Текст книги "Няня для девочки в ловушке чудовища (СИ)"
Автор книги: Вера Рудецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
Глава 7
На этот раз целует не жёстко и требовательно, как вчера. Его губы накрывают мои медленно и осторожно. Но от этого только страшнее. Потому что в этой нежности – обещание чего-то большего. И после – не будет пути назад.
Я пытаюсь оттолкнуть его, упираюсь ладонями в твёрдую грудь, но сила уходит из рук. Его язык настойчиво проникает в мой рот, и воля ломается внутри меня. Разум кричит «беги», а тело предательски отзывается на каждое его движение.
Его ладонь скользит к моей талии, притягивает ближе. Другая – запутывается в волосах, держит голову под нужным ему углом. Он целует так, будто хочет поглотить меня целиком, растворить в себе.
И я отвечаю. Боже, я отвечаю на этот поцелуй.
Губы сами раскрываются навстречу, пальцы больше не отталкивают, а сжимают ткань его рубашки. По телу разливается жар, затмевающий разум. Я тону в нём, забывая, где я, кто он, и что всё это – катастрофическая ошибка.
Где-то далеко, на периферии сознания, слышится звук. Лёгкие, быстрые шаги. Но я не могу оторваться. Не могу...
Дениз резко отстраняется. Его дыхание такое же рваное, как моё. Глаза потемнели почти до черноты, в них пылает огонь, от которого по спине пробегает одновременно и холод, и жар.
Он что-то шепчет хрипло, проводя большим пальцем по моей распухшей нижней губе. А потом направляется к выходу.
В библиотеку вбегает Маша с толстой книгой в руках. Она замирает на пороге, переводя взгляд с отца на меня и обратно.
Дениз мгновенно меняется. Хищник исчезает, уступая место любящему отцу. Подходит к дочери, наклоняется и целует её в макушку.
Затем выпрямляется, оборачивается и бросает на меня последний взгляд, который обжигает похлеще любого прикосновения.
И выходит из библиотеки.
Я стою, прислонившись к стеллажу, и пытаюсь отдышаться. Ноги ватные, голова кружится, а губы всё ещё горят от его поцелуя.
Маша подходит ко мне, протягивает книгу. На обложке – яркие иллюстрации, что-то про принцесс и драконов. Она тянет меня за руку к креслу.
Я сажусь, беру её к себе на колени. Она устраивается, доверчиво прижимаясь, раскрывает книгу на первой странице и ждёт.
Я начинаю читать. Голос дрожит, слова путаются, но я читаю. Про храбрую принцессу, попавшую в плен к дракону. Про высокую башню, из которой нет выхода. Про то, как она каждый день смотрела в окно, мечтая о свободе.
Слишком знакомый сюжет. Только там ничего нет о том, что при виде дракона принцесса внезапно превращается в безвольную куклу.
– Не ожидал вас здесь увидеть, девочки.
Я вздрагиваю, теряя нить повествования. В дверях стоит Эмир.
Глава 8
В отличие от брата, он выглядит безобидно: широкая улыбка, открытый взгляд, руки в карманах светлых брюк. Совсем не похож на хищника. На первый взгляд.
– Эмир, – выдыхаю я, инстинктивно обнимая Машу.
Он входит, движения лёгкие, непринуждённые.
– Маша обычно прячется здесь, когда грустит, – говорит он по-русски, с едва уловимым акцентом. Садится в кресло напротив, скрестив ноги. – Вижу, ты уже узнала наш семейный секрет. Библиотека – единственное место в этом доме, где можно почувствовать себя живым.
Я молчу, не зная, что ответить. Он изучает меня – не так, как Дениз, не с голодом и властностью, а с любопытством и чем-то похожим на сочувствие.
– Маленькая библиотека – ещё и любимое место Айше, – добавляет он, склонив голову. – Она часами сидела здесь с Машей, читала ей сказки.
– Вы знали её? – вырывается у меня, прежде чем я успеваю себя остановить.
– Давай на «ты»?
– Ладно.
– Айше была... особенной, – он говорит мягко, но что-то в его голосе заставляет меня напрячься. – Мой брат встретил её в Москве. Она работала в музее, кажется. Или в галерее? Красивая, умная, говорила на трёх языках. Дениз был... одержим.
Маша всё расслабляется у меня на коленях. Но смотрит в окно и кажется, что не слушает Эмира.
– Он привёз её сюда так же, как тебя, – продолжает Эмир, и его карие глаза смотрят прямо мне в душу. – Дал новое имя. Айше – значит «живая», «та, что живёт». Ирония, правда?
У меня пересыхает в горле.
– Маша, иди-ка отнеси книжку на место, – говорю я, потому что хочу узнать немного больше о её матери, но боюсь её расстроить.
Маша послушно спрыгивает с колен и бежит к стеллажам.
– Как умерла Айше? – спрашиваю тихо.
Эмир молчит долго. Потом наклоняется ближе, понижая голос:
– Официально? Несчастный случай. Упала с террасы третьего этажа. – Он делает паузу. – Но Айше боялась высоты. Никогда не выходила на ту террасу.
Кровь стынет в жилах. Я инстинктивно съёживаюсь, а потом оглядываюсь, чтобы Маша не услышала.
– Что ты хочешь сказать?
– Я хочу сказать, Оля, что брат не привык, чтобы ему отказывали. И ты ему понравилась. Очень. Он не из тех, кто отпускает то, что считает своим. Айше пыталась уехать. А потом…
– Потом она упала, – заканчиваю я севшим голосом.
– Маша не говорит с той ночи, – Эмир смотрит на девочку, которая тянется к полке повыше. – Врачи говорят – психологическая травма. Но я думаю, она что-то видела. Что-то, о чём боится рассказать даже жестами.
* * *
К ужину я надеваю самое скромное из своих старых платьев – серое, закрытое, незаметное. Бунт? Возможно. Но после откровений Эмира мне физически страшно надевать то, что выбрал для меня Дениз.
Спускаюсь в столовую ровно в восемь. Они уже все там: Дерья ханым во главе стола, Эмир справа от неё, Дениз – слева. Место рядом с ним пустует. Для меня.
Он поднимает глаза, когда я вхожу. Взгляд скользит по моему платью, и что-то опасное мелькает в глубине зрачков. Недовольство? Раздражение? Но он молчит, только жестом указывает на стул.
Сажусь, стараясь держаться как можно дальше от него, но стол не такой уж широкий. Чувствую жар его тела, улавливаю знакомый запах. После вчерашнего поцелуя тело предательски реагирует на его близость – мурашки бегут по коже.
– Где Маша? – спрашиваю, чтобы нарушить гнетущее молчание.
– Мерьем устала, – холодно отвечает Дерья ханым. – Поужинает в своей комнате.
Странно. Весь день девочка казалась спокойной, даже умиротворённой. Но спорить я не решаюсь.
Фатма и другие служанки вносят блюда. Ужин проходит в напряжённой тишине. Дерья ханым изредка обменивается фразами с Эмиром – на турецком и на русском. Дениз молчит, но я постоянно чувствую его взгляд. Тяжёлый, изучающий, словно он пытается прочитать мои мысли.
Дениз берёт блюдо с долмой и, не спрашивая, накладывает мне на тарелку. Потом рис. Потом баклажаны в томатном соусе. Движения размеренные, почти механические – словно я ребёнок, неспособный сам о себе позаботиться.
Я сжимаю салфетку под столом, но к еде не притрагиваюсь. Просто смотрю на тарелку, полную блюд, которые он выбрал за меня. Молчаливый протест.
– Ты не голодна? – голос Дерьи ханым режет тишину. – Или наша еда недостаточно хороша для тебя?
– Просто... не очень хорошо себя чувствую, – отвечаю, опуская взгляд на тарелку.
Дерья ханым что-то бормочет себе под нос по-турецки, явно неодобрительное, но больше не настаивает.
Я наклоняюсь ближе к Денизу – так, чтобы только он слышал, – и шепчу сквозь зубы:
– Я сама могу выбрать, что мне есть.
Он медленно поворачивает голову. Наши лица оказываются так близко, что я чувствую его дыхание. Отпивает воду, не отводя взгляда, и также тихо отвечает:
– Могла бы. Если бы умела делать правильный выбор.
Укол. Я чувствую, как вспыхивают щёки, но сдерживаюсь, отстраняясь.
– А помнишь, брат, – Эмир откидывается на спинку стула, в его голосе звучит лёгкая ностальгия, – как Айше добавляла в долму какие-то приправы? Необычно, но получалось невероятно...
Дениз медленно опускает стакан. Ставит его на стол.
– Эмир, – произносит он ровно, почти мягко, – расскажи лучше о своём новом проекте. Я слышал, ты расширяешь производство?
Тон вежливый. Но что-то в нём заставляет Эмира замолчать на полуслове. Тот медленно кивает.
– Да, конечно, – поспешно соглашается он, переключаясь на другую тему.
Дерья ханым наблюдает за сыновьями с нечитаемым выражением лица, пальцы её скользят по ножке бокала. Она тоже поняла. Все поняли.
Запретная тема. Имя, которое нельзя произносить за этим столом.
Повисает неловкая тишина. Я тянусь за стаканом с водой, но рука предательски дрожит. Вилка со звоном падает на пол.
Мы оба: я и Дениз наклоняемся одновременно. Его пальцы накрывают мои на холодном металле. Жар и электрический разряд пронзают от кончиков пальцев до сердца. Я пытаюсь отдёрнуть руку, но он крепко держит. Смотрит мне в глаза с такой интенсивностью, что остальной мир размывается по краям.
Его большой палец медленно скользит по моему запястью – там, где бешено бьётся пульс. Он чувствует. Знает, как на меня влияет. И ему это нравится.
– Осторожнее, – шепчет он так тихо, что слышу только я. – А то ещё что-нибудь уронишь.
В его глазах плещется что-то тёмное, хищное. Обещание или угроза – непонятно.
Наконец, он разжимает пальцы. Я выпрямляюсь, вилка звенит, когда я кладу её на стол. Сердце колотится так громко, что, кажется, все за столом его слышат.
Дерья ханым смотрит на нас с нечитаемым выражением. Эмир изучает содержимое своего бокала, словно там скрыты ответы на все вопросы мироздания.
А Дениз продолжает есть, будто ничего не произошло. Но я вижу, как напряжена его челюсть. Как сжаты пальцы на ноже.
Потом он достаёт из кармана бумажку, сложенную вчетверо, и небрежно кладёт её передо мной в тот момент, когда остальные за столом заняты едой и разговором. Никто не замечает этого мимолётного жеста.
Разворачиваю её дрожащими пальцами. Читаю:
«Уложишь Машу. Жди меня в своей комнате».
***
Сердце делает болезненный удар. На мгновение мне кажется, что я разучилась дышать. Паника ударяет в солнечное сплетение, скручивая внутренности в тугой узел. Я чувствую, как лицо становится горячим, а в голове начинает пульсировать мысль, от которой невозможно избавиться:
Я не могу его впустить.
Сминаю бумажку в ладони так резко, что чувствую, как ногти впиваются в кожу, и только боль позволяет мне не сорваться и не закричать прямо сейчас, за этим столом.
Укладываю Машу спать в её комнате. Она не отпускает мою руку, даже когда глаза слипаются. Сижу на краю кровати, глажу её по волосам и тихо напеваю колыбельную – ту самую, что пела мне мама, когда я была маленькой. А сама думаю: куда я попала? Почему вся семья знает русский? Наверное, потому, что Дерья ханым сама из России – это понятно по её речи. Но почему она такая грозная? Можно ли доверять Эмиру? Что видела Маша в день смерти её матери? Что Дениз собирается со мной делать? Столько вопросов и ни одного ответа. Маша, наконец, засыпает, но её пальчики всё ещё сжимают мои.
Осторожно высвобождаю руку и выскальзываю из детской. В коридоре темно и тихо – весь дом словно вымер. Иду к себе, но на лестнице останавливаюсь. Снизу доносятся голоса. Мужские, приглушённые, но в ночной тишине слова различимы.
Прокрадываюсь ближе, прячусь в тени за колонной. В холле – Дениз и двое незнакомых мужчин. Один – грузный, с золотой цепью на шее, второй – худой, нервный, постоянно оглядывается.
Они говорят по-турецки, и я ничего не понимаю. Голос Дениза холодный и злой. Я не понимаю слов, но интонация заставляет меня напрячься.
Грузный продолжает, и я улавливаю только раздражение. Кажется, он угрожает?
У меня подгибаются колени. О чём они говорят?
Худой нервно лопочет, и я слышу знакомое слово – "polis". Полиция. Сердце колотится сильнее.
Дениз произносит несколько фраз, его голос звучит жёстко, уверенно. Что-то про деньги, про контроль.
Грузный продолжает говорить, и снова я различаю: "Rus".
Худой произносит что-то вкрадчиво, и я слышу: "Moskova". Москва. Потом ещё одно слово: "kız" – девушка, это я знаю. Они говорят обо мне? Но почему?
Договорить он не успевает. Дениз хватает его за горло, прижимает к стене. Шипит что-то по-турецки, но ярость в его голосе не нуждается в переводе.
Худой хрипит что-то невнятное. Дениз отпускает его, и тот падает на колени, хватая ртом воздух.
Дениз поправляет манжеты, бросает несколько коротких фраз. Мужчины торопливо уходят.
Он остаётся один в холле и вдруг поворачивается точно в мою сторону.
– Выходи, Айла, – говорит он по-русски.
Кровь застывает в жилах. Он знал. Всё это время знал, что я здесь.
Выползаю из-за колонны. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя держаться прямо. Он смотрит на меня без тени удивления – словно ждал. В его взгляде нет гнева. Только бездонная усталость и что-то похожее на... сожаление? Или предвкушение?
– Любопытство... – его голос обволакивает, – в моём мире убивает быстрее пули.
– Ты торгуешь запрещённым? – слова застревают в пересохшем горле.
– Я торгую всем, чем пожелаю, – он делает шаг ко мне, и воздух становится гуще. – Но твоё воображение работает слишком... примитивно.
Ещё шаг. Лицо превращается в маску хищника, учуявшего добычу.
Пытаюсь отступить, но спина упирается в холодную стену. Он настигает меня одним движением, пальцы смыкаются на моём локте. Притягивает так близко, что я чувствую жар его тела сквозь ткань рубашки.
– Слушай внимательно, маленькая шпионка, – его голос опускается до интимного шёпота, от которого по позвоночнику бегут мурашки. – Забудь всё, что видела. Сотри из памяти. Ты здесь для Маши. Это всё, что должно тебя волновать... – пауза растягивается, – пока для Маши.
– А потом? – вопрос вырывается против воли.
Он наклоняется. Его дыхание обжигает кожу, губы почти касаются моего уха:
– Потом... ты узнаешь...
Его палец медленно скользит по моей щеке. Спускается к шее, очерчивает линию горла. Останавливается там, где бешено пульсирует вена. Молчание становится невыносимым.
– Почему я? – выдыхаю едва слышно. – Зачем ты меня обманул? Привёз сюда?
Расстояние между нами исчезает. Я тону в его тёмных глазах с золотыми искрами – глазах дьявола, который заметил меня и знает моё имя. Его тепло обжигает. Опасность опьяняет.
– Потому что ты – моя, Айла. Была моей с той секунды, как я тебя увидел.
Пространство превращается в вакуум. В венах вместо крови – расплавленный металл. Не понимаю, как ещё стою.
Большой палец очерчивает скулу. Прикосновение оставляет ожог.
– Я буду твоим щитом от всего мира, – его голос становится бархатным, гипнотическим. – От моих врагов, от закона, от самого дьявола, если придётся. Никто не посмеет к тебе прикоснуться. – Он наклоняется ниже, его губы на расстоянии поцелуя от моего уха. – Никто... кроме меня.
Отстраняется резко, оставляя меня распятой на стене собственной слабостью. Сердце грохочет так, что он должен слышать.
– Завтра в девять выезжаем, – его тон меняется на деловой, словно не он только что клеймил меня словами. – Ты, я и Маша. Мой дом на Мраморном море. Ребёнку необходим морской воздух после... всего. – Он поворачивается к лестнице. – Сегодня не жди. У меня дела.
Останавливается на первой ступени:
– И Айла... – в его голосе звучит приказ, не терпящий возражений, – выбрось эти серые тряпки. Носи то, что я для тебя выбрал. Ты создана для роскоши.
Исчезает наверху, оставляя меня в полумраке холла. Ноги подкашиваются окончательно. Я сползаю по стене на холодный мрамор. Дрожь пробирает до костей.
Что сейчас произошло?
И ещё... Кажется, я в самом сердце его тёмной империи. Игрушка криминального короля, который убил жену за попытку бегства.
Поднимаюсь на ватных ногах. Нужно найти выход. Должен же быть выход...
Но самое ужасное – то, что просыпается во мне в ответ на его прикосновения. Что-то первобытное, тёмное. Что-то, что шепчет: «Ты всегда принадлежала тьме. Он просто рассказал тебе об этом».
И от этого шёпота становится страшнее, чем от всех обещаний Дениза Демира.
Глава 9
Всю ночь я смотрю в тёмный потолок и не нахожу ответа на главный вопрос: чего от меня хочет Дениз Демир? И чего хочу я сама? Меня клеймят, выносят приговор, а моё тело вместо страха откликается жаром и тёмной, первобытной жаждой.
Каждые пятнадцать минут я хватаюсь за телефон. Девять. В девять я должна быть внизу. Он приказал. И я должна. Ведь пока у нас контракт, я не могу его нарушить.
Мои «серые тряпки» – единственное, что напоминает о прежней Ольге, – лежат в углу тусклой и жалкой стопкой. Они заменены.
Как только я поднимаюсь, открываю шкаф. Он сияет. Дениз решает, что я создана для роскоши, и воплощает своё видение в жизнь: струящийся атлас, тончайший кашемир цвета ночи, шоколада и морской волны. Это из нарядного. А ещё – бесчисленное количество каждодневной одежды, но какая же она красивая и дорогая. Я выбираю бордовую кофточку – тёмную, сдержанную, но она ложится по фигуре так, что подчёркивает всё, что он успел заметить в полумраке холла. И чёрные обтягивающие брюки. Так красиво я не выглядела никогда. Надевать эти вещи – как участвовать в ритуале. Кажется, я надеваю на себя его печать. И почему-то от осознания этого вместо возмущения по телу расплывается приятное тепло.
В 8:55 я спускаюсь по широкой мраморной лестнице.
В холле пусто, но у массивной двери меня ждёт Эмир. Он одет небрежно, но элегантно, и выглядит так, словно не спал всю ночь. Его взгляд напряжён. В отличие от брата, он не смотрит на меня как на собственность – скорее, как на жертву.
– Доброе утро, Оля, – его голос мягче, чем голос брата, но в нём проскальзывает осуждение, когда он осматривает меня с головы до пят.
– Доброе, – отвечаю я, не останавливаясь. Мне неприятно то, что я вижу в его глазах. Начинаю чувствовать себя виноватой.
Когда я прохожу мимо, он тихо произносит:
– Не ищи то, что потеряла Айше. Просто беги.
Я вздрагиваю, но не оборачиваюсь. Что это – предупреждение или последняя попытка спасти меня? А может, способ позлить брата, намекая на меня, как на новую Айше?
У входа нас уже ждёт Дениз и чёрный, тонированный Майбах. Маша сидит внутри, пристёгнутая к креслу. Она молчалива, но, увидев меня, слабо улыбается.
За рулём – водитель.
Я поднимаю глаза, оглядываю стеклянную гостиную – и замираю.
В огромном окне, словно в раме картины, стоит Дерья ханым. Её царственная, ледяная поза и недобрый, всевидящий взгляд пронзают меня насквозь. Кажется, она знает всё, что уже произошло – и всё, что ещё случится.
Мне становится по-настоящему страшно.
Горечь подступает к горлу: я жалею о своих старых, серых «тряпках» – последнем напоминании о свободе.
Но уже поздно.
Одна из служанок, должно быть, выбрасывает их, а всё, что купил Дениз, аккуратно уложено в чемодан – как новая жизнь, в которую меня силой вписали.
Дениз не смотрит на меня, не делает комплимента. Он просто открывает дверь, подталкивая меня внутрь.
– Время, – говорит он просто и захлопывает дверь, садясь рядом.
Мы трогаемся.
Я сижу посередине, между Машей и Денизом. Его рука лежит на подлокотнике, всего в паре сантиметров от моего бедра. Это расстояние – пропасть, полная сдерживаемого напряжения. Я чувствую его тепло, его силу, его волю.
За окном проносится утренний Стамбул. Город кричит, гудит, живёт. Пробки, крики чаек, запах соли, выхлопных газов и жареного хлеба. Торговцы улыбаются, люди спешат на работу. На миг я забываю, кто я и где я, просто любуюсь мечетями и золотом Босфора. Волшебный, но чужой мир, который Дениз держит в своей ладони.
Маша облокачивается мне на плечо. Я нежно обнимаю её, чувствуя себя её защитницей. В этот момент я нужна ей – и это даёт мне силы не сойти с ума.
Мы приезжаем в порт. Железный мир суеты. Огромный паром, похожий на неповоротливого кита, уже ждёт нас. Крики портовых рабочих заглушают гул машин.
Водитель быстро загоняет Майбах на нижнюю палубу, и мы выходим.
Дениз сжимает мою руку. Его хватка сильная, не даёт ни малейшего шанса выскользнуть.
Мы поднимаемся по трапу. Наверху нас обдаёт свежий, солёный ветер.
– Идём на палубу, – говорит он, и его голос почти тонет в крике чаек.
Я делаю шаг и тут же спотыкаюсь о высокий порог.
Он ловит меня. Не даёт упасть. Он наклоняется, и глаза-уголья с золотыми искрами впиваются в мои.
– Не спеши, – говорит он и гладит моё предплечье.
Дениз ведёт нас по широкой металлической палубе. Мы выходим на нос судна.
Пронзительный морской ветер ударяет в лицо, принося запах соли, нефти и свободы. Стамбул уже превращается в расплывчатый силуэт, уходящий в голубую дымку. Я смотрю на город, чувствуя, как вместе с ним исчезаю я сама.
Дениз молча снимает пиджак и набрасывает мне на плечи. Его жест властный. Я не успеваю даже вздрогнуть, как оказываюсь окутана его теплом и запахом.
– Здесь холоднее, чем в салоне, – говорит он низко и ровно.
Он так близко, что наши плечи соприкасаются. Его рука опускается на мой пояс, он прижимает меня к себе и смотрит на волны.
Маша вдруг поднимает руку и показывает пальчиком на чаек, что кружат над водой. Я улыбаюсь ей, и в этот миг всё вокруг исчезает.
– Скоро будем на месте, – произносит Дениз.
– Куда мы едем?
– Чинарджик. Он не похож на Стамбул. Там меньше глаз, но больше моих правил.
– Правил?
– Первое, – его палец нежно скользит по моей талии, – отныне не говори мне «вы».
– Но…
– Тсс… – он поворачивается ко мне и проводит пальцем по моим губам.
Я вздрагиваю.
В его глазах появляются весёлые огоньки.
– Ты никуда не будешь ходить одна, – продолжает он.
– Ты отрезаешь меня от мира?
Он поворачивается ко мне, придвигается ближе. Наши лица разделяет только дыхание.
– Я защищаю тебя от него. Второе: ты всегда в пределах видимости моей или моей охраны.
Чем больше говорит Дениз, тем сильнее я чувствую себя загнанной в угол. Странная эйфория помаленьку исчезает, и вот уже в душе снова всколыхнулись все мои страхи, что терзали накануне. Я начинаю злиться.
– Зачем это всё?
– Третье: никаких вопросов. Ни о моих делах, ни о людях, которые приезжают ко мне, ни о той ночи у лестницы. Твоя единственная забота – Мерьем. Поняла?
– Я поняла. Ты обманом привёз меня сюда, чтобы я сидела в золотой клетке и молчала о твоей тёмной жизни. Ведёшь себя странно. Впрочем, как и вся твоя семья. А как насчёт Айше? – спрашиваю, чувствуя, как его рука напрягается. Уже жалею о вопросе, но слово обратно не вернуть. – Она тоже жила по этим правилам?
Дениз отпускает мою талию и резко поднимает руку к моему лицу. Его пальцы сжимают мой подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза.
– Айше... – его голос обволакивает, низкий и глухой, словно рокот под водой. – Она была тьмой. Хотела сбежать. А от меня не сбегают. Никогда. Ни морем, ни самолётом, ни пешком.
Он отпускает меня, но жар его пальцев всё ещё жжёт кожу. В его глазах вспыхивает ярость.
– Ты – Айла. Потому что ты – свет, который я забрал себе. И ты не сбежишь. Ты – моя. А если хотя бы подумаешь попытаться, Айла...
Он резко отворачивается, вглядываясь в удаляющиеся волны.
А я… проклинаю тот миг, когда утром необдуманно надела на себя чужую одежду.
