Текст книги "Призраки (Рассказы)"

Автор книги: Вернон Ли

Соавторы: Уильям Джейкобс,Фрэнк Стоктон,Маркус Кларк,Екатерина Скобелева,Элджернон Блэквуд,Эллен Глазго
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Эллен Глазго
ПИСЬМА ИЗ ПРОШЛОГО

мутное беспокойство зародилось у меня в душе, едва я переступила порог этого дома – большого особняка неподалеку от Пятой авеню. Хотя мне прежде не доводилось бывать в столь роскошных жилищах, я с самого начала заподозрила, что за внешним великолепием скрывается нечто тревожное. Богатое воображение всегда было моей отличительной чертой, и после того, как черные, окованные железом двери захлопнулись у меня за спиной, я почувствовала себя так, словно очутилась в тюрьме.

Когда я назвалась и объяснила, что буду новым секретарем миссис Вандербридж, меня поручили заботам горничной почтенного возраста, чье лицо выглядело заплаканным. Кивнув приветливо, но не сказав ни слова, она провела меня через холл, а затем вверх по лестнице в очаровательную спальню на третьем этаже. Комната была наполнена солнечным светом, да и стены, окрашенные в нежно-желтый цвет, создавали радостное ощущение. Я думала о том, сколь приятно смогу проводить здесь время в отсутствие работы, а печальная горничная все еще стояла у дверей, наблюдая, как я снимаю шаль и шляпку.

– Если вы не утомились, миссис Вандербридж хотела бы продиктовать несколько писем… – наконец, произнесла она, и это были первые ее слова.

– Я вовсе не устала. Отведете меня к ней?

Насколько мне было известно, одной из причин, по которой миссис Вандербридж решила нанять меня, оказалось удивительное сходство наших почерков. Мы обе родились на юге, и хотя моя новая хозяйка прославилась своей красотой на двух континентах, я-то знала, что в детстве она училась в маленьком пансионе для девочек в городе Фредериксбург, так что заранее чувствовала к ней симпатию. Но, видит Бог, мне пришлось напоминать себе об этом, когда я вновь шла следом за горничной по лестнице и огромному холлу в парадную часть дома.

Год спустя я помню нашу встречу вплоть до мелочей. Хотя не было еще и четырех часов, в холле уже горели электрические лампы, и перед моим внутренним взором по-прежнему теплится этот мягкий свет, озаряющий лестницу и лежащий озерцами на старинных розовых коврах такой изящной и тонкой выделки, что мне казалось, будто я ступаю по цветочным лепесткам. Помню звуки музыки, которые доносились из комнаты где-то на первом этаже, и аромат лилий и гиацинтов, плывущий из оранжереи. Я помню все: дуновение сквозняка, несущего это благоухание, и каждую ноту. Но наиболее ярко помню миссис Вандербридж – какой увидела ее в тот момент, когда она оторвалась от созерцания огня в камине и обернулась на звук открывающейся двери. Прежде всего, меня поразили ее глаза. Они были столь прекрасны, что в первые мгновения я не замечала ничего, кроме них; затем я обратила внимание на ясную белизну кожи, темную медь волос и грациозность стройной фигуры, облаченной в домашнее платье из голубого шелка. Под ногами у миссис Вандербридж была шкура белого медведя, и в отсветах пламени казалось, что эта женщина вобрала в себя всю красоту и все краски большого дома, как хрустальная ваза вбирает свет. Лишь когда я подошла ближе, и хозяйка особняка заговорила со мной, стало понятно, что веки у нее чуть припухли от бессонницы, а уголки губ нервно подрагивают. Но какой бы усталой и бледной она ни была, я никогда впоследствии – даже когда она облачалась в лучшие наряды, собираясь в оперу, – не видела ее такой красивой, такой похожей на изысканный цветок, как в тот день. Когда мы лучше узнали друг друга, я обнаружила, что красота ее изменчива: в иные дни румянец сходил с ее щек, и она выглядела изможденной и унылой; но когда миссис Вандербридж была в расцвете сил, никто не мог бы с ней сравниться.

Она задала мне несколько вопросов, но едва ли слушала мои ответы, хотя была доброжелательной и вежливой. Когда я села за конторку и окунула перьевую ручку в чернила, она опустилась на кушетку возле огня с выражением полнейшего отчаяния, как мне почудилось. Я видела, как она постукивает ножкой по белой медвежьей шкуре, а рукой теребит бахрому одной из золотых подушек. У меня мелькнула мысль, что она, быть может, принимает какой-то наркотический препарат и теперь находится под его воздействием. Но тут миссис Вандербридж спокойно посмотрела на меня, словно читая мои мысли, и я поняла, что ошиблась. Ее огромные ясные очи были невинны, как глаза ребенка.

Она продиктовала несколько записок, отклоняя чьи-то приглашения, а затем, когда я в ожидании дальнейших распоряжений еще держала ручку наготове, вскочила с кушетки – она часто двигалась так стремительно – и промолвила негромко:

– Я сегодня не пойду в гости, мисс Ренн. Плохо себя чувствую.

– Мне жаль, – вот все, что я могла ответить, не понимая, зачем она сочла нужным сказать мне об этом.

– Если вы не против, я бы хотела, чтобы вы отужинали вместе с нами, с мистером Вандербриджем и со мной.

– Конечно, если пожелаете… – я не решилась отказаться, но подумала при этом, что никогда, даже ради заработка вдвое выше нынешнего, не согласилась бы занять данное место, если бы знала, что по прихоти хозяйки мне придется войти в ее круг. И минуты не потребовалось, чтобы я в уме перебрала весь свой скудный гардероб и поняла, что к ужину в высшем обществе мне надеть решительно нечего.

– Вижу, что вам это не по душе, – добавила миссис Вандербридж мгновение спустя, почти умоляюще, – но вам не придется слишком часто терпеть наше общество. Только когда мы обедаем одни.

А вот это, подумала я, даже более странно, чем сама просьба – или приказ: по ее тону я поняла – так же отчетливо, как если бы она призналась напрямую, – что ей отчаянно не хочется ужинать наедине с мужем.

– Я готова быть вам полезной… как только могу, – ответила я, настолько тронутая ее мольбой, что мой голос невольно дрогнул. Жизнь моя до сей поры была одинокой, так что я, можно сказать, готова была полюбить всякого человека, которому действительно была нужна, и почувствовала с первого же мгновения, когда прочитала это смятение на лице миссис Вандербридж, что согласна на все ради нее. Ни одна просьба не была чрезмерной, когда она просила таким голосом, с таким видом.

– Я рада, что вы такая милая, – произнесла миссис Вандербридж и в первый раз улыбнулась – непосредственно, совсем по-детски, с долей лукавства. – Мы подружимся, я уверена, потому что могу спокойно беседовать с вами. Прежде секретарем у меня была англичанка, и она пугалась чуть ли не до смерти, когда я пыталась поговорить с ней по душам, – затем ее тон снова стал серьезным: – Так вы не против поужинать с нами? Роджер… Мистер Вандербридж… само очарование.

– Это его фотография?

– Да, вон та, что во флорентийской рамке. А рядом – портрет моего брата. Как вам кажется, мы похожи?

– Теперь я замечаю некоторое сходство, – я уже взяла со стола флорентийскую рамку и с интересом изучала черты мистера Вандербриджа. Это было привлекательное лицо – смуглое, задумчивое, необъяснимо притягательное и колоритное… хотя, быть может, во многом благодаря работе умелого фотографа. Чем дольше я смотрела, тем сильнее становилось странное чувство, что где-то я уже видела этого человека; но лишь на следующий день, когда я все еще пыталась объяснить себе, откуда оно взялось, в памяти сверкнуло воспоминание о портрете итальянского вельможи, увиденном прошлой зимой на одной выставке. Не помню имени художника – не уверена, что это был известный мастер, но фотография определенно могла быть сделана с того портрета: та же задумчивая грусть в выражении обоих лиц, та же запоминающаяся красота черт, даже тона те же – насыщенные, темные. Единственным заметным отличием было то, что человек на фотографии выглядел значительно старше, чем мужчина на портрете, и я вспомнила, что леди, нанявшая меня, была второй женой мистера Вандербриджа, на десять или пятнадцать лет младше мужа, как я слышала.

– Доводилось ли вам видеть более интересное лицо? – спросила миссис Вандербридж. – Он мог бы позировать Тициану, правда?

– Он действительно так красив?

– Он чуть старше и печальнее, вот и вся разница. Когда мы поженились, он выглядел точно так, – на миг она помедлила и затем почти с горечью выпалила: – Согласитесь, в такого человека легко влюбиться! Какая женщина – в этом или ином мире – устоит перед ним?

Бедное дитя! Я видела, как она терзается, и догадывалась, что ей нужно кому-то излить душу. Но до чего же странно, что она вынуждена откровенничать с незнакомым человеком! Я спросила себя, почему такая богатая и привлекательная женщина может чувствовать себя несчастной. Бедность приучила меня считать, что деньги – это первооснова счастья, и все же миссис Вандербридж, несмотря на природную красоту и окружающую роскошь, несомненно, пребывала в подавленном состоянии. Я ощутила, как мгновенно закипает во мне ненависть к мистеру Вандербриджу, ведь в чем бы ни заключалась тайная трагедия их брака, я инстинктивно чувствовала, что виновна в ней не жена. Она была так мила и обаятельна, словно все еще была единогласно избранной королевой красоты в пансионе для юных девиц, поэтому в глубине моей души поселилась уверенность, не требующая доказательств, что не ее нужно винить, а если не ее, тогда, во имя Господа, кого еще, кроме мужа?

Через несколько минут кто-то заглянул к ней в гости на чай, а я отправилась в свою комнату и достала из чемодана синее платье из тафты, купленное на свадьбу сестры. Я все еще разглядывала его с некоторым сомнением, когда раздался стук в дверь: это горничная с грустным лицом принесла мне чашку чая. Она поставила поднос на стол, но все не уходила, нервно комкая в руках салфетку и ожидая, когда же я оставлю в покое распакованный чемодан и сяду в мягкое кресло, которое она подвинула поближе к торшеру.

– Как вам миссис Вандербридж? – спросила она отрывисто, и в ее голосе замерла тревожная нотка. Подобная нервозность и странное выражение лица заставили меня поглядеть на нее внимательнее. В этом доме, судя по всему, буквально все, начиная с хозяйки, желали поинтересоваться моим мнением. Даже молчаливая горничная обрела, наконец, голос, чтобы приступить к расспросам.

– По-моему, она самая красивая женщина, какую мне только доводилось видеть, – ответила я после секундного колебания. В конце концов, нет ничего дурного в том, что я скажу, как восхищена ее хозяйкой.

– Да, она хороша собой, все так считают, и характер такой же приятный, как черты лица… – да она, оказывается, на самом деле весьма говорлива… – Никогда я не служила такой милой и добросердечной леди. Она не всегда была богатой – наверное, поэтому никогда не ведет себя грубо или эгоистично и много времени проводит в заботах о других людях. Шесть лет прошло с тех пор, как я живу с ней в одном доме – с первого дня ее замужества, и все это время никогда не слышала от нее дурного слова.

– Охотно верю. Она должна быть довольна жизнью – у нее есть все…

– Должна быть… – горничная понизила голос и настороженно оглянулась на дверь, которую закрыла за собой, когда вошла. – Должна быть, но это не так. Никогда я не видела человека столь несчастного, как она в последнее время… с прошлого лета. Наверное, не стоило затевать этот разговор, но я так долго ни с кем не делилась своими подозрениями, что они нестерпимо мучают меня. Я не могла бы любить ее больше, будь она моей сестрой, и все же я смотрю, как она терзается день за днем, и не говорю ни слова – даже ей. Как я могу себе позволить такую вольность!

С этими словами, рухнув на ковер у моих ног, она закрыла лицо ладонями в непритворном страдании. Сочувственно потрепав ее по плечу, я подумала, какой замечательной женщиной была хозяйка дома, если слуги так сильно привязаны к ней.

– Вы должны понимать: я здесь чужая и едва знаю миссис Вандербридж, а с ее мужем и вовсе не знакома, – предупредила я, поскольку всегда, насколько это возможно, старалась избегать откровений прислуги.

– Но мне кажется, вам можно доверять, – я видела, что нервы у горничной напряжены до предела, как и у хозяйки. – А ей нужен человек, способный помочь. Нужен настоящий друг – тот, кто будет на ее стороне, несмотря ни на что.

И снова, как было в комнате внизу, у меня промелькнуло подозрение, что я попала в дом, где люди злоупотребляют алкоголем или принимают странные лекарства – а может, и вовсе поголовно сошли с ума. Мне доводилось слышать о таких случаях.

– Но чем я могу ей помочь? Она не доверится мне, а даже если будет откровенной, что я смогу сделать для нее?

– Вы можете быть рядом и наблюдать. Встать на защиту… если заметите какую-то угрозу, – она поднялась с пола и стояла, вытирая покрасневшие глаза краешком салфетки. – Я не знаю, что это за опасность, но уверена, что она есть. Пусть даже незримая.

Да, несомненно, все в этом доме сумасшедшие, иного объяснения быть не может. Сцена выглядела невероятно. Я все повторяла себе, что такого в жизни не бывает. Даже в книгах такого не напишут – слишком уж неправдоподобно.

– А как же муж?.. Это он должен ее защищать.

Горничная одарила меня тоскливым взглядом:

– И защитил бы, если бы мог. Он не виноват… не надо так думать. Он один из лучших людей на свете, но помочь ей не в силах. Не в силах, потому что не знает, не догадывается, в чем дело.

Где-то звякнул колокольчик, и, подхватив пустой поднос, она задержалась, чтобы напоследок бросить мне умоляюще:

– Отведите беду, если увидите ее.

Когда горничная ушла, я закрыла за ней дверь и включила все лампы в комнате. Действительно ли над домом сгущалась тень какой-то трагической тайны, или все просто сошли с ума, как мне показалось вначале? Дурное предчувствие, смутное ощущение тревоги, возникшее в тот момент, когда у меня за спиной лязгнули окованные железом двери, накатило снова, когда я осталась одна в приглушенном сиянии затененного электрического света. Что-то было не так. Кто-то заставлял страдать красавицу-хозяйку, и кто же, во имя здравого смысла, мог это быть, кроме мужа? Но горничная-то назвала его «одним из лучших людей на свете», и невозможно было сомневаться в надрывной искренности ее голоса. Пожалуй, загадка была слишком сложна для меня. В конце концов, я со вздохом решила временно отбросить бесплодные раздумья… с тревогой ожидая того часа, когда придется сойти вниз и познакомиться с мистером Вандербриджем. Я чувствовала, что возненавижу его всей душой с первого же взгляда.

Однако в восемь часов, когда я неохотно спустилась к ужину, меня ждал сюрприз. Мистер Вандербридж поприветствовал меня с такой теплотой, что я, едва посмотрев ему в глаза, поняла: в его характере нет злобы или порочности. Он действительно оказался удивительно похожим на мужчину с портрета, увиденного мною на выставке, и хотя выглядел старше того итальянского вельможи, у него был столь же задумчивый вид. Конечно, я не художник, но частенько предпринимаю попытки читать по лицам характер разных людей. В данном случае не нужно было обладать особенно острой наблюдательностью, чтобы распознать, что за человек мистер Вандербридж – даже сейчас его лицо кажется мне самым благородным, какое я только видела. Но при отсутствии некоторой проницательности вряд ли мне удалось бы заметить тайную печаль в его облике: лишь когда он впадал в задумчивость, эта грусть омрачала его черты, а в остальное время мистер Вандербридж казался оживленным и даже веселым, и в его темных выразительных глазах загорался порой неукротимый огонек иронии. Судя по тем взглядам, которыми он обменивался с женой, в их отношениях не было недостатка в любви или нежности – как с его, так и с ее стороны. Очевидно, что он все еще горячо любил супругу, как и до свадьбы, и это внезапное открытие еще более затруднило разгадку той тайны, которая окутывала их. Кто же был виновен в том, что какая-то зловещая тень нависла над домом? Кто, если не он и не она?

А тень определенно существовала – сумрачная, неведомая. Я чувствовала ее присутствие, пока мы вели разговор о войне и отдаленных перспективах заключения мира этой весной. Миссис Вандербридж выглядела совсем юной и хорошенькой в белом атласном платье с ниткой жемчуга на груди, но ее фиалковые глаза в неверном мерцании свечей казались почти черными, и странное ощущение посетило меня, что это цвет ее мыслей, тревожных вплоть до отчаяния. Несомненно, впрочем, что она старалась ни словом, ни вздохом не выдать мужу своей озабоченности. Что-то разделяло их, несмотря на взаимную привязанность, – неизъяснимый трепет, некое беспокойство, опасение. То, что я ощущала с того момента, как вошла в этот дом; то, что я слышала в полном слез голосе горничной. Едва ли можно было назвать это чувство ужасом, поскольку было оно слишком уж неопределенным, слишком неуловимым для такого громкого имени; тем не менее, после нескольких месяцев покоя ужас – вот единственное слово, которое мне приходит в голову, когда я пытаюсь описать атмосферу, царившую в доме.

Никогда еще я не видела столь великолепно сервированного стола и с удовольствием разглядывала и камчатное полотно скатерти, и хрустальные бокалы, и столовое серебро… в центре стола красовалась серебряная ваза с хризантемами, я точно помню… как вдруг заметила, что миссис Вандербридж обернулась и бросила тревожный взгляд на открытую дверь, за которой виднелась лестница. Беседа протекала весьма оживленно, и я как раз что-то сказала мистеру Вандербриджу, но он неожиданно впал в некое подобие транса и задумчиво смотрел поверх своей суповой тарелки на пышный букет желтых и белых хризантем. Мне пришло в голову, что он погружен в размышления о какой-то финансовой проблеме, и я вслух выразила сожаление, что осмелилась побеспокоить его. Однако, к моему удивлению, он тут же откликнулся, как ни в чем не бывало, и я увидела – или мне только почудилось, – что миссис Вандербридж вознаградила меня признательным взглядом, полным облегчения. Не помню, о чем мы говорили дальше, но течение приятной беседы ничем более не нарушалось до тех пор, пока мы наполовину не разделались с ужином. Подали жаркое, и я как раз подкладывала себе картошки на тарелку, когда осознала, что мистер Вандербридж снова погрузился в глубокую задумчивость. На сей раз он едва ли слышал голос жены, когда она обращалась к нему, и я видела, что черты его искажены печалью, а устремленный в небытие взор исполнен невыразимой тоски. Тут я снова заметила, как миссис Вандербридж нервно оглядывается в сторону холла, и, к превеликому изумлению, обнаружила, что какая-то женщина приближается к дверям по старинному персидскому ковру и входит в столовую. Я была удивлена, почему она ни с кем не заговорила – просто опустилась в кресло напротив мистера Вандербриджа и развернула салфетку. Гостья выглядела совсем юной, моложе миссис Вандербридж, и, хоть не блистала красотой, но отличалась редкостным изяществом. На ней было серое платье – из материи более мягкой и облегающей, чем шелк, переливающейся подобно вечерней дымке, а разделенные на прямой пробор волосы струились как ночная тьма по обе стороны лба. Не похожая ни на кого из женщин, виденных мною прежде, она казалась настолько хрупким, неземным созданием, словно растаяла бы от одного прикосновения. Даже по прошествии нескольких месяцев не могу описать, почему она одновременно вызывала у меня жгучий интерес и чувство неприязни.

Поначалу я вопросительно посматривала на миссис Вандербридж, надеясь, что меня представят новой гостье, но хозяйка дома продолжала оживленно говорить о чем-то, громко и отрывисто, как будто не замечая ее присутствия. Мистер Вандербридж все еще сидел неподвижно, молчаливый и отрешенный, а ясноглазая незнакомка затуманенным взором изучала гобелены за моей спиной. Я знала, что она не видит меня – а если бы и видела, то не испытала бы ничего, кроме безразличия. Несмотря на внешнюю привлекательность и юный возраст, эта женщина мне не нравилась, но похоже, что и она испытывала не самые дружелюбные чувства. Не знаю, как я поняла, что она ненавидит миссис Вандербридж – ни разу она не взглянула в ее сторону, и все же я уверена: с того момента, как незнакомка вошла в столовую, она излучала ненависть, хотя это слишком сильное слово для той озлобленности, похожей на ярость испорченного, завистливого ребенка, которая вспыхивала порой в ее глазах. Она была просто своенравной, несдержанной и… даже не знаю, как лучше сказать… наверное, эгоистичной.

После ее появления ужин утратил всякую приятность. Миссис Вандербридж что-то рассказывала с нарочитым оживлением, но никто ее не слушал, ведь я была слишком поражена, чтобы вникать в смысл ее слов, а мистер Вандербридж так и не очнулся от своей задумчивости. Казалось, он грезил наяву, не замечая ничего вокруг, а странная женщина сидела рядом в сиянии свечей – как будто и не реальная вовсе, равнодушная ко всему. Странное дело: даже слуги не обращали на нее внимания, и, хотя она расстелила на коленях салфетку, когда села за стол, ей не подали ни жаркого, ни салата. Когда вносили новые блюда, я искоса поглядывала на миссис Вандербридж: не исправит ли она эту оплошность? Однако хозяйка предпочитала смотреть в собственную тарелку. Все как будто сговорились игнорировать незнакомку, хотя с момента своего появления она была главной фигурой за столом. На нее старались не обращать внимания, и все же трудно было избавиться от впечатления, что это она дерзко никого не замечает.

Ужин тянулся, казалось, несколько часов, и можно представить мое облегчение, когда миссис Вандербридж поднялась, наконец, из-за стола и направилась в гостиную, а я пошла следом. Поначалу я решила, что незнакомка присоединится к нам, но когда оглянулась из холла, то увидела, что она все еще сидит после мистера Вандербриджа, который курит сигару, собираясь отведать кофе.

– Обычно он пьет кофе вместе со мной, – сказала миссис Вандербридж, – но сегодня ему нужно кое о чем поразмыслить в одиночестве.

– Мне почудилось, что он какой-то рассеянный…

– Значит, вы это заметили? – она повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. – Мне всегда интересно, многое ли видят люди со стороны. Недавно ему нездоровилось, отсюда и некоторая угрюмость. Нервное расстройство – это ужасно, не правда ли?

Я улыбнулась:

– Да, я слышала, но никогда не могла себе этого позволить.

– Нервы – слишком дорогое удовольствие, верно? – у нее была манера завершать фразы вопросом. – Надеюсь, комната у вас удобная. Ничего, что вы будете жить одна на всем этаже? Если с нервами все в порядке, в этом нет ничего страшного, так ведь?

– Разумеется, ничего, – и все же, соглашаясь, я почувствовала легкую дрожь – как будто от нового прилива беспокойства, пронизывающего атмосферу этого дома.

При первой возможности я удалилась в свою комнату и только села почитать на ночь, как вошла горничная – к этому времени выяснилось, что зовут ее Хопкинс, – и осведомилась, не нужно ли мне чего-нибудь. Кто-то из многочисленных слуг уже расстелил для меня постель, поэтому, когда Хопкинс возникла в дверях, я заподозрила, что ее предупредительность – всего лишь предлог, и у этого визита есть иная, тайная цель.

– Миссис Вандербридж велела присматривать за вами, – начала Хопкинс. – Она опасается, что вам будет одиноко, пока вы не привыкнете к здешней обстановке.

– Что вы, мне совсем не одиноко, – отвечала я. – У меня никогда нет времени скучать.

– Я тоже была такой… Но сейчас возраст, видимо, сказывается. Вот поэтому я взялась за вязание, чтобы коротать вечера, – она продемонстрировала мне шарф из серой пряжи. – Год назад я перенесла операцию, и с тех пор другая горничная – француженка – сидит с миссис Вандербридж по вечерам и помогает ей раздеться. Госпожа всегда так боится обременить нас лишними обязанностями – хотя, по правде сказать, их не так уж и много для двух горничных, – а все потому, что она человек деликатный, и никогда ни о чем не попросит, если может справиться сама.

– Хорошо, наверное, быть обеспеченной, – сказала я задумчиво и перевернула страницу книги. Затем добавила машинально: – А другая дама, похоже, не настолько богата.

Лицо Хопкинс побледнело бы еще больше, если бы это было возможно, и на мгновение я подумала, что она вот-вот упадет в обморок.

– Другая дама?

– Я имею в виду – та, что опоздала к ужину. На ней не было драгоценностей, да и платье строгое, серое.

– Так вы ее видели? – Хопкинс странным образом менялась в лице: только что румянца не было и в помине, а тут кровь снова прилила к ее щекам.

– Мы уже сидели за столом, когда она пришла. Наверное, у мистера Вандербриджа есть секретарша, и она тоже живет в этом доме?

– Нет, у него нет секретаря здесь, только в конторе. Если он хочет вызвать ее, то звонит туда по телефону.

– Удивляюсь, зачем она пришла – не поужинала, и никто с ней так и не заговорил, даже мистер Вандербридж.

– О да, он с ней никогда не говорит. Слава Богу, до этого дело пока не дошло.

– Так для чего же она приходит? Ужасно, когда с человеком обращаются подобным образом – да еще на глазах у слуг. И часто она здесь бывает?

– Иногда ее нет месяцами. Я всегда замечаю, как оживает тогда миссис Вандербридж. Вы бы не узнали ее: она полна жизни – само воплощение счастья. А потом вдруг, однажды вечером, она… та, другая… возвращается, как сегодня, как прошлым летом, и все начинается сначала.

– Но нельзя ли отказать ей от дома? Той, другой? Почему ее впускают?

– Миссис Вандербридж изо всех сил старается отделаться от нее. Борется отчаянно, каждую минуту. Вы же видели, как она вела себя сегодня вечером?

– А мистер Вандербридж? Разве он не может что-то изменить?

Хопкинс горестно покачала головой.

– Он не знает…

– Не знает, что она бывает здесь? Да нет же, она сидела рядом с ним! И глаз с него не сводила, а на меня смотрела как на пустое место.

– Ах, он знает, что она рядом, но дело не в этом. Он не знает, что ее видят другие.

Я прекратила бестолковые расспросы, и после недолгого молчания Хопкинс грустно промолвила:

– Странно, что вы ее видели. Мне никогда не доводилось.

– Но вы, похоже, все знаете о ней.

– Знаю – и, в то же время, не знаю. Миссис Вандербридж иногда о чем-нибудь да обмолвится – она легко заболевает и в лихорадке порой забывается, но она никогда ничего не говорит мне напрямую. Не такой у нее нрав.

– А слуги разве не сплетничают о ней… о той, другой?

Эти слова, видимо, смутили ее.

– Да они толком не знают ничего, что могли бы обсудить. Просто чувствуют, что в доме что-то не так, вот почему никогда не задерживаются дольше, чем на одну-две недели: с осени у нас сменились восемь дворецких… Но они сами не понимают, в чем дело. – Хопкинс прервала рассказ, чтобы подобрать моток пряжи, укатившийся ко мне под кресло. – Если наступит время, когда вам придется встать между ними, вы сделаете это? – спросила она.

– Между миссис Вандербридж и той, другой?

Ее красноречивый взгляд подтвердил мою догадку.

– Так вы думаете, она хочет причинить вред миссис Вандербридж?

– Не могу сказать точно. Никто не может… И все-таки, мне кажется, присутствие этой женщины убивает ее.

Часы пробили десять, и я, зевнув, вернулась к чтению, а Хопкинс, подобрав свое вязание, вышла, чопорно пожелав мне спокойной ночи. Удивительно: едва наш тайный разговор завершился, как мы обе стали усиленно делать вид, что его и не было.

– Я передам миссис Вандербридж, что вас все устраивает, – сказала Хопкинс напоследок, прежде чем бочком скользнуть за дверь и оставить меня наедине с загадками этого дома. Это была одна из тех ситуаций – я вынуждена повторяться снова и снова, – которые слишком нелепы, чтобы поверить в их реальность, даже когда погружаешься в них с головой. Я страшилась своих догадок, не осмеливалась довериться собственным ощущениям, и меня била дрожь, хотя в комнате было тепло; и все-таки я легла спать, приняв твердое решение: если когда-либо представится случай, я готова заслонить миссис Вандербридж от безымянного зла, которое угрожает ей.

Утром миссис Вандербридж отправилась по магазинам, и я не видела ее до самого вечера, пока она не встретилась мне на лестнице, перед тем как уехать в оперу и на ужин к друзьям. Она была блистательна в одеянии из синего бархата, с бриллиантами в волосах и на шее, и я снова удивилась, как такое восхитительное создание может испытывать какие-либо горести.

– Надеюсь, вы хорошо провели день, мисс Ренн, – радушно молвила она. – Я была слишком занята, чтобы уделить внимание письмам, но завтра я займусь ими рано поутру, – затем, словно по размышлении, она обернулась и добавила: – В гостиной у меня лежит несколько новых романов. Взгляните, если вам захочется.

Когда она ушла, я поднялась в гостиную и стала листать эти книги, но даже ради спасения жизни мне сложно было бы после встречи с миссис Вандербридж, постоянно вспоминая о тайне, окружающей ее, сосредоточиться на какой-то выдуманной истории. Я гадала, живет ли «та, другая», как назвала ее горничная, где-то в доме, и была еще погружена в раздумья, когда явилась Хопкинс и принялась наводить порядок на столе.

– Часто ли хозяева ужинают в городе? – поинтересовалась я.

– Раньше такое нередко бывало, но мистеру Вандербриджу что-то нездоровится в последнее время, а миссис Вандербридж не хочется выезжать без него. Она и сегодня-то отправилась развлекаться только потому, что это он ее попросил.

Едва она договорила, как дверь распахнулась. Вошел мистер Вандербридж и занял одно из массивных, обитых бархатом кресел у камина. Пребывая в обычной задумчивости, он не заметил нашего присутствия, и я намеревалась было потихоньку выскользнуть из комнаты, как вдруг увидела «ту, другую»: она стояла в свете пламени на расстеленном перед камином ковре. Я не обратила внимания, как она вошла, а Хопкинс, очевидно, все еще не разглядела новой посетительницы, поскольку, пока я пока я стояла в замешательстве у дверей, двинулась прямо на нее, чтобы подложить новое полено в огонь. В тот момент мне пришло в голову, что Хопкинс, должно быть, подслеповата или пьяна, поскольку тяжелое полено должно было неминуемо задеть незнакомку. Но прежде чем я смогла выдавить из себя хоть звук или протянуть руку, чтобы остановить горничную, я увидела, как она прошла сквозь серую фигурку и осторожно водрузила свою ношу на кованую подставку для дров.

«Так она не настоящая – вот в чем дело! Это всего лишь привидение!» – думала я в смятении, торопливо покинув комнату и устремляясь через холл к лестнице. Эта женщина – призрак, не более, а никто нынче не верит в призраков. Я знаю, что подобных созданий не существует в природе, и все же, несмотря на это, готова поклясться, что видела ее. Я была так потрясена этим открытием, что, как только добралась до своей комнаты, упала на ковер как подкошенная – в таком состоянии и нашла меня Хопкинс чуть позже, когда принесла мне дополнительное одеяло.