не его, а всю его уверенность в себе. И, что было особенно неприятно, я помнила не только злость. Я помнила, как на секунду ответила. Совсем коротко, почти случайно, так, что это можно было списать на шок, усталость, ретроградный меркурий в тельце и общее повреждение нервной системы. Но память, зараза, не хотела списывать. Она услужливо возвращала мне это ощущение снова и снова.

К вечеру я уже была злая, уставшая и голодная. Последний пункт, между прочим, важный. Женщина может быть разумной, доброй и терпеливой, но если она с утра ела только творог, два помидора и кусок вчерашнего пирога, то к шести вечера в ней просыпается существо, с которым лучше не обсуждать недвижимость, поцелуи и мужчин, исчезающих после скандала. Я стояла на кухне, резала хлеб неровными ломтями и пыталась решить, что приготовить из картошки, сыра и злости, когда услышала снаружи стук.

Во дворе.

Я замерла с ножом в руке, медленно повернула голову к окну и увидела за стеклом кусок мужской спины.

Широкой.

Знакомой.

В дорогой, но уже не идеальной рубашке.

Константин Орлов стоял у моего забора с досками.

С досками, чтоб его!

Я несколько секунд просто смотрела, как он молча вытаскивает из машины какие-то материалы, ставит их возле калитки, потом оглядывает мой покосившийся забор с таким выражением лица, будто нашел личное оскорбление в виде кривого штакетника. Потом он достал из багажника ящик с инструментами.

Я даже нож, от шока, отложила.

Потому что одно дело – целовать женщину без спроса. Другое – приходить к ней чинить забор без разрешения. Это, может, даже наглее.

Я вышла на крыльцо, вытерев руки о полотенце, и остановилась, скрестив руки на груди. Он меня услышал, но сразу не повернулся. Специально, наверное. Дал мне секунду оценить масштаб преступления. А преступление было серьезное: у калитки лежали новые доски, аккуратные, ровные, явно купленные там, где древесину выбирают люди с деньгами и чувством превосходства.

– Я даже боюсь спросить, – сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже все приготовилось к новому бою, – вы это сейчас что делаете? Потому что если это попытка тайно снести мой забор и поставить вместо него рекламный щит вашего торгового центра, то начну кричать сразу, без предварительных замечаний.

Он наконец повернулся. На щеке у него, кажется, еще оставался слабый след от моей пощечины, и я очень постаралась не смотреть туда слишком долго. Получилось плохо.

– Я чиню ваш забор, – сказал он ровно. – Точнее, собираюсь чинить. У вас три секции держатся на честном слове, один столб прогнил у основания, а калитка скрипит так, что ночью ее слышно за полквартала. Если вы собираетесь продолжать оборону участка, оборонительные сооружения должны быть в нормальном состоянии.

Я открыла рот, закрыла, потом снова открыла, потому что ответов было слишком много, и все они толкались одновременно. С одной стороны, хотелось сказать спасибо, потому что забор действительно держался на моем упрямстве, двух ржавых петлях и молитве строительным богам. С другой – благодарить Константина Орлова за самовольный ремонт было выше моих сил.

– То есть вчера вы меня поцеловали, сегодня решили починить забор, а завтра что? Привезете мне рассаду, чтобы окончательно втереться в доверие? Или это у вас новая тактика переговоров: сначала стресс, потом бытовая забота, потом я такая растроганная подписываю документы и дарю вам дом вместе с яблоней?

Он смотрел на меня долго. Не улыбался. в духе «вы все усложняете», а он просто стоял возле моего забора, с рулеткой в руке, и выглядел уставшим. Не жалким, нет. Константин Орлов, кажется, даже если бы лежал лицом в канаве, все равно смотрелся бы так, будто это канава виновата. Но сейчас в нем действительно было что-то другое.

– Я не собираюсь сегодня говорить о продаже, – сказал он наконец. – И не собираюсь оправдывать то, что сделал вчера. Потому что оправдать это невозможно. Я сорвался. Это не должно было случиться. Вы имеете полное право злиться, орать, выгонять меня и снова бить по лицу, если решите, что первого раза было мало. Но я приехал не за подписью. Я приехал потому, что ваш забор разваливается.

Вот это было уже совсем нечестно.

Потому что если мужчина давит, угрожает и ведет себя как хозяин жизни, с ним все понятно. Его можно ненавидеть, спорить, выставлять за калитку, фантазировать о штрафах за самоуверенность. А если он стоит у тебя во дворе с досками и говорит почти нормально, то у злости сразу сбивается прицел.

Я спустилась с крыльца и подошла ближе, стараясь не смотреть на его руки. Руки у него были хорошие. Большие, сильные, уверенные. И да, я сейчас думала о руках мужчины, который вчера без спроса меня поцеловал, а сегодня принес доски. Великолепно, Виталина. Просто уровень психологической устойчивости как у табуретки с тремя ножками.

– Константин, – сказала я, остановившись рядом с калиткой, – я ценю, что вы внезапно решили познакомиться с человеческими методами общения. Правда. Это заметный прогресс после угроз, волчьих концертов и поцелуя без разрешения. Но вы же понимаете, что я не могу просто стоять и радостно смотреть, как человек, который хочет мой дом, чинит мой забор? У меня от этого в голове слишком много подозрений. Там уже очередь из подозрений, они номерки берут.

– Понимаю, – ответил он. – Поэтому можете стоять рядом и контролировать. Можете критиковать. Можете держать молоток, если вам от этого спокойнее. Но забор я все равно починю.

Я посмотрела на него.

Он выдержал.

Не отвел взгляд.

И это почему-то взбесило меня снова.

– Вы вообще слышите себя? – спросила я уже тише, потому что громко говорить стало бы опасно. – «Я все равно починю». У вас, Константин Орлов, похоже, врожденная аллергия на согласие второго человека. Вы даже помогаете так, будто берете штурмом небольшую крепость. Нельзя просто прийти и решить, что теперь вы полезный. Так не работает.

– А как работает?

Вопрос прозвучал слишком спокойно. Я на секунду растерялась, а потом разозлилась еще сильнее, потому что не люблю, когда меня загоняют в угол нормальными вопросами.

– Работает так: сначала спрашивают. Например: «Виталина, можно я помогу вам с забором?» И я такая стою, думаю, смотрю на вас подозрительно, вспоминаю все ваши вчерашние подвиги, потом, возможно, говорю: «Нет, спасибо, я сама». Вы уходите. Я мучаюсь, ломаю два ногтя, ругаюсь, но сохраняю чувство собственного достоинства. Или, в редком приступе здравомыслия, говорю: «Ладно, помогайте, но без командования». Вот это называется общение.

Он немного помолчал, потом кивнул. Очень медленно. Будто действительно записал где-то внутри.

– Виталина, можно я помогу вам с забором? Без разговоров о продаже. Без командования. Без попыток доказать, что вы не справитесь сами. Просто потому, что он правда разваливается.

Я чуть не сдалась.

Вот почти.

Но вовремя вспомнила, что передо мной не сосед дядя Миша, а миллионер-застройщик с привычкой превращать чужую жизнь в пункт проекта.

– Можно, – сказала я после долгой паузы. – Но я буду смотреть. И если вы начнете вести себя как начальник моего забора, я вас выгоню.

Он коротко выдохнул, и мне показалось, что он чуть расслабился.

– Принято.

Дальше произошло странное. Он действительно начал чинить забор. Без лишних разговоров, без комментариев о том, что я все сделала неправильно, без демонстративного «щас мужик покажет, как надо». Просто достал инструменты и принялся за работу. Сначала я стояла рядом, скептически сложив руки на груди. Потом стало неловко. Потом я ушла за водой, вернулась с кувшином и двумя стаканами, поставила на старую табуретку возле яблони и буркнула, что если он сейчас упадет в обморок от жары, я не потащу его на себе, потому что он тяжелый, а у меня поясница не казенная.

Он посмотрел на стакан, потом на меня, и в этом взгляде было что-то такое, отчего я сразу пожалела о собственной доброте.

– Спасибо, – сказал он просто. – И не переживайте, я постараюсь не падать. После ведра моя репутация и так пострадала достаточно.

Я фыркнула, но улыбку все равно пришлось прятать. Он заметил и ничего не сказал. Молчал, пил воду, потом снова взялся за инструменты. Через час две секции забора уже выглядели почти прилично. Я подносила доски, держала уровень, пару раз ругалась, когда он все-таки пытался сделать по-своему, и в какой-то момент поймала себя на том, что мы работаем вместе почти нормально. Почти. Если забыть, что вчера он меня целовал, позавчера пугал своим волком, а до этого хотел купить мой дом.

Ближе к вечеру он закончил с калиткой. Она перестала скрипеть. Я открыла, закрыла, снова открыла и даже не сразу нашлась, что сказать. Потому что калитка теперь ходила легко, аккуратно, без этого моего привычного «подними и толкни плечом». Это было приятно. Очень. И раздражало именно потому, что приятно.

– Ну? – спросил он, убирая инструменты. – Принимаете работу?

– Не зазнавайтесь. Это всего лишь калитка, а не спасение мира. Но да, теперь она хотя бы не орет на всю улицу, когда я выхожу за хлебом. За это отдельное спасибо от соседей, хотя они об этом еще не знают.

– От вас спасибо будет?

Я прищурилась.

– Вы опасно близки к тому, чтобы все испортить.

– Я просто уточнил.

– Будет. Но маленькое. Такое очень сдержанное, почти незаметное. Спасибо.

Он улыбнулся. А у меня почему-то в груди стало теплее, и я немедленно разозлилась на собственный организм. Потому что организм, судя по всему, решил не советоваться со мной по важным вопросам.

На следующий день он приехал снова. На этот раз с электриком. Я встретила их у калитки с кружкой чая и лицом человека, которому очень хочется сказать «я так и знала», но пока не хватает доказательств. Электрик оказался сухим седым мужчиной по имени Борис, который за пять минут осмотрел мой щиток, покачал головой так печально, будто хоронил близкого родственника, и сообщил, что проводка у меня «держится на удаче и отборном мате». Константин стоял рядом и молчал. Вот это молчание меня бесило больше, чем любые комментарии. Потому что я прекрасно видела: ему хочется сказать, что я живу в аварийной коробке, но он держится.

– Даже не начинайте, – предупредила я, когда Борис ушел смотреть розетки в кухне. – Я знаю, что проводка старая. Я собиралась заняться этим после крыши, холодильника, налогов и когда-нибудь после внезапного наследства от неизвестной богатой тетушки.

– Я ничего не сказал.

– Ваше лицо за вас уже все сказало.

– Я стараюсь держать лицо нейтральным.

– Плохо стараетесь. У вас на лбу прямо написано: «Как эта женщина еще не спалила дом вместе с собой».

Он посмотрел на меня внимательно, и в этот раз улыбки не было.

– Я подумал не совсем это. Я подумал, что вам не стоит здесь одной разбираться с такими вещами.

Я уже открыла рот, чтобы огрызнуться, но слова застряли. Потому что сказал он это не свысока. Без привычного давления. Почти тихо. И именно поэтому стало неуютно.

– Я привыкла одна, – ответила я после паузы. – Это не значит, что мне нравится, просто так проще. Никому ничего не должна, ни перед кем не оправдываюсь, никто потом не говорит, что без него я бы пропала.

– Я не собираюсь говорить, что вы бы без меня пропали.

– А что собираетесь?

Он помолчал, потом ответил честно:

– Пока не знаю. Учусь формулировать так, чтобы вы не схватились за молоток.

Я не выдержала и рассмеялась. Не громко, не долго, но все-таки. И он посмотрел на меня так, будто этот смех стоил ему всех привезенных досок вместе с электриком.

Дальше все пошло еще страннее. Константин стал появляться почти каждый день. То с материалами, то с каким-то мастером, то с пакетами продуктов, которые он ставил у кухни с видом человека, совершившего обычное бытовое действие, а не вторжение в чужой холодильник. Я каждый раз возмущалась. Подробно, с выражением. Объясняла, что я не голодаю, не разваливаюсь и не нуждаюсь в патронаже богатого застройщика. Он слушал, иногда отвечал, иногда молча разгружал пакеты, а однажды вообще сказал, что спорить со мной до ужина опасно, потому что я становлюсь кровожадной, если вовремя не поем. И самое ужасное – оказался прав.

– Вы сейчас пытаетесь купить меня сыром, мясом и клубникой? – спросила я однажды, разбирая очередной пакет на кухонном столе. – Потому что предупреждаю сразу: схема сомнительная. Сыр хороший, конечно, но дом мне дороже.

– Я не покупаю вас едой, – ответил он, стоя в дверях кухни и наблюдая, как я достаю из пакета упаковку дорогущего кофе. – Я привез продукты, потому что видел ваш холодильник.

– Мой холодильник – личность. Пожилая, шумная, но многоуважаемая.

– Он издает звук, будто собирается взлететь.

– У него мечта стать космонавтом.

– У него компрессор на последнем издыхании.

– Вот видите, опять вы за свое. Нормальный человек сказал бы: «Виталина, может, вам помочь с холодильником?» А вы смотрите так, будто уже мысленно заказали новый и выбрали доставку.

Он немного виновато отвел взгляд.

Я застыла.

– Константин.

Он молчал.

– Только не говорите, что вы уже заказали мне холодильник.

– Я не буду говорить.

– Потому что не заказали?

– Потому что вы попросили не говорить.

Я закрыла глаза и медленно вдохнула.

– Вы невозможны.

– Это вы мне уже говорили.

– Значит, повторение необходимо. Для закрепления материала.

Мы спорили, ругались, цеплялись друг к другу за каждое слово, но что-то между нами все равно менялось. Я не хотела это признавать. Очень не хотела. Но каждый раз, когда за окном слышалась его машина, я уже не хваталась за молоток сразу. Иногда сначала поправляла волосы. Один раз даже сменила домашнюю футболку на нормальную, а потом десять минут убеждала себя, что это просто потому, что старая была в пятнах от томатного соуса. Врать себе оказалось делом неприятным, особенно когда зеркало все видит.

В тот вечер он приехал один и без пакетов. Я как раз стояла у сарая и пыталась запустить старую газонокосилку, которая работала по настроению и, кажется, считала себя царской особой. Константин молча подошел, посмотрел на мои попытки дернуть шнур, потом на меня. Я сразу подняла палец.

– Нет. Даже не думайте. Я сама.

– Я вижу.

– Это не значит, что надо стоять рядом и смотреть, как я позорюсь.

– Я не считаю, что вы позоритесь. Я считаю, что эта штука ненавидит всех людей, независимо от пола и характера.

Я фыркнула, но шнур все-таки дернула еще раз. Газонокосилка кашлянула, дернулась и снова умерла. Я выпрямилась, чувствуя, как от усилия ноет рука, как рубашка неприятно липнет к спине, и как щеки горят не только от жары. Константин стоял рядом, руки в карманах, и смотрел не на косилку. На меня. Слишком внимательно. Без привычной насмешки. Без давления.

– Что? – спросила я, чтобы хоть что-то сказать.

– Ничего.

– Вот это ваше «ничего» звучит как начало проблемы.

Он сделал шаг ближе. Медленно, чтобы я могла отступить, если захочу. Я не отступила. Не знаю почему. Может, потому что устала. Может, потому что за последние дни слишком привыкла к его присутствию во дворе. Может, потому что он больше не лез напролом, и именно это почему-то сбивало меня сильнее всего.

– Я хотел сказать, что больше не буду говорить с вами о продаже дома, – произнес он тихо. – По крайней мере, пока вы сами не захотите поднять эту тему.

Я смотрела на него, не сразу понимая, в чем подвох.

– А если я никогда не захочу?

– Значит, не захотите.

– И что, вы просто так отступите?

– Нет, – сказал он честно. – Я не умею просто так отступать. Но я попробую не давить на вас так, как давил раньше.

Вот это было хуже любой манипуляции. Потому что на честность у меня не было готового оружия. Против угроз были вилы. Против волка – ружье. А против мужчины, который стоит в моем дворе, смотрит прямо и говорит, что будет учиться не давить, у меня ничего не было.

– Вы странный, – сказала я наконец.

– О, это же почти комплимент.

Я улыбнулась раньше, чем успела себя остановить, и тут же отвернулась к газонокосилке, будто она была самым важным предметом на земле. Константин подошел ближе, взялся за ручку рядом с моей рукой, и на секунду наши пальцы почти соприкоснулись. Я резко убрала ладонь, он тоже остановился, и между нами снова поднялось то самое напряжение, от которого становилось жарче, чем от июньского вечера.

– Можно? – спросил он.

Одно простое слово. Наконец-то.

Я посмотрела на него, потом на косилку, потом снова на него.

– Можно. Но если она заведется с первого раза, я вас возненавижу.

Он взялся за шнур, дернул, и газонокосилка завелась сразу.

Константин повернул голову и очень осторожно, почти мирно сказал:

– Я готов принять вашу ненависть.

Я медленно подняла с земли молоток, который лежал у сарая после очередной моей попытки что-то починить.

– А я готова выразить ее в материальной форме.

Глава 8

Костя

Я понял, что влип, в тот момент, когда начал замечать ее во всем и везде. Это звучало глупо, особенно для человека моего возраста, положения и количества проблем в ежедневном расписании. У меня были подрядчики, инвесторы, совещания, юристы, согласования, строительные площадки в трех городах и телефон, который звонил так часто, что иногда хотелось выбросить его в ближайшее озеро. Нормальному человеку в такой ситуации некогда думать о женщине, но мне оказалось очень даже есть когда.

Утром я открывал почту и ловил себя на мысли, что Виталина бы обязательно сказала какую-нибудь язвительную гадость про корпоративный дизайн презентации. Днем подписывал документы и вспоминал, как она стояла посреди двора с молотком и смотрела на меня так, будто всерьез рассматривала возможность этим молотком воспользоваться. Вечером возвращался домой и почему-то представлял ее кухню, старый стол, чайник, яблоню за окном и ее саму, раздраженную, упрямую, живую до невозможности.

А еще меня окончательно добивало то, что волк вел себя так, словно давно все решил за нас обоих. Он хотел к ней постоянно, каждый день, каждый чертов день, и иногда мне казалось, что зверь вообще перестал интересоваться чем-либо еще. Я сидел на совещании, слушал отчет по строительству и одновременно чувствовал раздражение волка, которому было абсолютно плевать на сроки сдачи объекта. Его интересовала женщина в старом доме. Очень упрямая женщина. Очень красивая женщина. Очень опасная женщина. Женщина с ружьем, вилами и тяжелой рукой. Последнее я особенно хорошо помнил, хоть и щека после ее пощечины уже не болела, а вот память работала прекрасно.

– Константин Сергеевич? – голос финансового директора выдернул меня из мыслей. Я поднял голову, за столом сидели восемь человек и смотрели на меня с той осторожностью, с какой обычно смотрят на человека, способного одним словом испортить всем квартальный план. Судя по выражениям лиц, вопрос мне задали уже не первый раз. Я посмотрел на документы перед собой, потом на схему, потом снова на финансового директора и понял, что последние минуты три вообще не слышал ни слова, потому что думал о том, как Виталина смеялась, когда я завел ее проклятую газонокосилку с первого раза. Вот до такого уровня падения я еще не доходил.

– Повторите, – сказал я, и директор, кашлянув, аккуратно уточнил, утверждаем ли мы изменения по третьей очереди строительства или нет. Я машинально посмотрел на цифры, хотя они расплывались перед глазами не от усталости даже, а от того, что все мысли упорно возвращались к старому дому с покосившимся забором. – Утверждаем, – буркнул я, а когда он, неуверенно помолчав, спросил, точно ли я уверен, я ответил слишком честно: – Нет.

После этого в переговорной стало так тихо, что я услышал, как кто-то в конце стола нервно щелкнул ручкой. Я тоже услышал собственный ответ и понял, что день окончательно вышел из-под контроля. К концу рабочего времени я был злой. На себя, на волка, на нее, на забор, на газонокосилку, на весь мир сразу, но сильнее всего на себя, потому что впервые за много лет не мог принять решение. Проект стоил огромных денег. Настолько огромных, что любой другой человек на моем месте давно бы нашел способ решить проблему через суд, давление, администрацию, связи, юристов или любое другое средство, которое обычно прекрасно работает, если правильно нажать. Я мог это сделать. Легко. Но каждый раз, когда представлял лицо Виталины после такого решения, внутри что-то вставало поперек. А потом вспоминался поцелуй и пощечину сразу после. И все становилось еще хуже, потому что после этого жизнь перестала делиться на удобные категории. Раньше все было просто: есть цель, есть способ ее добиться, есть результат. С Виталиной не работало вообще ничего.

– Ты выглядишь так, будто тебя бросили, – заявил Славка, когда я уже минут двадцать сидел в баре и смотрел в стакан так, словно собирался найти там решение всех проблем. Мы редко встречались просто так. Последний раз я пил без переговоров, деловых ужинов и необходимости изображать приличное настроение лет пять назад, и, наверное, именно поэтому Славка смотрел на меня с таким довольным интересом, будто я был редким зверем в естественной среде. Я послал его куда подальше, но он только откинулся на спинку кресла и ухмыльнулся. – Значит, точно бросили. Или почти бросили. Или даже не успели взять, а ты уже выглядишь как человек, которого вернули по гарантии.

– Меня никто не бросал, – сказал я и сделал глоток, хотя вкус почти не почувствовал. – У меня проблема с проектом.

– У тебя всегда проблемы с проектами, но обычно ты не смотришь на лед так, будто он знает твою личную тайну. Так что давай без этого. Женщина?

Я промолчал, и Славка сразу просиял. Он был одним из немногих людей, которые знали меня давно, еще до денег, бизнеса, статуса и привычки держать лицо при любых обстоятельствах. Поэтому с ним было сложно. Он видел больше, чем следовало.

– О-о-о, – протянул он. – Вот это уже интересно. Рассказывай, кто она, что сделала и почему ты выглядишь так, будто впервые столкнулся с существом, которое не подчиняется твоим приказам.

– Она меня ненавидит, – сказал я после паузы, и это прозвучало глупо даже для меня. Славка довольно кивнул, будто все стало на свои места, но я посмотрел на него так, что он все-таки перестал улыбаться. – Я серьезно. Мне нужен ее участок. Она отказывается продавать дом. Я приехал поговорить, она пошла на меня с вилами. Потом я упал в грязь…

Славка сначала поперхнулся, потом все-таки заржал на весь бар. Я даже не стал его останавливать, потому что это было бесполезно, а где-то глубоко внутри я сам понимал, как это звучит. Минут через пять он наконец вытер глаза и выдохнул:

– Прости, я правда сочувствую, но ты должен понимать, что для человека, который видел, как ты за столом переговоров заставлял взрослых мужиков бледнеть одним взглядом, история про вилы и грязь – это подарок судьбы. Я хочу с ней познакомиться. Нет, серьезно. Женщина, которая уронила Константина Орлова в грязь и не умерла от страха, заслуживает уважения, цветы и, возможно, отдельный памятник.

– Ты закончил?

– Нет, но продолжу позже, когда ты напьешься достаточно, чтобы рассказать что-то еще.

Я посмотрел на него молча. Он перестал смеяться не сразу, но все-таки перестал, потому что кое-что понял. Я допил, заказал еще и только потом сказал:

– Она моя истинная.

Вот теперь Славка молчал долго. Очень долго. Он убрал улыбку, поставил стакан на стол и посмотрел уже совсем иначе. Без шуток, без привычного подначивания.

– Ты уверен?

– Да.

– И она знает?

– Нет.

– А ты, я так понимаю, ты уже успел все испортить.

Я усмехнулся без особого веселья.

– Успел.

– Насколько?

– Поцеловал без спроса.

– Получил по морде?

– Да.

Славка тяжело вздохнул и потер переносицу, словно это у него внезапно появилась истинная пара с вилами, ружьем и проблемным участком.

– Кость, я сейчас скажу вещь, которая тебе не понравится. Если она истинная, это не значит, что она твоя вещь. Особенно если она человек. Особенно если ты до этого пытался забрать у нее дом. Для тебя все уже решилось, для волка тем более, а она живет в другой системе координат. У людей нет этой кнопки «увидел – понял – забрал». Ей надо время, доверие и чтобы ты перестал вести себя как танк на чужой клумбе.

Я хотел огрызнуться, но не смог. Потому что он был прав. И это раздражало очень сильно.

– Я не знаю, что делать с проектом, – признался я после долгой паузы. – Если остановлю, потеряю слишком много. Если продавлю, потеряю ее до того, как она вообще поймет, что между нами происходит.

– А ты уже выбираешь?

Я посмотрел на стакан.

– Не знаю.

И это была самая неприятная правда за последние годы. Потом разговор постепенно поплыл. Славка что-то рассказывал, я отвечал не всегда в тему, алкоголь заканчивался быстрее, чем стоило бы, и в какой-то момент я перестал держать лицо. Не в том смысле, что начал жаловаться на жизнь всем вокруг, нет. Просто устал делать вид, что у меня все под контролем. Потому что ничего под контролем не было. Ни проект. Ни волк. Ни эта чертова тяга к дому, где жила женщина, которая могла встретить меня с ружьем наперевес.

Когда мы вышли из бара, уже стемнело. Воздух был теплый, летний, город шумел где-то вокруг, Славка пытался вызвать мне водителя, а я отмахнулся. Потом еще раз. Он говорил что-то разумное, вроде «ты пьян» и «не делай глупостей», но разумные слова в тот вечер почему-то не имели веса. Каким-то образом я оказался за рулем, завел двигатель и несколько минут сидел, глядя перед собой. Вероятно, это была худшая идея за последние несколько лет. Даже волк внутри понимал, что идея сомнительная. Но впервые за долгое время наши желания полностью совпали. Мы хотели к ней.

Дом Виталины встретил меня тишиной. В окнах горел свет, на кухне, кажется, и от одного этого вида стало легче, будто я ехал не через половину города, а возвращался туда, где меня должны были дождаться. Совершенно ненормальное ощущение. Опасное, неправильное, но настолько настоящее, что спорить с ним уже не хотелось. Я остановил машину возле ее забора, посидел еще немного, потом вышел. Ночной воздух ударил в голову сильнее алкоголя, яблоня тихо шевелилась, где-то стрекотали сверчки, а дом стоял темный и спокойный, будто вообще не знал, сколько бед сейчас снова пришло к его калитке.

Я захлопнул дверь машины и направился к калитке. Не очень ровно. Если честно – совсем не ровно. И где-то на полпути к крыльцу поймал себя на мысли, что это наверняка худшая идея за последние несколько лет. Но было уже поздно, потому что на веранде зажегся свет, дверь начала открываться, и я увидел Виталину.