Текст книги "Несравненное право"

Автор книги: Вера Камша

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

Но сначала надо выяснить, где Герика, и не дать ее уничтожить. Годой достаточно изучил господина Шаддура, чтобы понять: ройгианец не хочет дважды входить в одну реку. Герика приговорена, ее убьют и потребуют Ланку, так как другой женщины, способной выносить Воплощение Ройгу, они не знали. Ройгианцы не год и даже не десять лет истребляли всех, в чьих жилах, по их мнению, текла древняя кровь. Но пойти на охоту еще не значит вернуться с добычей! Рене Аррой вопреки всему остался жив, а теперь они упустили еще и Герику и назад ее не получат. Как и Ланку, которую защищает беременность и жизнь соперницы и которую нужно будет под благовидным предлогом забрать в Мунт. Потому что, погибни Геро и получи союзники Ланку, он им… станет просто не нужен. Кроме того, таянка – его жена, и он не собирается отдавать ее ни союзникам, ни богам. Годой огляделся, выбрал размягчающее пятки мутно-желтое снадобье, с наслажденьем выплеснул в присмиревшее зеркало, полюбовался потеками и вышел. Ночь только начиналась, и он проведет ее, как намеревался, назло всем позабывшим, что такое вкус жизни.

3

Издали донесся заунывный, протяжный клич, похожий на закатный вой шакала в степи. Глашатай Истины возвещал адептам пророка Баадука,[21]21
  Баадук – основатель религии атэвов, у которых почитается пророком.


[Закрыть] что пришел час полуденной молитвы. Все мужчины, достигшие четырнадцати лет, преклоняли колени там, где их настигал зов. Базарные площади, заселенные ремесленниками кривые улочки, сады вельмож и лачуги нищих – всё превратилось в один гигантский, накрытый синим небесным куполом храм, в котором последователи истинной веры славили Всеотца и его пророка. Во всем Эр-Иссаре был только один человек (женщины, рабы, евнухи и иноземцы в счет не шли, у женщин, как известно, души нет, а прочие и так будут прислуживать на том свете тем, кого осенил свет Баадука), не считавший нужным напомнить о себе владыке Неба. Он мог себе это позволить, так как по эту сторону пролива не было никого, не склонившегося пред величием Майхуба сына Джуббы сына Адара.

Калиф досадливо нахмурил соболиные брови – вопли глашатаев мешали сосредоточиться на важном. Соскользнув с низкого дивана, Майхуб самолично захлопнул выходящее в глубокую лоджию окно. На первый взгляд владыка атэвов казался изнеженным и чуть ли не женоподобным, но под шелком скрывалась сталь. Не наделенный богатырским ростом и могучим сложением, как его отец и дед, калиф унаследовал от них ловкость и беспощадность дикой кошки и выносливость верблюда. Майхуб был четвертым сыном Джуббы, но атэвы не чтили первородства, подобно живущим за проливом хансирам.[22]22
  Хансир – у атэвов пренебрежительная кличка жителей северного материка.


[Закрыть] Главой рода должен стать сильнейший. Харраш был сильнее Майхуба, Джамал – злее, Низар – красивее и хитрее, а Фарид превосходил всех ученостью. Но саблю отца и седло калифа получил Майхуб.

Трое братьев властелина ныне вкушали вечное блаженство в объятиях райских дев, а книгочей Фарид, навеки утратив необходимость в девах, предавался излюбленному занятию в угловой башне белого дворца. Царедворцы, внимательно наблюдавшие за схваткой наследников – голова у человека лишь одна, и склонить ее надо вовремя и перед тем, кем следует, – не сговариваясь, предрекли четвертому сыну Джуббы великое царствование. И не ошиблись. Саблей и золотом он уже четырнадцать лет держал в руках весь север великого Сура.

Придворные не раз уговаривали владыку перейти через пролив, но Майхубу не был нужен Эр-Арсий. Когда-нибудь небесно-синее знамя Баадука осенит весь мир, но это будет не скоро. Ему не увидеть. Пока же с хансирами лучше торговать, а не воевать. Они еще сильны. Майхуб хорошо помнил битву при Авире, так удачно проигранную его отважным братом. Харраш возжелал накормить коней виноградом арцийских долин и пополнить свой гарем светловолосыми девственницами, но кто уходит за шерстью, рискует вернуться стриженым… Майхуб не был склонен повторять чужие ошибки – можно и нужно брать в плен хансирские суда и тайком покупать красивых девушек и мальчиков, но воевать?

Другое дело – иджаконцы. Эти морские псы были достойными соперниками атэвских корсаров. Половина того, что добывали атэвы на море, попадало не на юг, а на север. Но Эр-Иджакон был далеко, и разгромить гнездо злобы Майхуб не мог, а быть смешным, проклиная недоступных северян, не желал. По молчаливому уговору маринеры и атэвы рвали друг другу глотки тихо. Каждый, выходя в море, понимал, что может не вернуться. Правда, северяне были милосерднее – пленных атэвов они сразу же убивали.

Глашатай замолк, и калиф небрежным движением ударил в небольшой гонг. Обитая позолоченной медью дверь распахнулась, и перед владыкой простерся ниц дежурный евнух. Если приказание, отданное Майхубом, его и удивило, он не показал виду, а, облобызав пол, по которому ступали синие сапоги владыки, пятясь вышел.

Калиф потянулся было к кальяну, но передумал и, откинувшись на спину, прикрыл глаза. Он не был до конца убежден, что поступает верно, но лучше жалеть о содеянном, нежели о том, что упущено. Беспокойство песчаной гадюкой вползло в сердце владыки после разговора с вертлявым ростовщиком, поспешно сменившем мунтские каштаны на мимозы Эр-Иссара. Калиф знал о происходящем в его городе все, и появление беглеца из Арции для него не прошло незамеченным. Майхуб удостоил хансира личной беседой, милостиво принял дары, стоившие не менее трех кораблей, и узнал немало дурного.

Если б речь шла о войне между хансирами, Майхуб одобрил бы победителя, так как сильный всегда прав, даже если его сила изливается на слабых потоками огня. Атэвы присоединились бы к пиру победителя, пройдя по югу Эр-Арсия, а затем, не доводя до войны, убрались бы за пролив. Но за победителем стояло что-то странное и полное голода. Оно могло не насытиться кровью империи; калиф же не рассчитывал, что Баадук защитит своих последователей. Позволил же пророк пять сотен лет назад упасть на Эр-Атэв железной звезде, уничтожившей старую столицу, да и шествие морового поветрия, случившееся в год Черной Коровы, отец остановил не молитвами, а огнем, в котором сгорела зараза вместе с еще живыми зараженными.

Нет, ни на Баадука, ни на самого Всеотца надежды не было, и калиф решил действовать, не дожидаясь, когда беда осадит коня у Башни Льва.[23]23
  Башня Льва – одно из Девяти чудес Ушедших веков. Священная башня атэвов, вокруг которой вырос город Эр-Иссар.


[Закрыть]

Дверь открылась, и давешний евнух распростерся на полу:

– Он здесь, о Лев Атэва!

– Веди.

– О владыка владык, этот презренный грязен и смраден, как стадо свиней, и опасен, как бешеный буйвол.

– Хватит, Юкмед. – Брови повелителя на волос сдвинулись к переносице – этого было довольно, чтобы евнух пятясь вышел, и спустя мгновение в зал вступили два могучих воина в белом. Между ними на двух цепях шел высокий светловолосый человек в короткой тунике, перепачканной смолой.

– Оставьте нас, – махнул рукой калиф.

Воины переглянулись, но ослушаться не осмелились и бесшумно удалились. Закованный молчал, глядя очень светлыми глазами на раскинувшегося на подушках владыку атэвов.

– Ты дерзок, это хорошо. – Рука с остро отточенными ногтями отсчитала несколько бусин на четках из черного янтаря. – Ты был капитаном эландского корабля?

– Я маринер и умру маринером. – Пленник с вызовом вскинул голову.

– Как тебя зовут, хансир? – Эландец вызывающе молчал, но Майхуба это, казалось, забавляло. – Я мог бы тебя бросить собакам или снять с тебя кожу, – калиф отложил еще две бусины, – но я поступлю по-другому. Я отпущу тебя и всех эландских рабов, еще не забывших имя отца и песню матери. Я дам вам три корабля, чьи трюмы заполню вином, зерном и оружием, и ты отведешь эти корабли к дею[24]24
  Дей (атэв.) – владыка иноверной державы.


[Закрыть] Арраджу и передашь ему письмо.

Пленник, на лице которого дерзость сменилась удивлением и непониманием, недоумевающе смотрел на «сурианского Льва».

– Я скажу тебе больше, чем своим воинам, – Майхуб резким движением отбросил четки, – ибо они знают сладость повиновения, а тебе она недоступна. За проливом идет война, владыка Холодных гор дей Миххад напал на Эр-Арсий и победил. Теперь он ищет победы над Эр-Иджаконом. Но я этого не хочу, а потому возвращаю вашему дею его воинов и дарю ему еду и оружие.

– Меня зовут Иоганн Рамер. Я могу сделать, что хочет повелитель Атэва, но я должен быть уверен…

– Тебе придется поверить, Ходжан. – В глазах калифа сверкнула черная молния. – Дей Миххад – черный колдун. Если он сломает хребет Эр-Иджакону, рано или поздно он перепрыгнет пролив. Так пусть дей Аррадж обрежет сыну змеи уши и нос и прибьет над порогом худшей из своих жен. Когда Льву Атэва и Волку Иджакона будет тесно под одним солнцем, клыки и когти решат, кому властвовать, а кому умереть. Но это будет честный бой, достойный мужчин и воинов. Пока же презренный Миххад оскверняет пророка своим дыханьем, Эр-Атэв и Эр-Иджакон встанут спина к спине. Я сказал!

– Я понял, – твердо произнес маринер Иоганн, – и исполню. – Подумал и добавил: – Клянусь Великими Братьями.

4

Их было семеро. Сезар Мальвани, моложавый красавец, словно бы вернувшийся с праздничного парада, а не проделавший беспримерный по скорости марш от Гверганды до Центральной Арции и обратно; Архипастырь Феликс, в темном платье воинского покроя более похожий на командора, нежели на клирика высокого ранга; усталый, с потемневшим жестким лицом командор Добори; порывистый черноглазый Шандер Гардани, вполне оправившийся от своей странной болезни; величавый Максимилиан в роскошном кардинальском облачении; согнутый годами Эрик и Рене, спокойный и сосредоточенный, как в море во время шторма. Их было семеро, и от них зависело, удастся ли предотвратить предсказанное в Пророчестве, или же Благодатные земли навеки скроются в смертном тумане.

На столе стояло вино, в шандалах горели свечи, за окнами буйствовала летняя ночь, полная звезд и ласкового ропота волн, но людям, собравшимся в Башне Альбатроса, было не до щедрот, изливаемых на землю Звездным Лебедем.

– Так вот как оно все было. – Эрик склонил седую голову. – Что ж, вечная им всем память… Но как вы позволили предателю разгуливать на свободе?!

– Кто же знал, что Койла – предатель? – вздохнул Добори. – Провел он всех. Годой понимал, что все держится на маршале Ландее, вот и ударил. Но чего уж теперь шпагой махать… Нужно думать, что делать дальше.

– Он мог не быть предателем, – негромко сказал Шандер. – Он не был предателем, потому вы и поверили… У Годоя все-таки получилось.

– Что получилось? – не понял Мальвани. – Конечно, получилось. Иначе б нас здесь не было.

– Шандер имеет в виду новое заклятье. – Рене говорил о магии, словно о новом окуляре. – Годой искал способ подчинить себе волю человека и, возможно, нашел, так что в плен к нему лучше живым не попадать, но мы это знали и раньше.

– Знали. – Мальвани взял со стола кубок, но пить не стал, так и держал в руке. – Того, что здесь было сказано, достаточно, чтобы забыть и думать о переговорах. Если б речь шла просто о войне, я бы был почти спокоен – Гверганду никакая армия не возьмет. Ее просто невозможно взять.

– Чего ж вы тогда ее от нас стерегли? – беззлобно поддразнил арцийца Эрик. – Раз она такая неприступная.

– Да мы вас и не опасались, – махнул рукой Мальвани, – просто нужно было где-то копить силы. Мы готовились голову Бернару открутить, да слишком долго копались… Хотя с вами, монсигнор, считаться тоже приходилось, от Счастливчика всегда можно ждать такого, что никому и в голову не придет. Захоти вы захватить Гверганду, Проклятый знает, чем бы дело кончилось.

– Проклятый? – непонятно чему улыбнулся Рене. – Проклятый точно все знает. И в чем дело, и что делать… Я бы от его помощи не отказался, самый бы подходящий противник Годою был. Но приходится рассчитывать на себя.

– Давайте говорить по кругу, – рассудительно предложил молчавший доселе Максимилиан. – Друг с другом не спорить и сказанное не обсуждать, пока не выскажутся все.

– Разумно, – согласился Сезар и наконец выпил свое вино. – Я буду говорить о том, что понимаю. Нас и тех, кто к нам примкнул, около сорока тысяч. Сейчас люди готовы драться, но если их не занять чем-нибудь и не ободрить хоть маленькой, но победой, солдаты начнут уходить. Вешать дезертиров не хочу, это сыграет на руку Годою. Займем их работой на укреплениях.

К осени мы должны превратить побережье Адены и Гверганду в непреодолимый рубеж. Это не столь уж и трудно. Нападения с моря опасаться не приходится, хотя берег патрулировать не помешает. Время у нас есть. Как раз достаточно для проведения работ. Пусть Годой увязнет под Гвергандой, а еще лучше – зазимует. Для армии нет ничего хуже зимней осады, но он, боюсь, это тоже понимает. Если ему не удастся взять город с маху, уйдет на зимние квартиры не позднее конца Зеркала.

– Командор прав, – подхватил Добори. – От себя добавлю, что нужно что-то сделать с городом. Гверганда – порт, а в порту вечно болтаются самые разные люди. Я не хочу, чтоб в один прекрасный день взлетели на воздух пороховые погреба. С другой стороны, с купеческими старшинами ссориться тоже не резон. Нельзя, чтобы город захотел перейти под руку узурпатора…

– А это уже наше дело, – просто сказал Феликс. – Я надеюсь, слово Архипастыря и то, что я временно перенесу Святой престол в Гверганду, сделает большинство горожан нашими сторонниками. Я предложу всем, кто не хочет сражаться против посланца Антипода, покинуть город, остальные же будут объявлены участниками Святого похода, а они могут сложить оружие лишь по воле Архипастыря.

– Вы правильно рассудили, ваше святейшество, – медленно и значительно проговорил Максимилиан, – но, памятуя о случившемся на Лагском поле, мы должны особо беречь вашу жизнь. Убийство маршала Ландея обернулось военной катастрофой. Смерть Архипастыря будет означать окончательное поражение, так как конклав может избрать, и наверняка изберет, сообщника узурпатора.

– Да, мы должны беречь вождей. Никогда не считался с тем, что болтала Церковь, но сейчас без вас не обойтись. – Эрик по своему обыкновению говорил, что думал. – Его святейшество нам поможет – очень хорошо. Мы будем держать Гверганду, и мы ее удержим. А что будет делать Годой? Да хозяйничать в Арции!

Нельзя нам сидеть в обороне. Нужно нападать самим, нужно вынудить Годоя показать свои рога. Пусть его ненавидят и боятся. На десять трусов всегда найдется один мужчина, который схватится за оружие. Нельзя, чтобы Арция поверила тарскийцу, нельзя, чтобы мы выглядели смешно и глупо! Свергни Годой Эллари, ему пришлось бы обихаживать овдовевшую империю не месяц и даже не год, а плакать по Базилеку с Бернаром не спешат!

Годой умен, он и Эланд попытался прибрать к рукам незаметно, с расшаркиваниями да соболезнованиями. Сыграл, мерзавец, на всем – на твоем, Рене, исчезновении, и на том, что Рикаред такая, простите меня, Великие Братья, и вы, господа клирики, мокрица! И в Арции он так же извиваться будет…

– Будет, – подтвердил Гардани. – Тарскиец начал с Гелани, но там его точно ненавидят и боятся. Таянцам не нужно объяснять, что это за тварь! Он запугал людей до полусмерти, но страх еще не успел въесться в кости. Таяна может и должна восстать. Если отрезать Годоя от Тарски и гоблинов и запереть между Эландом и Атэвом, ему придется крутиться, как ужу на сковородке… В Таяне меня еще помнят, а кое-кто и любит. То, что я воскрес, воспримут как знак судьбы. Если мы с «Серебряными» тайно вернемся через Чернолесье в мои родовые земли, то соберем неплохую армию. Запалить восстание в Гелани мне по плечу, а там поднимутся Гери, Завгородня, Фронтера…

– Разумно, – не выдержал Мальвани. – Если граф Гардани берется исполнить задуманное.

– Нет. – Слово Рене возымело эффект неожиданного выстрела из пистоля, а герцог слегка улыбнулся и повторил: – Нет, Шани, никуда я тебя не отпущу!

Глава 6

2229 год от В. И. 17-й день месяца Лебедя

Внутренний Эланд. Чернолесье

Арцийская Фронтера

1

Болотистые мелколиственные леса Внутреннего Эланда и Окраинной Таяны, с густым подлеском, завалами из бурелома, оврагами и промоинами, были местом скучным и гиблым. Люди здесь жались либо к озерам и речкам, либо к Идаконскому тракту, что вел от Гелани до переправы через Гану и от переправы дальше в Эланд. Другой большой дороги здесь не имелось, что Рене несказанно радовало. Не водилось тут и пограничных застав, да и кому бы они были нужны, если Эланд и Таяна несколько веков составляли чуть ли не единое целое, а богатством здешние края похвастать не могли? Те, кто подавался из Арции в Таяну, предпочитали селиться южнее, где и земля была получше, и зима покороче, а в чащах да болотах северо-востока раздольно чувствовали себя только травники да охотники за мелким, но ценным зверем вроде черной белки, весьма уважаемой арцийскими модниками.

И эландские герцоги, и таянские короли на Чернолесье внимания не обращали, а немногочисленные местные жители никогда никаких хлопот никому не причиняли. Жили себе и жили. Неудивительно, что Рене знал Пограничье хуже побережья и даже Лисьих гор. Это раньше, когда Рысь и Альбатрос только заявляли о себе, а Арцийская империя переживала пору расцвета, старый Идаконский тракт был оживленным, но чем сильнее становились молодые государства, тем большую уступчивость демонстрировали фронтерские бароны и мунтские владыки.

В конце концов удобную прямую дорогу вдоль Лисьих гор прозвали Эландской тропой, да и Гверганда последнюю сотню лет лишь формально считалась имперским городом, на деле же заправлявшие там купеческие старшины давно превратили ее в вольный порт, а Северную армию терпели только в обмен на право беспошлинного вывоза арцийских товаров.

Шли годы, Гверганда все больше богатела, богатели и Морской Эланд, и Восточная Таяна, а в Чернолесье ничего не менялось, за что Рене Аррой нынче благодарил всех богов прошлых, настоящих и будущих, так как замысел Шани мог сработать только в случае неожиданности. И вот теперь шесть сотен «Серебряных» пробирались узкой лесной тропой, распугивая белок.

То, что они задумали и с чем скрепя сердце согласились Мальвани и Архипастырь, могло прийти в голову только маринеру. Ни один военачальник и тем более политик не решился бы на подобную авантюру, но эландец, поразмыслив пару ночей, окончательно убедил себя в том, что у них есть лишь один выход. Пока Годой прибирает к рукам империю, они захватят Таяну и, закрыв изнутри Гремихинский перевал, запрут Годоя с его гоблинами в Арции.

План был прост. Годой увел с собой большинство тарскийцев и тех таянцев, которых удалось купить или запугать; в городе же остался пусть и вооруженный до зубов, но вряд ли многочисленный гарнизон, чье дело – держать в страхе безоружных горожан. Однако за время своих скитаний Счастливчик Рене убедился, что ни одно войско не остановит таких вот мирных жителей, когда те, захмелев от собственной смелости, топча и своих и чужих, с ревом бросаются на ощетинившийся пиками строй, поджигают собственные дома, толкают в пламя тех, перед кем еще вчера трепетали.

Рене доводилось видеть городские бунты, и он знал, что остановить их сложнее, чем выиграть битву. Адмирал не сомневался, что достаточно небольшого толчка, и Гелань встанет на дыбы. Да, многие погибнут, но если позволить втянуть себя в изматывающую войну, жертв будет много больше. Да, придется кое-кого повесить, а самозваного кардинала отдать на милость толпы, но в данном случае это оправданно. Захватив столицу королевства, он сможет ее удерживать сколь угодно долго, даже если не удастся овладеть Высоким Замком. Он поднимет Фронтеру, перекроет горные дороги, отрезав Годоя от Тарски, найдет себе наместника и вернется к большой войне.

И еще была Ланка… Рене хорошо, слишком хорошо помнил гордую головку, отливающие медью кудри, грациозные небрежные жесты, звонкий смех… Как могло случиться, что дочь Марко примкнула к врагам, она, так остро ненавидевшая ложь и несправедливость, не скрывавшая своего отвращения к Годою? Жажда власти перевесила жажду любви? В этом сомневался даже Жан-Флорентин.

Рене едва не скрипнул зубами: честный с самим собой, он не мог не признать, что свадьба Ланки стала для него личным оскорблением, а ее письма лишь усилили чувство опустошенности и непонимания. Герцог не желал больше думать об этой женщине, но думал. Он не хотел ее видеть, а ехал к ней, допуская, что дочь Марко придется принуждать к разводу с Годоем, причем не только словами. А развод этот необходим, хотя решать, что говорить Илане, было, мягко говоря, преждевременно. Сначала нужно было поднять Гелань.

Тянущиеся по обе стороны символической границы влажные лиственные леса со множеством троп и тропинок были хорошим укрытием. Рене собирался пройти Чернолесьем до Червонного кряжа. Он неплохо знал те места, изобилующие косулями и кабанами, к тому же именно там лежали родовые владения Гардани. В старинном, но все еще неприступном замке можно было надежно укрыться и ждать возвращения разведчиков. Найдется там и немало добровольцев, готовых примкнуть к шести сотням «Серебряных», везущих в седельных сумках свои знаменитые доломаны.

Самозванец не ожидает такой наглости, не может ожидать. Герцог незаметно взглянул на едущего рядом Максимилиана. Клирик, надо отдать ему должное, почти сразу согласился с безумным предложением Арроя – пока Годой прибирает к рукам империю, а Феликс с Мальвани укрепляют Гверганду и разворачивают городские пушки в сторону Арции, захватить Гелань. Особенно кардинала привлекала возможность низвергнуть посягнувшего на его посох Тиверия. Святой отец знал, чего хочет от этой жизни, и готов был ради этого рисковать. Таких союзников Рене уважал. Он не сомневался, что красавец-кардинал втайне мечтает об архипастырском чине, вот пусть и добывает его здесь, на севере. Рене не стал бы полагаться на слово клирика, а изъявление дружеских чувств, не проверенных временем и морем, у него редко вызывало доверие, но когда помощь исходит от человека, чьи интересы неразрывно связаны с твоими, это достойно внимания.

Кардинал и герцог нравились друг другу, хоть подчас и говорили на разных языках. В одном же они сходились – Годой должен быть побежден, и как можно скорее. «Серебряные» тоже мечтали лишь об этом. Когда Гардани объяснил им задачу, хмурые физиономии расцвели улыбками, не сулящими тарскийцам ничего хорошего. Единственным, что слегка опечалило воинов, стала разлука с их капитаном, но тут уж ничего нельзя было поделать – Гардани был нужен на аденском рубеже, так как никто лучше него не знал Годоя. О главной причине, а именно о том, что Шани опасно возвращаться в Высокий Замок, Рене благоразумно умолчал.

2

Луи второй месяц вел своих людей к Лисьим горам. Лагское поле, поле позора Арции, осталось далеко позади, впереди была Арцийская Фронтера, а за ней – Гремиха, которую нужно еще как-то перейти. За время пути разношерстный отряд превратился в единое целое, словно бы из ниоткуда возникло несколько младших командиров, соорудили даже подобие штандарта. Люди твердо знали, куда и зачем идут. К тому же по дороге им удалось потрепать тыловые тарские части и даже захватить несколько пленных.

Годой чувствовал себя в Арции как дома, победители никак не ожидали нарваться у себя в тылу на сколько-нибудь боеспособный вражеский отряд, и Луи не смог удержаться от искушения. Первый раз они сцепились то ли с группой мародерствующих фуражиров, то ли просто с мародерами, грабившими небольшую деревеньку в четырех днях ходу от Лаги. Судя по всему, это был далеко не первый «подвиг» тарскийцев, так как недалеко в тенечке они оставили несколько фур, доверху заваленных всяческим припасом. Это и решило дело: у Луи было десятка два раненых, в том числе двое тяжелых, лошади еще с грехом пополам перебивались подножным кормом, а вот людям пищи явно не хватало.

Перебросившись парой слов со ставшим его правой рукой «Котом», которого звали Ноэль, принц решил рискнуть. Захватить обоз оказалось легче легкого, но сказав «утро», говори и «день». Отпускать мародеров было нельзя. Их и не отпустили.

Атака была мгновенной и слаженной; не прошло и четверти часа, как отряд Луи стал полноправным хозяином деревни, пары десятков трупов и дюжины пленных, оказавшихся весьма словоохотливыми. Как и следовало ожидать, это были свеженькие арцийские наемники. Совсем недавно такие же крестьяне, как и те, которых они нынче грабили. Вербовщики им обещали жалованье, красивую одежду и полную безнаказанность, так как лишь те, кто признал власть регента Арции Микаэла Годоя-Волинга, могут рассчитывать на его защиту. Местные же крестьяне в таких тонкостях не разбирались и если кому и верили, то старосте и клирику, которым так никто и не удосужился сообщить, что в Мунте нынче сидит не Базилек.

Пользуясь этим, новобранцы объявили сельчан изменниками и с чисто крестьянской основательностью принялись вычищать чужие подворья, причем наиболее хозяйственные намеревались отправить отобранное добро на свою не столь уж и далекую родину. Военное ремесло им явно нравилось, пока их триумфальный путь не пересекся с отрядом Луи. Принц не знал, злиться ему или смеяться, но решать нужно было быстро, и он решил. Разоружив горе-вояк и вернув захваченное в деревне законным владельцам, Луи посчитал остальные трофеи своей законной добычей. Труднее было решить, что делать с пленными. В конце концов Луи оставил на попечении старосты всех, кроме двоих вербовщиков и дылды с заячьей губой, ненароком прибившего до смерти старуху, грудью вставшую на защиту своих кур. Эти были прилюдно повешены, после чего Луи ушел, на всякий случай сказав, что повернет на Кантиску.

Их не преследовали. То ли обман удался, то ли лишенные вожаков и оружия горе-годоевцы разбежались по домам, а может, их прикончили крестьяне. Принц об этом не думал.

Набег на мародеров изрядно поправил их дела, а два дня спустя они подстерегли группу из десятка всадников. Не ушел никто, а Луи стал обладателем донесения олецького наместника. Впрочем, толку от письма не было никакого, так как хоть оно и было написано на языке, показавшемся Луи испорченным арцийским, смысл послания был темен и непонятен. Слова вроде бы складывались во фразы, но какое отношение имела к происходящему какая-то вновь опустевшая Чаша, ни Луи, ни Ноэль не понимали. Пленный гонец молчал, тупо глядя в землю, а ночью умудрился освободиться и попытался убить Луи, после чего его пришлось прикончить. Принц пожал плечами и повел своих дальше.

Теперь они шли очень медленно, старательно обходя города и большие села – в чем немалую помощь оказывала Гайда, – пополняя запасы за счет вражеских фуражиров и безжалостно истребляя отставших от крупных отрядов тарскийцев, а недалеко от заболоченной безымянной речушки приняли бой с почти равным по силе кавалерийским отрядом. Неожиданность и то, что врага удалось загнать в болотце, сделали свое дело, и Годой недосчитался сотни солдат.

После каждого удачного боя Луи резко менял направление, чтобы сбить со следа возможных преследователей. Важно было, чтобы тарскийцы считали его выходки действиями разных отрядов и чтобы никто не догадался, что речь идет о горстке людей, пробирающихся в Эланд. Пока им везло, но чем ближе Луи подходил к Лисьим горам, тем больше сомнений одолевало принца. Перевал не могли не охранять, но, даже прорвись они через Гремиху, в степной Таяне не спрячешься, дорога же вдоль гор вдвое длиннее и никому из его отряда не известна…

3

Таянцы славились тяжелой конницей, а уж «Серебряные» и вовсе считались лучшими наездниками Благодатных земель, оставив в этом благородном деле далеко позади и «Золотых», и арцийскую императорскую гвардию. Кое-кто, впрочем, отдавал первенство мастерству атэвов и стремительности и злобе их сухих легконогих лошадей, но знатоки полагали нелепой саму постановку вопроса. Разве можно сравнивать стрижа и ястреба? Приоритет «Серебряных» в конном деле был столь же неоспорим, как и первенство эландцев в деле морском. И все-таки лошади вышли из повиновения. Все! Знаменитые на весь свет дрыганты, выезженные и выученные так, что бегали за хозяевами не хуже собак и не боялись ни выстрелов, ни гроз, ни диких зверей, враз покрылись пеной и отказывались сделать хоть шаг. Растерявшиеся всадники изо всех сил пытались совладать с упирающимися лошадьми и не могли.

Рене опомнился первым, велев отходить, но как можно тише. Кони не только подчинились – понадобилось все умение наездников, чтобы удержать скакунов от бешеного галопа.

– Что это, монсигнор? – Стах Гери заменял в таянском походе отбывшего с Шани на аденские берега Зенека.

– Не знаю, – не стал скрывать Рене, – но хорошо бы «это» обойти стороной. Если нам навяжут бой, придется драться, но тогда ни один – вы слышите? – ни один противник не должен уйти. Иначе весь наш поход станет бессмыслицей, если не самоубийством. Пока нам везет – ветер дует в лицо, вот кони и почуяли какую-то мерзость.

Рене отнюдь не был уверен, что лошадей смутил запах, но говорить о своих подозрениях адмирал счел излишним. Тем не менее он не сразу нашелся, что ответить Максимилиану, вполголоса предложившему отступить. Нет, кардинал не боялся. Во всяком случае, страх в его голосе не ощущался, скорее тревога о том, правильно ли они поступают. Ответа Рене не знал, но он успел убедить себя в том, что другого пути нет, а раз нет, придется пройти этим.

Счастливчик Рене никогда не ждал у моря погоды и, если судьба загоняла его в угол, бросался ей навстречу. До сих пор это его спасало. Конечно, когда-нибудь любое везенье заканчивается, но почему это должно случиться именно сегодня? Рене медленно покачал головой и неожиданно подмигнул клирику, ярко сверкнув глазами:

– Поздно нам поворачивать, господин кардинал Таяны и Эланда! Впрочем, если вам кажется необходимым вернуться, к вашим услугам полусотня Роцлава.

– Нет, – клирик довольно убедительно улыбнулся, – возвращаться с полдороги – дурная примета, а в Таяне я нужнее, чем на Адене. Его святейшество может без меня обойтись. Вы – нет.

– Что ж, тогда вперед, а точнее, назад! Мы не так уж далеко отъехали от последней развилки, сменим тропу, а там поглядим. Стах, проверь, как там и что. Незачем еще раз пугать лошадей.

О том, что прошлый раз разведчики ничего не заметили, Аррой решил не напоминать. Сташек браво вскинул два пальца к несуществующей кокарде и пустил коня рысью. Рене придержал вороного цевца, родного брата пропавшего в Оленьем замке жеребца. С полчаса все стояли, вслушиваясь в шорох листьев над головой. В лесу было тихо. Даже слишком тихо, и это Рене, побывавшему в Ласкавой пуще, очень не нравилось. Но не стоять же вечно, и герцог, к глубочайшему облегчению вороного, послал его по следам Сташека.

Чаща постепенно оживала: пестрые птицы то и дело перепархивали через тропу, с деревьев свешивались любопытные – за что им частенько приходилось расплачиваться жизнью – черные белки… Все было как обычно в это время и в этих краях.