Текст книги "Первые уроки (СИ)"

Автор книги: Вероника Горбачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Глава 16

Глава 16

Оглушительный хлопок в ладоши над самым ухом выдёргивает меня из странного состояния полутранса. Я словно прихожу в себя. Ошарашено оглядываюсь. Слышу возмущённое:

– Ну, знаете ли, донна Иоанна! Подобного я от вас не ожидала!

Негодование в голосе бабушкиной компаньонки заставляет меня нервно завертеть головой. Я опять что-то натворила? Но то, что вижу, лишает дара речи.

Заслоняя густеющей на глазах кроной половину высокого окна, прямо из пола рвётся на волю молодая берёзка. С толстенькими пышными серёжками, с клейкими листочками – всё, как положено юной белоствольной красавице! Простецкая повилика на пару с полевым вьюнком, раскинув плети до невероятных размеров, жадно затягивает драгоценные гобелены, стеллажи с коллекциями и статуэтки в нишах. Несколько пуфов и козетка густо заросли клевером и уже засижены гудящими шмелями: упитанными, можно сказать – образцово-показательными. «Интересно, куда они потом нектар потащат?» – гадаю в полном обалдении.

Под ногами… вообще нечто невообразимое. Отнюдь не ковёр, неоткуда ему взяться: бабушка Софья терпеть не может ковров. Тем не менее, ступни утопают в чём-то мягком. В траве, ёшкин кот, вот в чём! Весь бывший паркет гостиной зарос густым сочным разнотравьем с вкраплениями колокольчиков, ромашек, каких-то трогательно поникших колосков… Бонусом к этому великолепию идёт свирканье кузнечиков и две-три некрупных стрекозы, как раз на бреющем полёте мелькнувшие слюдяными крыльями над столешницей. Та, в свою очередь, зарастает весёленьким изумрудным мохом с пятнами брусники. Эта-то откуда взялась? Ей же на болоте быть полагается, а не на лугу!

– Гм! – нарочито громко напоминает о своём присутствии донна Фелиция. И снова хлопает в ладоши. Очень кстати, поскольку я, кажется, опять впадаю в ступор. – Донна Иоанна, вы закончили с воспоминаньями? Не отвлекайтесь. Сперва доделайте дело, а с побочными явлениями вашей концентрации разберёмся позже.

«…Что скажет Софья, когда вернётся, боги, боги? Во что превратилась её гостиная!»

Эта мысль улавливается мною именно как мысль, поскольку вслух донна так её и не озвучивает. Из чувства такта, должно быть. Или из привычки выдерживать субординацию. А вот Элли… Элли нервно хихикает и встаёт на мою защиту:

– Думаю, бабушка если и рассердится, то совсем ненадолго. Ей понравится. Готова поспорить, что ни у кого в Гайе нет и не будет такой гостиной! А уж как донна Мирабель обзавидуется!

«Обзавидуется» – это, кстати, из моего лексикона словечко подцеплено. От смущения меня даже в жар бросает.

Донна Фелиция бурчит нечто вроде «Эх, молодёжь!» и напускает на себя прежний суровый вид. Из выдвижного ящичка в основании шкатулки вытаскивает две посеребрённых нити. Протягивает мне одну, наградив насмешливым взглядом. Но я не тушуюсь. Мне, как рукодельнице со стажем, нанизавшей за свой не такой уж короткий век не один десяток бус и браслетов, суть дальнейшей операции ясна. Вот только, скорее всего, технология здесь не должна быть такой примитивной, как в немагическом мире… Угадала. Ухватив за кончик нить, моя новоявленная наставница подносит её к коралловой горке.

Стук-стук! Вжик-вжик-вжик!

Я и глазом не успеваю моргнуть, как в чаше-раковине, извиваясь, словно живая, закручивается спираль из бусин. Миг – и нить, вырвавшись из пальцев донны Фелиции, стремительно пронзает собой шарики, замыкается, срастается кончиками… и вот уже передо мной готовое ожерелье. Затаив дыхание, подношу свою серебрянку к горке жемчуга и с восторгом ощущаю шевеление в пальцах. Оживает!

Жемчужин меньше, чем кораллов, поэтому воспоминаний, отобранных для передачи дону Теймуру, хватает только на недлинные чётки. Обжигающе горячие. Я едва не роняю их из рук – от неожиданности.

– Немного перенасытили Силой, донна. Это бывает на первых порах

Фелиция смотрит с неожиданным сочувствием.

– Что ж, теперь вам остаётся лишь достучаться до дона Теймура; а он очень не любит, когда вмешиваются в его приватные беседы. Если удастся убедить его выслушать вас – просто сожмите эти чётки в ладони. Придётся вновь испытать чужие страдания, но… В следующий раз будете точно знать, на что идёте.

Оптимистично, ничего не скажешь.

Меня вдруг словно током бьёт. Это что же, когда дон передавал Совету мои воспоминания – он, выходит, тоже пропускал всё через себя? С полной гаммой ощущений? Брр… Становитс неловко, будто меня голышом увидели. Выходит, это не просто «подглядел – передал»? Ох, нет, подумаю об этом позже. А сейчас нужно, в конце концов, доделать задуманное.

Элли молча пожимает мне руку.

– Помните, все ваши действия одобрены донной Софьей! – вполголоса напоминает компаньонка.

Что ж, спасибо за поддержку. Это здорово подбадривает. Потому что одно дело – заявить в запале: я, дескать, сама свяжусь с доном Теймуром! И совсем иное – беспардонно вклиниться в серьёзную беседу. Всё равно, что сорвать переговоры крупному боссу.

Впрочем, дон всегда был на редкость практичен. А если отвлечься от эмоциональной и этичной составляющей сведений, которые я вот-вот вывалю на его умную голову – они значительно обогатят его представление о семействе Иглесиасов. Ведь он сейчас решает дальнейшую участь рода? А если я запоздаю со своим обвинением – может статься, что, отправив дона Хуана в ссылку, он таки поставит во главе семьи хорька… пардон, Хорхе, имеющего безупречную репутацию в обществе. Глория слышала краем уха разговор дяди с племянником о такой возможности, а раз она слышала – известно и мне. И что получится? Я-то со своими претензиями всё равно прорвусь к свёкру, но если опоздаю – ему придётся наказывать собственного ставленника. И сядет дон Теймур со всего размаха в большую лужу: вездесущий и всеведущий, проглядел у себя под носом негодяя! Какое пятно на репутации! Разумеется, он будет крайне благодарен. Очень крайне.

Нет, тянуть нельзя.

Вздохнув, придерживаю двумя пальцами одну из жемчужин, угадывая новым умением, что именно в ней затаилось первое воспоминание Лори, как раз о ловко вытянутой из неё молодым негодяем клятве. И представляю себе сперва тяжёлую, резного дуба, дверь в кабинет Главы, а затем и его самого, дорогого… очень дорогого дона, за необъятным рабочим столом с удивительной красоты серебряным письменным прибором, с хрустальным шаром, в котором много чего и кого можно увидеть…

Меня, например, кстати. Однажды с помощью этого самого хрустального ока дон нашёл обережницу даже в закрытом мире двойной звезды.

«Дорогая донна…»

Эти слова, слышимые только мне, сопровождаются тяжким вздохом.

«Что ж, я вас слушаю».

Я вдруг настолько теряюсь, не встретив ни какого-то сопротивления, ни раздражения или рявканий со стороны свёкра, что в ответ могу лишь промямлить: «Что, в самом деле? И ругаться не будете?»

Дон Теймур на удивление терпелив.

«Дорогая донна, за время нашего с вами знакомства я успел оценить вашу удивительную выдержку, равно как и чувство такта. Как и то обстоятельство, что ещё ни разу вы не воспользовались мысленным разговором, чтобы попросить о чём-либо именно меня. Причины, побудившие вас перебороть свою скромность, должны быть достаточно вескими; с простыми неурядицами вы, донна, предпочитаете справляться сами. Итак, излагайте. Я весь внимание».

***

Хорошо, что донна Фелиция успела предупредить о неизбежных побочных эффектах при работе с чужими воспоминаниями. Трижды за час пропустить через себя сильнейший треш – это, скажу вам, не сахар. Но когда становится совсем уж невмоготу, напоминаю себе, что я-то в реальной-то жизни и любима, и хранима, и всё, от чего скручивает сейчас в дугу, случилось не со мной, а с бедной девочкой, которой долго ещё придётся залечивать душевные раны. И стискиваю зубы. Надо терпеть.

Откуда-то из того пространства, куда сейчас утекают ожившие картины чужого прошлого, доносятся отголоски чужих эмоций. Целый коктейль чувств: с трудом подавляемый гнев, холодная ярость, сдерживаемый в глотке рык… Похоже, это бесится Ящер. Сам же дон Теймур в нынешней, человеческой ипостаси, уверена, с виду всё так же сдержан и невозмутим, разве что глаза темнеют до черноты да губы сжимаются чуть твёрже. Не человек – скала!

Он просматривает собранное мною молча, не комментируя. И только в конце «видеосессии», когда у меня вырывается растерянное: «Ох ты ж… Погодите, это к делу не относится, это случайно!» внезапно оживляется и даже излучает заинтересованность. Вот как меня угораздило запихнуть в последнюю бусину то, как я швыряю под ноги погоне горсть разноцветных шариков, взрывающихся на лету? Эх, сама себя сдала! Но, как ни странно, от Главы исходит волна мрачного удовлетворения.

«Хороший бросок, донна. Правильный. Женщине в вашем положении вредно сдерживать эмоциональные порывы, поэтому можете и впредь не стесняться. Минуту… Давайте-ка досмотрим то, что вы не успели разглядеть, это иногда получается».

Я вижу, как шарахаются, словно от роя рассерженных пчёл, кони, как встают они на дыбы. Животным мои коварные бусины вреда не причиняют, а вот спутникам Хорхе достаётся по первое число: они заваливаются кто набок, кто навзничь, и рушатся на дорогу... разбиваясь вдребезги. Брызжут во все стороны осколки костей, разрывая в чёрные клочья плащи. Разваливаются белые дуги рёбер. Раскатываются, щёлкая челюстями, черепа; хищные зелёные огни в их глазницах тускнеют и гаснут. И когда этот извращенец успел поднять столько скелетов? Или они у него где-то в запасниках хранились? Сам же изрядно побледневший хорёк… простите, дон Хорхе неверяще созерцает россыпь костей – всё, что осталось от его небольшого отряда – затем оглядывается вслед убегающим лошадям. И выдыхает фразу на незнакомом языке, по звучанию более смахивающую на неприличное ругательство, нежели на боевое заклинание.

Нервно озирается. И вдруг… разворачивается и скачет вслед удравшим коням, оставляя для созерцания лишь свою быстро удаляющуюся спину.

«Бежит? – недоверчиво уточняю. – Или задумал какую-то хитрость?»

Спрашиваю-то, забывшись, поскольку привыкла к диалогам с самой собой, и даже вздрагиваю от неожиданности, услышав бодрый голос дона Теймура:

«Какая уж там хитрость, дорогая донна, не льстите ему. Это просто трусость, скрывающаяся под маской осторожности. Подобные гнилые души храбры лишь с теми, кто слабее, или случайно попал под их власть; а когда дело доходит до угрозы их драгоценной шкуре – сразу сдают позиции. Хороший предупреждающий ход с вашей стороны, донна. Лишить его сразу всех умертвий прежде, чем он достигнет нашего первого заградительного рубежа! Браво».

Похвала от самого Главы, хоть и высказанная в неизменном чуть ироничном тоне, приятна, но всё же я не позволяю сбить себя с намеченного пути.

«А что вы скажете насчёт… остального, дон Теймур? Эта девушка просит у нас защиты!»

«Так ведь она её уже получила, дорогая донна. От вас. А немного позже я лично подтвержу согласие с вашим решением, и формальности будут соблюдены».

Тут мой свёкор надолго умолкает, словно отгородившись от меня. Впрочем, скорее всего, он действительно отгородился ментальным щитом. Мне о таковых рассказывал Мага. Вроде бы собеседник ещё не разрывает мысленную связь, но ты не можешь не то, что мыслей – даже отголоска эмоций уловить. Это всё равно, что во время переговоров, например, взять паузу для размышлений и удалиться помыслить в одиночестве.

А ведь рядом с Главой сейчас ещё и дон Хуан Иглесиас, дядя садюги собственной персоной. Наверняка уже нервничает из-за возникшей в беседе паузы. У него, видите ли, судьба решается, а его обвинителю приспичило с кем-то пообщаться, забыв о присутствующем или вообще им пренебрегая! Ничего, потерпит. Не надо было в своё время отмахиваться от жалоб на племянничка.

– Ох, Ива…

Оказывается, глаза у Элли на мокром месте. Полны ужаса и сострадания. Донна Фелиция, выудив из рукава платок, трубно сморкается.

– Несчастное дитя! Из-за душевного порыва, которым однажды воспользовался негодный мальчишка, вся жизнь исковеркана. Не удивлюсь, если узнаю, что он сам тогда столкнул бедняжку в пруд, выставив себя спасителем. Ну, попадись он мне!

Донна гневно потрясает сухим крепким кулачком, так что не остаётся сомнений: ей на пути лучше не попадаться!

– Что, если я заберу её с собой? – внезапно успокоившись, деловито спрашивает Элли. – Как ты думаешь, Ива, Ник не будет против? Уж в другом-то мире этот негодяй её не найдёт!

Перевожу взгляд с одной на другую.

– Погодите-ка, вы что же, всё видели? Всё, что я сейчас передавала дону Теймуру?

Элли виновато кивает. Фелиция с ловкостью фокусника прячет куда-то платок.

– Я же говорила, донна Иоанна, вы немного переборщили. Бусины просто распирало Силой. Неудивительно, что мы оказались, так сказать, невольно ещё одной принимающей стороной. Впрочем, это и к лучшему: меньше объяснений с тем же доном Иглесиасом.

– Думаете, и он…

– Конечно, слышал. Очень уж это было… оглушительно. Умеете вы заставить себя выслушать, донна Иоанна, ничего не скажешь!

В смятении хватаюсь за голову. Хороша же я, нечего сказать! Так вот взяла и щедро проорала на весь свет о самых постыдных тайнах той, что мне доверилась. И ничего теперь не вернуть!

Чья-то рука успокаивающе гладит мой локоть.

– Полно, донна Иоанна, вы же не в обычном замке, вы в Эль Торресе! Здесь даже на внутренние стены поставлена защита разных уровней. Эту гостиную, например…

С надеждой поворачиваюсь к Фелиции и ловлю снисходительный взгляд.

– Эту гостиную, – она поводит рукой вокруг, – донна Софья часто использует для приватных бесед и занятий, а потому дальше её границ ничего не просачивается, ни разговоры, ни мыслеобразы. Уходят лишь те сообщения, что направлены в адрес кого-то конкретного. Кабинет дона Теймура, насколько я знаю, тоже застрахован от утечки сведений, так что поводов волноваться нет. Сегодня, во всяком случае. А вот поработать над собой в дальнейшем и научиться сдерживать…

«Донна?»

Встрепенувшись, рефлекторно прикладываю ладонь к уху, словно держу мобильник. Это драгоценный дон выходит на связь, приняв, очевидно, какое-то решение.

«Где вы сейчас, с кем? И кто вам помог с передачей воспоминаний?»

Внимательно выслушивает мои ответы.

«Так, хорошо. Я слышал, вы ожидали визит доктора Гальяро; он уже здесь? Осматривает нашу новую родственницу? Прекрасно. Встретимся через четверть часа. Если дон Гальяро будет готов огласить заключение ранее – пусть меня дождётся. Мне бы хотелось, чтобы не я один ознакомился с его диагнозами из первых уст. Это значительно сократит нам время. У меня пока что всё, донна».

Машинально киваю и спешу поделиться с окружающими:

– Через четверть часа дон Теймур будет здесь.

В недоумении оглядываюсь на Фелицию, что-то напряжённо обдумывающую.

– Только что дон назвал Глорию родственницей. Новой родственницей. Что бы это значило?

Морщина на лбу донны разглаживается. Да и Элли, замечаю, вздыхает с заметным облегчением. Им известно что-то, о чём я не знаю?

– Это значит, что теперь всё будет хорошо, – отвечает Фелиция. – Дон Теймур официально примет вашу подопечную в род дель Торресов до Гама, разорвав таким образом её связь с Дельгадо, родом её отца, силой которого она однажды поклялась. Только так можно уничтожить узы родовой клятвы и, соответственно, откат от её неисполнения. Здесь, во владениях Торресов, магические барьеры ослабляют её путы, но если не снять их окончательно – бедняжка Глория вынуждена будет подчиниться первому же бредовому требованию негодяя-мужа. Вплоть до того, что наложит на себя руки, да ещё так, чтобы никто не смог допросить труп…

Элли ойкает.

– А если дон Теймур не успеет?

Донна Фелиция поджимает губы.

– Торресы всегда успевают. К тому же, наша гостья не одна: помимо доктора, рядом с ней постоянно находятся две горничных; а девушки у нас служат крепкие, деревенские, заметят неладное – сумеют удержать и позвать на помощь. Не тревожьтесь.

Легко сказать – не тревожьтесь! Заняться бы делом каким – всё легче было б ждать… Словно услышав мои мысли, Фелиция касается моей левой руки:

– Разожмите-ка кулак, донна.

Ну да, я же левша наполовину, вот и сжимаю до сих пор жемчуг в левой руке. Только вот с ладони вместо чёток осыпается на траву под ногами перламутровая крошка: всё, что осталось от бусин.

– Обычное дело. – Компаньонка пожимает плечами. – Отдали всё, что в них заложено, отработали своё; нарушенные молекулярные связи не смогли восстановиться. Не огорчайтесь, донна, своё дело они сделали. Понадобится – настряпаете сколько нужно. Подумайте пока, что будете делать с оставшимися воспоминаниями, а я подберу для них хранилище. Нехорошо оставлять подобные вещи на виду.

Она выходит из гостиной.

Отряхиваю ладони, поглядывая искоса на алеющие коралловые бусы. Нет уж. Даже из любопытства лишний раз к ним не притронусь.

– А ведь всё это…– начинает Элли. Задумывается. – Словно продолжение нашего вчерашнего разговора про «плохих мальчиков». Помнишь? Нет, не исправится он ни за что. Такого если только в клетку посадить; сильную женщину он рядом с собой не потерпит, а над слабой так и будет измываться. Что будем делать, Ива?

Пожимаю плечами.

– С плохим мальчиком? Это уж пусть наш дорогой дон решает, это его епархия. А мы с тобой будем лечить Глорию, кормить и успокаивать. Чтобы у здоровой мамочки родилось здоровое дитя. Поговорим с доктором: есть ли здесь психологи? Очень не помешало бы. А как пойдёт она на поправку – увезём нафиг из этих мест. Возможно, и в другой мир, тут ты права: пусть девочка начнёт всё с чистого листа, ни от кого не завися… Впрочем, погоди загадывать, а то сейчас придёт дон Теймур и выскажет что-то ещё; вот тогда и подумаем. Вдруг я не знаю каких-то юридических тонкостей?

Вздохнув, Элли усаживается поудобнее, приготовившись к ожиданию. Я повторяю её позу. Но спокойно нам не сидится: побыв пай-девочками целых минуты полторы, мы одновременно тянем ручонки к ярко-красным ягодкам брусники, проглядывающим из изумрудного мха столешницы. Когда нервничаешь, так и тянет что-то кинуть на зуб.

– Кисленькая! – восторженно сообщает Элизабет. – И сочная! А я думала – иллюзия… Как это у тебя получилось?

– Да вот как-то так. Не знаю, – честно признаюсь. – Такой вот побочный эффект.

А что ещё можно сказать?

К тому же, стоит мне представить, какими глазами дорогой дон взглянет на преображённую гостиную своей уважаемой матушки, затем выдержит многозначительную паузу и скажет: «Превосходно, дорогая донна…», да ещё с этакой хитрецой – хочется спрятаться под стол. Вот любит он поиронизировать в мой адрес, а ты потом гадай, то ли это похвала, то ли сарказм.

Лёгкое, будто оклик, прикосновение чужой мысли заставляет меня встрепенуться.

«Дорогая донна…

Вот помяни чёрта к ночи, а он уже тут! Даже не посмотрит, что день на дворе.

«Вынужден извиниться…»

Я едва не подпрыгиваю на месте. Глава? Извиняется?

«… но явлюсь к вам не один. И не только с доном Иглесиасом».

И умолкает, интриган.

Не успеваю я предупредить Элли о каком-то ещё неизвестном визитёре, как дверь гостиной распахивается, пропуская надменную даму, завёрнутую, несмотря на почти летнее тепло, в горностаевые меха. Донна Мирабель, собственной персоной! Небрежно сбросив палантин на ближайшее кресло, она явно собирается что-то сказать – причём, нелестное, судя по наметившейся в углу рта брезгливой морщинке – но вдруг замирает, широко раскрыв разноцветные глаза, обведённые по-египетски густо-чёрным.

– Что… что это такое?

Вслед за ней на территорию матриарха вступает мой дорогой свёкор. Прищурившись, окидывает матушкины покои беглым, но на самом-то деле всевидящим взглядом. Обрывает прямо с дверного косяка бело-розовый зонтик вьюнка, растирает пальцами, принюхивается. Разумеется, выдерживает паузу…

– Превосходно, дорогая донна.

Глава 17

Глава 17

Колючий взгляд дона Иглесиаса, шагнувшего в гостиную вслед за Главой, жалит не хуже кинжала.

– Ваша невестка увлекается наведением иллюзий, дон Теймур? Вот оно что!

И в этом брезгливо-скептическом «Вот оно что…» явственно зависает всё недосказанное. Дескать, а не захотелось ли дорогой донне, как лицу, приближённому к императо… к Главе Клана, тоже приобщиться, так сказать, к власти и попинать и без того поверженного врага? Ну, примчалась к ней за заступничеством малость поученная мужем девчонка, наговорила много лишнего… Племянник, конечно, перегнул палку, но ведь он потом извинился, позаботился о супруге. Проявил внимание. Обиженные женщины всё, что угодно, придумают, лишь бы себя пожалеть, а обидчика выставить зверем. Вот и сама донна Иоанна – разве не обижена? Ровно настолько, чтобы сгустить краски в случайно считанных воспоминаниях.

Пытаетесь добить упавшего, дорогая донна? Как некрасиво…

Ох, этот недобрый и хорошо читаемый взгляд!

Разноцветные глаза моей свекрови зло суживаются. Ага. Уловила посыл. Сейчас взовьётся.

Но не тут-то было.

Дон Теймур небрежным жестом останавливает готовую сорваться с её губ гневную тираду. И, как ни в чём не бывало, поворачивается к гостю.

– Ошибаетесь, дон Хуан. Это не иллюзия.

Одобрительно поглядывая по сторонам, идёт прямиком к столу, к моховой кочке. Срывает и без тени колебаний пробует несколько ягод. Ещё одну давит в пальцах. Нарочито медленно оттирает белоснежным платком сок и демонстрирует присутствующим оставшееся, вполне реальное розоватое пятно с крапинками мякоти и семечек.

– И лучше бы вам оставить при себе всё, что вы собирались высказать, дон Хуан. И тебе, дорогая Белль, – припечатывает он. – Дабы после не сожалеть, не брать свои слова назад и не извиняться; для последнего у вас обоих и без того достаточно поводов.

Донна Мирабель вспыхивает, бросает на меня – не на мужа! – уничтожающий взгляд и величественно направляется ко второму свободному кресло. И вдруг замирает в ужасе. С кресла соседнего, прямо из-под небрежно сброшенной груды её драгоценных горностаев, выныривает парочка мышей-полёвок. С писком скатывается в траву, но не убегает прочь, а вскакивает на задние лапки и, лишь дождавшись целого выводка крошечных детишек, растворяется с ними в густых кущах. Остаётся лишь отдать должное выдержке «первой леди», не завизжавшей во весь голос.

Её супруг сжимает губы, сдерживая усмешку. Нервно взглянув на него, донна Мирабель оглядывается на кресло, убеждается, что больше подвохов нет, и с пунцовыми от негодования щеками всё-таки присаживается. Аккуратно. На краешек. Лицо её дышит гневом.

А я не к месту – хотя как знать, может, и очень вовремя – вспоминаю, как недавно меня чуть до обморока не напугало целое семейство летучих мышей, притаившихся под моей шляпкой в гардеробной. Едва до беды не дошло, много ли нужно глубоко беременной даме! Люся-Лусия долго потом отпаивала успокоительным чаем меня, а заодно и себя, каясь, что проглядела этакую-то страсть. Но я-то хорошо понимала: это не её недогляд.

Донна Мирабель, отвернувшись, яростно трёт щёку… да так и замирает, стараясь не поворачиваться ко мне правой стороной лица, как неопытная модель, которой фотограф, усадив в наиболее выигрышном ракурсе, строго-настрого приказал зафиксировать позу и держать. Лишь до побеления пальцев вцепилась в складки пышной юбки.

– Правильно ли я понял, что сие засилье дивной флоры – побочный эффект от концентрации, донна Иоанна? – как бы между прочим, вскользь, уточняет дон Теймур. – Остаётся гадать, сколько ещё чудных открытий вы нам готовите. Превосходно.

И оборачивается к дверям.

Вошедший доктор Гальяро мрачен. На красивом породистом лице суровая решимость. Не останавливаясь, он наступает прямо на дона Иглесиаса. Сжатые кулаки объяты голубоватой дымкой. Ещё немного – и ... Будь доктор чистокровным некромантом, эмоциональным и вспыльчивым – дон Хуан получил бы сейчас увесистую оплеуху, как по мне – заслуженную. Но толика паладинской крови не могла не повлиять на характер, наградив целителя умением сдерживаться.

А жаль.

Впрочем, дело, кажется, не только в высокоморальных принципах нашего доктора. Только что лицо его дышало гневом, но вдруг ему на смену приходит настороженность.

– Где ваш родовой медальон, дон Хуан?

Простейший вопрос, а звучит как-то зловеще. Дон Иглесиас, по всей видимости, ожидал обвинений, упрёков, возможных оскорблений… но не такого.

Рука его инстинктивно тянется к груди. Должно быть, искомый предмет носился именно там, но сейчас пальцы дона скользят по шитью камзола в попытке схватить пустоту.

– Не понимаю, – бормочет он. – Обычно он всегда при мне. Но при чём здесь…

– Дон Хуан!

От резкого оклика дона Теймура мы с Элли вздрагиваем. Шуточки кончились. Глава суров и холоден, как питон перед атакой.

– Дон Хуан, не далее как полчаса тому назад я задал вам тот же вопрос. И вы точно так же обнаружили, что родового знака на вас нет. И были поражены этой потерей. Хотите сказать, что уже забыли наш разговор?

Тот вскидывается.

– Дон Теймур, я ещё не выжил из ума! Этого просто…

Побледнев, отступает:

– Если только меня не заворожили. Но кто?

– Благодарю вас, доктор, – мой свёкор кивает Гальяро. – Вы помогли мне найти последнее звено в этой цепи загадок… Дон Хуан, что ещё было у вас в родовом медальоне, не напомните? Защитный амулет? Индивидуальный, направленный на ограждение от воздействия кого-то конкретно? Напомнить, от кого именно?

– Я так и думал, – без малейшего сочувствия к вмиг постаревшему Иглесиасу роняет доктор. Бросает в сторону побледневшего дона смягчившийся взгляд и добавляет уже без былой агрессии: – Похоже, здесь нужна помощь профессионала. Дон Теймур, вы ведь хорошо работаете с памятью?

Иглесиас, собравший, по-видимому, остатки достоинства, гордо встряхивается.

– Доны, я не понимаю, в чём дело. Объясните, что происходит?

– В чём дело, Тимур? – вклинивается и резкий голос донны Мирабель. Как же без неё! Глава лишь морщится с досадой:

– Подожди, дорогая. Скоро узнаешь. Дон Гальяро, поддержите меня своей светлой энергетикой, тут лучше действовать разнополярно, для надёжности.

Сердце моё сжимается в предчувствии чего-то нехорошего. Однако на первый взгляд не происходит ничего серьёзного. В руках у Главы оказывается массивная золотая цепь из крупных звеньев, перемежающихся рубинами гладкой огранки. Миг – и вот уже она на груди гостя, делает его чрезвычайно похожим на какого-то средневекового короля. Дон Теймур и доктор Гальяро застывают на несколько секунд: один вроде бы как дружески обнимает его с правой стороны, другой поддерживает с левой. Вспышка голубовато-чёрной ауры над цепью… И будто бы не было ничего. Дон Иглесиас растерянно оглаживает толстые звенья.

И бледнеет ещё больше.

– Дэниела… Змея!

И падает.

Мужчины успевают его перехватить.

Мы с Элли поспешно освобождаем диван и в четыре руки живо отпихиваем в сторону столик, чтобы не мешал уложить пострадавшего. Мы тоже ничего не понимаем, как и Мирабель, но помалкиваем. Элли торопится к окну, впустить свежий ветер, я просто отступаю подальше к стене, чтобы не мешать. Доктор Гальяро, просканировав Иглесиаса, находящегося в полуобморочном состоянии, задерживает руку над его солнечным сплетением.

– Уже лучше, намного лучше. Странный блок, странное наложение… я бы сказал – варварское.

Дон Теймур пожимает плечами.

– Дилетантское. Видимо, донья Даниэла лишь недавно освоила этот фокус. Подозреваю, не без помощи своего любовника. А-а, это для вас новость, дон Хуан?

Всё ещё машинально поглаживая цепь на груди, Иглесиас так и впивается в моего свёкра взглядом. У него вид человека, не просто внезапно проснувшегося, а увидевшего себя обобранным до нитки, изрядно побитым, да ещё и валяющимся в какой-то канаве. И хорошо, если сохранившим при этом относительную невинность.

– Но у неё… Любовник? Дон Теймур, она же собиралась замуж за вашего сына!

– Так что с того? Маркос числился у неё в будущих мужьях, вашего племянника она держала как запасной вариант. Очень практичная девушка, я бы сказал. Так виртуозно научиться использовать свой дар убеждения! О котором, кстати, все вокруг в один прекрасный день просто забыли. С её подачи, разумеется.

***

– Этого не может быть!

От порывистого движения донны Мирабель драгоценные меха соскальзывают с её колен на поросший густой травой пол. С перекошенным от гнева лицом донна вскакивает. Ой-ой-ой, кажется, мы готовы грозить нашему всесильному муженьку кулачком!

– Ты наслушался гнусных сплетен, Тимур! Даниэла чиста! Всё, что она хотела…

Взметнувшись толстой белой гусеницей, горностаевая полоса обвивает её плечи и рывком возвращает на место. Прекрасная донна ловит губами воздух, пытается возмутиться, но холодный голос супруга прерывает её.

– Дорогая Белль, если я советую присутствующим подумать прежде, чем высказаться, то имею в виду именно это. Подумать, донна. В данном случае вы поторопились. И, кажется, не отдаёте себе отчёта в том, что сейчас происходит не милая семейная сцена, на которой недопустимо присутствие посторонних, а разбирательство, по итогам которого мною будет вынесено окончательное решение о судьбе семейства Иглесиас. Теперь всё понятно?

Лицо Мирабель расцветает некрасивыми красными пятнами. Кажется, лишь сейчас до неё начинает доходить, что дело нешуточное. Никогда ещё – во всяком случае, при мне – дон Теймур не допускал столь холодного официального тона по отношению к жене. А проступившие на его скулах бронзовые чешуйки ещё более способствуют пониманию, осознанию серьёзности момента и… отбивают всякую охоту спорить. Я, например, не рискну, даже если захочу. Но мне-то довелось повидать нашего дорогого дона разным, да и в жизни столкнуться со всякими малоприятными явлениями, что само по себе закаляет; а вот донну Мирабель, избалованную всеми, и в первую очередь, тем же супругом, подобное обращение ввергает в шок. И прострацию.

Под жёстким взглядом мужа её дрогнувшие губы поспешно сжимаются. В глазах зарождается и застывает нечто, для неё новое: страх.

Дон удовлетворённо кивает.

– Итак, продолжим. Вам уже лучше, дон Хуан? Вижу, что лучше, но вставать пока не надо: снятие ментальных блоков часто вызывает временную дезориентацию в пространстве. Доктор, ваше мнение?

– Поддерживаю, – сухо отвечает дон Гальяро. – Но моя помощь дону Иглесиасу больше не нужна. Позвольте…

Он демонстративно пересаживается на козетку неподалёку, машинально разогнав рукой порскнувших с маргариток небесно-голубых мотыльков.

– Я целитель, дон Хуан. И помню о своём долге. Только это удерживает меня от того, чтобы не дать вам пощёчину.

– Объяснитесь!

Дон Иглесиас машинально потирает щёку, будто уже схлопотал оплеуху. Пытается усесться поудобнее, и сердобольная Элли помогает ему, подложив под бок диванную подушечку. Но на этом, по-видимому, считает лимит на допустимое добро к этому человеку исчерпанным и тихонько ретируется ко мне. Он ей тоже неприятен, несмотря на то, что выглядит сейчас пришибленным последними известиями. Но… этот человек не так давно равнодушно прошёл мимо умоляющей о помощи девушки, мало того – спровоцировал её мужа на новое избиение. Такое не забывается.