Текст книги "Первые уроки (СИ)"

Автор книги: Вероника Горбачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

К тому же, едва окрепнув и придя в себя, он ощетинивается (образно, разумеется) и переходит если не в наступление, то к обороне.

– Объяснитесь, дон Теймур. Ваши обвинения слишком серьёзны и задевают честь не только Даниэлы, но и всей семьи. Я имею право знать, на чём они основаны.

И машинально потирает грудь, стараясь не задевать мощную золотую цепь, на которую, кстати, посматривает неприязненно и с опаской.

– Извольте.

По давнишней привычке расхаживать во время серьёзных бесед Глава, не спеша, заложив большие пальцы за проймы жилета, пересекает центр озеленённой гостиной. Снисходительно кивает супруге; та от безобидного жеста испуганно забивается в угол кресла. Дон переводит взгляд на гостя.

– Я ведь недаром распустил по городу слухи, что от меня здесь ничего не утаить. Моя служба оповещения работала и работает незримо, однако многие горожане, даже не слишком лояльные ко мне, предпочитают не творить глупостей, помня о возможном наблюдении. Даже те, у кого в семействах ведьмы, умеющие ставить неплохие барьеры от всепроникающих сущностей. Я, собственно, не настолько любопытен и непорядочен, чтобы держать всех членов своего клана под неусыпным контролем…

Мы с Элизабет скептически переглядываемся.

– … мне достаточно знать об их благоразумии. Но… я, видите ли, человек осторожный. И практичный. И понимаю, что в ряде случаев возможный конфликт проще не допустить или хотя бы смягчить, нежели разбираться с его последствиями. Поэтому за вашим конкретно семейством я наблюдал, дон Иглесиас. Не всё время, нет. Лишь после расторжения помолвки наших детей. Видите ли, к вам лично у меня в то время не было никаких претензий. Но я знаю сложную женскую натуру и вправе предполагать, что три ведьмы в семье, даже ограниченные блокирующими их силу амулетами, отнюдь не святые. Одна из них – ваша приёмная дочь – не получила желаемого и… скажем так, огорчилась. Любящая мать и не менее обожающая тётка, разумеется, приняли её сторону. А женское сердце, дорогой дон, особенно полное любви к своему детищу – это…

Он разводит руками. Дескать, ничего не поделать, против природы не попрёшь. Женское сердце с его особенностями – убойный аргумент в подобного рода спорах.

– Но они не могли своей волей освободиться от…

Глава отмахивается от попыток дона Иглесиаса возразить.

– Знаю-знаю, блокирующие амулеты поддержки увязаны с клятвой носителей не снимать их. Но женщина уж так устроена: она в состоянии сдержать свои порывы, если страдает мужчина, который, по определению может справиться с трудностями сам, а вот из-за собственного ребёнка, которого сочтёт беззащитным, пойдёт на всё. Отметёт любые запреты. Найдёт способ снять магические блоки, не нарушая при этом клятвы – например, просто попросив об услуге сильного мага-родственника и заставив себя забыть о своей просьбе. И вот уже на донну Ноа с сестрой в одну из их вечерних прогулок совершён дерзкий налёт; дамы ограблены, но не признаются мужу о происшедшем, поскольку вели себя с будущим грабителем чересчур вольно и не хотят, чтобы их обвинили в распущенности. А потом, осознав, что, после кражи блокирующих амулетов, их ведьмовская магия оказалась на свободе, радуются стечению обстоятельств и начинают сроить планы, как вернуть избранника их бедной девочке. Донья Даниэла, внимательно следившая за матерью и теткой, вовремя подкинула им идею безобидного слабенького проклятья, притянуть которое к сопернице можно не лично, а через посредника. Или посредницу. И никаких подозрений, никаких указаний на зачинщика покушения. Да-да, покушения. Давайте хоть иногда называть вещи своими именами.

Зайдя за спинку кресла, он дружески кладёт руку на плечо супруги. Та пытается возразить, но дон Теймур безжалостен.

– Моя дорогая Белль, тебя просто использовали, увы. Ты принимала за чистую монету жалобы и дружеские откровения своей новой подруги, довольно-таки ловко к тому времени стащившей у приёмного отца единственный защитный амулет от себя самой. С той поры, кстати, дон Иглесиас не в силах был отказать приёмной дочери ни в чём, хотя, надо отдать должное, какое-то время пытался сопротивляться. Оттого-то он и не был отмечен печатью Кармы: его, по сути дела, принудили к сотрудничеству.

Ладонь донны Мирабель невольно тянется к щеке. Той самой, которую она старательно до сей поры старалась не показывать. Чуть выше скулы пробивается сквозь густой слой грима чётко очерченное пятно паутины, этакой «Чёрной метки».

– А я? – с какой-то детской непосредственностью и даже обидой спрашивает она.

– А ты, Белль, по каким-то своим причинам не испытываешь дружеских чувств к нашей невестке, а потому с готовностью ухватилась за возможность досадить ей немного.

– Но я же не знала, Теймур, я не знала всего!..

– Разумеется. Иначе Карма расписала бы твоё прекрасное личико так же изощрённо, как и лик Даниэлы. Но это очень умное проклятье, оно каждому отмеряет его мерой, так что, дорогая, я верю, верю, что ты хотела всего лишь испортить донне Иоанне настроение, как уже не раз это делала… безнаказанно. Белль, ты и в самом деле наивно полагала, что я ничего не вижу и не слышу? Я бы мог с точностью до малейшей подробности перечислить все твои не такие уж безобидные шалости, но не сейчас: это уже сугубо семейное дело. Внутреннее, так сказать. А для разбирательства нынешнего уровня достаточно обозначить факт, как таковой: новая невестка пришлась тебе не по вкусу, и ты отчего-то решила, что имеешь право выживать её со своей территории. Чем и воспользовались дамы Иглесиас, чтобы твоими руками устранить помеху к браку Даниэлы. Вот и всё. Что ты можешь сказать в своё оправдание?

И властным движением ладони пресекает порыв супруги.

– Не торопись, Белль. Повторюсь: идёт разбирательство. При свидетелях. При пострадавших. Любое необдуманное слово может сыграть против тебя. К тому же, напомню об одном убедительном аргументе, который, как ты могла уже заметить, нестабилен…

Он как бы невзначай потирает скулу. Мирабель, побледнев сквозь слой пудры ещё больше, тянется к щеке в инстинктивном желании прикрыться, спохватывается и отдёргивает руку; гордо выпрямляется, вспыхивает от стыда… Короче, разыгрывает настоящее представление униженной и оскорблённой гордости.

Устало вздохнув, дон Теймур приподнимает бровь:

– Итак, донна?

На сей раз улыбка, скривившая губы Мири, выходит жалкой, без малейшего намёка на ослепительность.

– Но, Тимур…

– Теймур дель Торрес да Гама, Глава Тёмного Клана, его Верховный судья, напомню, донна.

Каждое его слово – очередной ком на крышку гроба упавшей в обморок надежды на то, что терпеливый, ласковый и вечно не замечающий её выходок муж просто-напросто устраивает здесь игру в формальности, что скоро всё закончится, накажут настоящего виновного, а она вздохнет с облегчением и… Не вздохнёшь, Мири. Праздник непослушания кончился. Пора платить за удовольствие, и отнюдь не мужниными деньгами.

И вновь на её личике проступает страх.

В какой-то момент даже становится её жалко. Впрочем, к этому чувству тотчас примешивается досада. Шансов на осознание и раскаянье у моей свекрови почти нет; для этого нужна хорошая встряска, но не выпорет же её дон Теймур, в конце концов! Сделает очередной выговор, лишит праздника, карманных денег… ну, сошлёт куда-нибудь в глухомань на месяц-другой, чтобы вернулась не раньше, чем в Террасе умолкнут слухи обо всей этой истории. Возможно, даже сам организует какое-нибудь фееричное происшествие, о котором заговорят на все лады, а о некрасивом поступке Иглесиасов и донны дель Торрес забудут. А свою Чёрную метку донна Мирабель уж как-нибудь научится маскировать. Что-что, а колдовать над внешностью она умеет. Приспособится.

– Я не желала ей вреда! – слышу голос со знакомыми капризными интонациями. – Ну да, я повела себя неразумно, но ведь и она… – Поспешно поправляется: – Но и донна Иоанна тоже хороша: никакой почтительности, никакого прислушивания к моим советам! А как она одевается? Это же полная безвкусица! А как…

 – И ты считаешь все эти причины, которые иначе, чем предвзятостью, не назовёшь, достаточным обоснованием, чтобы столкнуть беременную женщину с лестницы? Напугать её до полусмерти и, весьма вероятно, спровоцировать потерю детей?

– Но, Тимур…

– Хватит разыгрывать святую простоту, Белль, в твоём возрасте это смешно! Хочешь сказать, что, когда получала заговоренную булавку от доньи Даниэлы, не поняла её реплики о том, что скоро тебя больше никто не будет раздражать? Никогда?

– Да! – сердито выкрикивает Мири. – Я тогда подумала: если на эту… на донну Иоанну начнут сыпаться неприятность за неприятностью – она просто возьмёт и уберётся из Эль Торреса! Навсегда! С глаз моих!

В голосе её уже не истерика, нет: ненависть. Элли рядом со мной пытается сдержать аханье. Мне и самой не по себе. Глава же, бросив на супругу тяжёлый взгляд, отворачивается, снимает с фигурной этажерки, почти затянутой вездесущим вьюнком, серебряный поднос, украшенный червлёной росписью, и протягивает жене, повернув отполированной стороной:

– Взгляни на себя.

Едва бросив взгляд на отражение, донна с визгом роняет поднос и закрывает лицо руками. Ещё бы. Вся её маскировка полетела к чертям. Уродливая паутина, разрастаясь на глазах, медленно затягивает всю щёку.

– С Кармой не торгуются, Белль. Угомонись, пока процесс ещё обратим.

– Но что я могу? – сквозь сдавленные рыдания отвечает она. – Что? Это сильнее меня, Тимур, ты же знаешь, мы не вольны...

Тот подавляет вздох. Нелегко оставаться железным, когда твоя женщина плачет.

– Разумеется, в чувствах мы не вольны. Но мы можем сдерживать порывы и вовремя останавливать дурные помыслы. Успокойся, Белль. Я же сказал: процесс обратим.

Она с надеждой поднимает к нему обезображенное лицо.

– Условно обратим, – помедлив, добавляет он. – Даже если донна Иоанна по мягкости характера простит тебя, этого мало. Нужно, чтобы ты сама поменяла отношение и к ней, и к своим поступкам, дорогая. Ты хочешь этого?

Донна Мирабель молчит. Рассерженно, но аккуратно, дабы не повредить макияж, промокает глаза платком. Бросает в сердцах:

 – Я просто хочу, чтобы вот этого не было!

– Что ж, всё же лучше, чем ничего. И, по крайней мере, откровенно. Белль, метка Кармы сойдёт лишь тогда, когда в твоей прекрасной головке окончательно перестанут рождаться мысли о нанесении вреда донне Иоанне. До этого, как я вижу, ещё работать и работать, но ты не безнадёжна.

«Особенно когда в наличии такой прекрасный мотиватор», – мысленно добавляю я.

– А чтобы вредоносные мысли тебя не донимали, займись делом. Последние лет десять, дорогая, ты слишком уж пренебрегаешь своими обязанностями Первой Донны, сведя их к появлению вместе со мной на официальных церемониях. К тебе ведь обращались за содействием несколько благотворительных организаций, мэрия, школа и Академия, но ты довольно ловко спроваживала их ко мне, вместо того, чтобы взять под патронаж. Пришло время наверстать упущенное.

Лицо донны Мирабель вытягивается. Всё-таки какая живая мимика! Как органично сменяются выражения растерянности, недовольства, упрямства… Впрочем, она воздерживается от протеста. Огромный прогресс с её стороны, честное слово.

 – К счастью, у дона Иглесиаса помимо племянника более нет родственников на стороне, иначе пришлось бы проверить, как обстоят дела у остальных женатых мужчин этого семейства. Но вот в окружении дона Хорхе, в том самом Пулинасе, где он проживал, могут иметь место прецеденты. В одном из воспоминаний донны Глории я заметил в числе её немногих подруг девушку с характерными травмами на лице. А совсем недавно мне пришло анонимное письмо оттуда же, с жалобами на неподобающее отношение супруга и побои. Надо бы проверить всё на месте, Белль. Поедешь туда в качестве моего полномочного представителя.

Мирабель судорожно глотает воздух.

– А… Я? Как? Но я же… Пулинас – это же такое захолустье! И потом, я же ничего не уме… Я не знаю, что делать, с кем там разговаривать!

– Ты – женщина, Белль, – безмятежно отвечает Глава. – Когда захочешь – обаятельная, располагающая к себе; властная, что немаловажно. Первая Донна Клана. Между прочим, напомню, что письма-жалобы, поступающие от женщин Клана, адресуются, как правило, тебе; их немного, но большую часть ты оставила без ответа. Почему? Вот и займись, наконец, своими прямыми обязанностями. Ты – женщина, с тобой жертвы супружеского произвола будут гораздо откровеннее, нежели с дознавателем-мужчиной. Разумеется, тебе будет с кем посоветоваться, об этом я позабочусь.

– Посоветоваться?

 И тут Мирабель взрывается. Вполне ожидаемо, впрочем.

– Да это абсурд какой-то! Немыслимо! Ты хочешь, чтобы я уехала в какую-то дыру, чтобы разыскать автора анонимного письма, всех там застращать, и вообще!.. Для этого есть люди, твои люди, кстати, специально обученные, и сущности, которые везде всё вынюхивают, и…

– Так ты не хочешь ехать? – подозрительно кротко спрашивает дон Теймур.

 – Нет!

– Почему?

От его ласкового тона становится не по себе. Кажется, даже Мири осознаёт, что зарвалась. Она нервно передёргивает плечами, поправляя меха.

– Потому что… ммм… Тимур, потому что я просто не верю, понимаешь, не верю, что всё это может быть правдой! Ни один некромант не позволит себе не то что ударить, а просто неуважительно отнестись к женщине, тем более к избраннице! И то, что ты мне сейчас наговорил о Глории Иглесиас, не может быть правдой. Вот ты сейчас наверняка скажешь, что я снова предвзято отношусь к Иоанне. Но те воспоминания, что ты получил от неё… Не знаю, может, это какая-то злая мистификация, месть… Не со стороны Иоанны, нет, а самой этой Глории. Молодые девушки часто преувеличивают проступки своих мужчин, а потом, при случае…

Она умолкает под внимательным взглядом мужа.

– Бывает и так, – вроде бы мирно соглашается он. Не поворачивая головы, бросает: – Дон Иглесиас, не обольщайтесь наличием союзницы, это ненадолго. Донна Иоанна…

Плавным жестом его рука указует на отодвинутый столик, где по-прежнему на затянутой мхом поверхности возлежит раковина, доверху наполненная брусни… О, нет, коралловыми бусинами, по странному совпадению удивительно похожими на проглядывающие из моховой бороды ягоды.

– Это то, о чём я думаю? Я хорошо знаю методику своей матери; именно она давала мне первые уроки по работе с чужой памятью. Красные бусины – информация, нежелательная для оглашения? Прекрасно. Я позабочусь о конфиденциальности, не беспокойтесь.

Если бы я знала, что произойдёт секунду спустя, наверное, бросилась бы наперерез, не позволила бы ему… Всё-таки это не совсем порядочно – швыряться чужими воспоминаниями, да ещё такими. Кажется, я даже успеваю рвануться к столу, движимая нехорошим предчувствием.

Поздно.

Как совсем недавно горностаевое манто само скакнуло на плечи Мирабель, так и сейчас взвивается, разворачиваясь на лету в коралловую петлю, снизка тёмно-красных шариков и обвивает её шею. Взвизгнув, Первая Донна пытается сорвать с себя драгоценную удавку, но замирает с застывшим взглядом. Глаза её, изысканно обведённые чёрным, раскрываются в ужасе.

– Сидеть!

Негромкое слово, сорвавшееся с губ дона Теймура, заставляет нас с Элизабет прирасти к полу, а затем опуститься на невесть откуда взявшиеся позади каждой стулья. Дон Иглесиас цепенеет, до судороги в пальцах вцепившись в спинку дивана. Лишь доктор Гальяро, словно бы и не заметив давления Главы, оказывается рядом с Мирабель, осторожно берёт её за запястье.

– Прошу извинить, дон Теймур, но, как врач донны Глории, я должен это видеть.

И замирает, погрузившись в видения чужой жизни.

А я… с чувством полной безнадёги готовлюсь к очередному накату чужой боли. И ничего не получаю. Ничегошеньки.

Конфиденциальность…

Зато слышу мысленный голос свёкра:

«Терпи, Белль. Терпи. Сожалею, но у меня нет выхода. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать».

Мне хочется заорать в голос: «Да вы что, с ума все посходили? Так нельзя! Нельзя же!»

Не то, чтобы я вдруг молниеносно прониклась любовью и состраданием к Мирабель. Просто слишком уж это чревато последствиями: выбросить изнеженный привыкший к тепличными условиями цветочек за порог, в лютую стужу; из одной грани реальности на другую, тоже, на мой взгляд, крайнюю. На самом-то деле в огромном мире хватает место для всех индивидуальных вселенных, просто у кого-то она выстроена гармонично, а у кого-то – со слишком уж сильными перегибами. Как в сторону благополучия, так и наоборот. Вот как у моей свекрови и Глории Иглесиас: их личные вселенные настолько противоположно полярны, что пересечься им не суждено вовек. Но ведь пересеклись! Причём для обеих сторон это явление шокирующее. Долго ещё девочка Глория будет привыкать к новой жизни, вздрагивать, бояться встречи со своим мучителем, но, в конце концов освоится, вживётся. Расцветёт. А вот для Первой Донны падение в бездну, наполненную болью, страхом и унижением – особенно, когда поначалу не осознаёшь, что всё это не твоё, чужое – грозит куда большим шоком. И мощнейшим ударом по психике. Мири сломается, если пройдёт через всё это. Как пить дать, сломается.

Дон Теймур вообще соображает, что делает?

И доктор Гальяро, понимающий и чуткий, которого я сегодня впервые увидела, мечущего молнии от гнева – он-то почему его не остановит, разумный здравомыслящий человек, целитель, психолог? В конце концов, если ему нужна полная картина испытаний, выпавших на долю новой пациентки, можно и ко мне обратиться! Но допустить, чтобы при нём другую женщину, пусть и избалованную, и капризную, так вот макнули в ад…

Впрочем, он же ещё не знает всего, не «слышал», не «видел»… Это притихшего здесь дона Иглесиаса по касательной, так сказать, задело моей трансляцией, и тех, кто рядом со мной, если верить Фелиции, а у той нет причин вводить меня в заблуждение.

Все эти смятенные мысли лишь пересказываются долго, проносятся же за несколько мгновений. Я вижу расширенные в ужасе глаза Мирабели, зрачки, суженные в точки, как от сильной боли; невыразимое отчаяние на лице… С учётом того, что свёрнутые компактно воспоминания взрываются в её голове этакими бомбочками, высвобождая целые массивы информации – за десяток-другой секунд донне досталось немало. Обострившимся чутьём понимаю: хватит! Иначе, вернувшись, Мага застанет вместо матери жалкое перепуганное существо, вздрагивающее от любого резкого звука.

Не знаю, как я это делаю. Но всё сводится к моему резкому, какому-то особому выдоху. И тотчас на шее Мирабель с негромкими хлопками лопаются заточенные в бусины кошмары Глории, усеивая белоснежную кожу донны коралловой пудрой. Какое-то время Мири остаётся недвижима, бессмысленно таращась в пустоту… потом, очнувшись, медленно обводит комнату взглядом.

Дон Теймур, тронув её за подбородок, переключает внимание жены на себя.

– Ты поняла, Белль? Всё это пережила девушка, которую ты недавно подозревала в клевете на мужа. Как специалист, могу подтвердить подлинность её воспоминаний. Никаких наслоений, никакого искусственно нагнетаемого ужаса: лишь то, что было на самом деле. Теперь ты ей веришь?

Губы донны дрожат. Вот-вот – и она сорвётся в истерику. Но ладонь доктора Гальяро опускается ей на лоб, а голос звучит тихо, умиротворяюще:

– С вами всё в порядке, донна. Успокойтесь.

Слегка помассировав ей виски, он погружает её в транс. Прикрыв глаза, Мирабель замирает в кресле. У неё вид человека, глубоко и, пожалуй, впервые в жизни задумавшегося о чём-то трагичном; даже две параллельные морщинки залегли меж бровей и ничуть не портят это искусственно омоложенное личико.

– Я немного приглушил впечатление от увиденного, – вполголоса комментирует свои действия доктор. – Дон Теймур, вы, кажется, успели добавить что-то сами?

– Да, кое-что из детства и юности самой Белль. Она не любила вспоминать своё девичество, но сейчас это не помешает, – отвечает дон… и вдруг поворачивается ко мне. – Дорогая донна, я искренне тронут вашим беспокойством. Но не стоило так уж волноваться за Белль. Я знаю меру.

Кто бы знал, скольких трудов стоит мне удержаться от язвительного: «Сомневаюсь!» Но по ехидной усмешке свёкра понимаю: всё прочитал, негодяй, даже не в мысли заглядывая, а просто по лицу. Слишком уж оно у меня красноречивое.

– Однако я рекомендовал бы донне Мирабель покой и отдых до конца дня, – ровно замечает доктор Гальяро. – Полный покой, понимаете? Психике нужно время на обработку столь чуждой для неё информации; на анализ, на определённые выводы. К последним, впрочем, ей нужно помочь подойти. Придётся мне задержаться у вас на несколько дней, дон Теймур.

Тот изящно кланяется:

– Всегда рад вашему присутствию, дон Гальяро, вы же знаете.

– Так вот, не мешало бы нам обсудить…

Донна Мирабель по-прежнему грезит наяву в своём кресле. Её супруг и доктор, закончив с расшаркиванием друг перед другом, углубляются в беседу, касающуюся ухода за новыми пациентками, обсуждения того, сколько специалистов нужно пригласить сюда из клиники доктора, каким образом организовать их дежурство… Дон Иглесиас так и застыл на диване, уткнувшись лицом в ладони и ни на что не реагируя. А ведь его тоже шарахнуло воспоминаниями Глории! Подозреваю, что драгоценный мой свёкор, столкнувшись с моим неповторимым «громким» стилем, просто оградил меня и Элли от повторного переживания чужих страданий, а вот для своего гостя ничего не пожалел, молодец. И вот смотрю я на эту картину… и с каждым мгновением чувствую себя здесь всё более лишней.

Элли трогает меня за руку.

Похоже, у неё такое же ощущение.

– Пойдём, проведаем Лори, – шепчет она. – Заодно поищем Фелицию.

Всё правильно. Фелиция пошлёт за горничными Первой Донны, они примчатся, отведут её под белые ручки в покои, уложат, начнут хлопотать… Ей сейчас как никогда нужны эти хлопоты и кутерьма вокруг себя. А уж потом – рекомендуемый покой.

А Глории нужна поддержка. И подруги, которых у неё раньше почти не было.

Мне же самой позарез надо связаться с Магой. Он должен знать, что здесь происходит. И, в конце концов...

Я сталкиваюсь с ним, едва выйдя из гостиной. За его спиной маячит донна Фелиция с немного виноватым лицом. Он осторожно обнимает нас с Элизабет за плечи.

– Меня вызвал Бастиан, сказал, что у вас сложная ситуация; Фелиция перехватила уже здесь и всё рассказала. Вы умницы, дорогие мои. Ива, я, собственно, прибыл за тобой, но, пожалуй, внесу поправки. Элизабет, у тебя до конца недели нет никаких незаконченных дел? Отлично, приглашаю тебя к нам в Тардисбург. Пойдёмте за вашим найдёнышем. Забираем её с собой, и дело с концом. Дом большой, город большой, всем места хватит.