Текст книги "Няня для девочки в ловушке чудовища (СИ)"

Автор книги: Вера Рудецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Глава 3

Дениз забирает у меня Машу, и мы идём по раскалённому асфальту лётного поля. Впереди – двое мужчин в идеально сидящих костюмах, застывшие у громадного чёрного седана, похожего на броневик. Их лица не выражают ничего, кроме предельной концентрации. Охрана. Настоящая, не для вида. От этой мысли по спине пробегает холодок, несмотря на удушающую жару.

Я не могу отвести взгляда от того, как осторожно его большие, сильные руки обнимают хрупкое тельце дочери. Тот самый Дениз, что заманил меня в ловушку хитро составленным контрактом, сейчас смотрит на свою дочь с такой безграничной нежностью, что у меня перехватывает дыхание. Его суровое лицо смягчается, в тёмных глазах плещется светлая, чистая любовь.

Монстр и отец. Хищник и защитник. Как эти две сущности уживаются в одном человеке? Этот контраст сбивает с толку, лишает опоры. И именно он заставляет меня вспомнить тот день, когда я впервые увидела его таким. День, когда я познакомилась с Машей.

Ещё одна гостиная на втором этаже его московского дома казалась стерильной, как операционная. Я сидела на краешке белоснежного дивана, боясь оставить на нём вмятину, и нервно теребила ремешок сумки. Дениз оставил меня одну, бросив на прощание: «Она сейчас придёт».

Я ждала, и сердце колотилось где-то в горле. Что я скажу девочке, которая не говорит? Как найти к ней подход? Что, если я ей не понравлюсь?

Дверь тихо скрипнула, и на пороге появилась она. Маленькая, тоненькая, в простом светлом платьице. Светленькая, совсем не похожа на отца. И глаза. Огромные, голубые глаза. Два омута, в которых утонула вся детская радость. Она смотрела на меня без страха, но с глубокой, вселенской печалью.

Все заготовленные фразы, все педагогические приёмы вылетели у меня из головы. Я вдруг поняла, что слова здесь не нужны. Я медленно опустилась на мягкий ковёр, сев по-турецки, и достала из сумки маленького резинового ёжика – игрушку-антистресс, которую всегда носила с собой. Не говоря ни слова, я начала перекатывать его в ладонях.

Маша наблюдала за мной, слегка наклонив голову. Прошла минута, другая. Затем она подошла совсем близко и села напротив меня. Из-за спины она достала старую, видавшую виды куклу с одним пуговичным глазом и протянула её мне.

Это было приглашение. Пароль.

Я улыбнулась так искренне, как не улыбалась уже очень давно. Взяла куклу, осторожно погладила её по спутанным волосам и «познакомила» с моим ёжиком. Мы сидели на полу этой роскошной, бездушной комнаты и играли в полной тишине. И эта тишина была наполнена большим смыслом, чем тысячи слов. В ней рождалось доверие. Хрупкое, как крыло бабочки.

Я не сразу почувствовала его взгляд. Но потом кожу на затылке начало покалывать. Я подняла голову и увидела Дениза, стоявшего в дверном проёме. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и молча смотрел на нас. На его лице не было ни умиления, ни радости. Было лишь то самое выражение, которое я видела сейчас, здесь, на лётном поле – выражение хищника, который убедился, что его детёнышу ничего не угрожает. Но вместе с тем в его взгляде читалось и другое: мрачное удовлетворение собственника, нашедшего именно ту вещь, которую искал.

И мне стало по-настоящему страшно.

Воспоминания тают, как мираж, от резкого щелчка закрывающейся автомобильной двери. Он отрезает меня от знойного воздуха, от звуков аэропорта, от всего внешнего мира. Я оказываюсь в прохладной тишине кожаного салона, в герметичной капсуле, несущейся в неизвестность.

Маша у меня на коленях. Она просыпается ровно на секунду, чтобы убедиться, что я рядом, и тут же снова засыпает, доверчиво устроив голову у меня на груди. Её тёплое дыхание – единственный островок спокойствия в бушующем море моего страха.

Машина плавно трогается с места. За толстыми тонированными стёклами проплывает ночной Стамбул. Миллионы огней, вереницы машин, силуэты древних мечетей на фоне тёмно-синего неба. Город живёт, дышит, манит своей тайной. Но для меня он – лишь картинка в окне. Яркая, красивая и абсолютно недоступная. Я чувствую себя редкой бабочкой в стеклянной банке, которую везут в коллекцию.

Дениз сидит рядом. Он не говорит ни слова, но то и дело поворачивает голову и смотрит на меня своим тёмным, пронзительным взглядом, от которого хочется съёжиться. Я невольно крепче прижимаю Машу, пытаясь защититься от этого всепроникающего взгляда. Жест не ускользает от его внимания.

Он молча снимает свой идеально скроенный пиджак.

– Наклонись, – его голос – тихий шёпот у самого уха, но звучит как приказ, которого невозможно ослушаться. Я неосознанно подчиняюсь, отрывая спину от прохладной кожи кресла, и в следующую секунду тёплая, тяжёлая ткань ложится мне на плечи. Я вздрагиваю. «Зачем он это делает? – страх стучит в висках. – В машине совсем не холодно».

Запах. Он окутывает меня со всех сторон. Дорогой парфюм с нотками сандала и табака, и под ним – его собственный, ни с чем не сравнимый запах власти, уверенности и скрытой угрозы. И самое страшное… самое страшное, что мне хочется закутаться в этот пиджак с головой. Спрятаться в нём от всего мира. И от него самого.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом. В его зрачках на мгновение вспыхивает огонёк триумфа. Он знает. Знает, какую бурю вызвал во мне этим простым жестом.

Поездка кажется вечностью. Наконец, машина замедляет ход и сворачивает с оживлённой улицы, въезжая в массивные кованые ворота. Они закрываются за нами с глухим, рокочущим стуком, который отдаётся где-то глубоко внутри.

Моему взору предстаёт огромная, современная вилла, утопающая в зелени и мягкой подсветке. Панорамные окна, несколько этажей, бассейн, мерцающий бирюзой в ночи. Красиво до умопомрачения. И страшно до дрожи в коленях.

Дверца машины открывается с тихим щелчком. Дениз выходит первым, а затем обходит машину и забирает Машу. На одно мгновение наши пальцы соприкасаются. Прикосновение обжигает.

В этот миг что-то обрывается внутри. Пока девочка была со мной, у меня была роль. Я – няня. Теперь же, когда он держит дочь, а я стою рядом с его пиджаком на плечах, я теряюсь.

Мы идём по широкой дорожке, выложенной гладким светлым камнем. Ночной воздух густой и тёплый, наполненный пьянящим ароматом цветущих растений и стрекотом цикад. Вилла передо мной – настоящее произведение архитектурного искусства: стекло, камень, многоуровневые террасы, утопающие в зелени. Она прекрасна, как райский сад, и также пугает.

Мы не успеваем дойти даже до середины дорожки, как массивная входная дверь из тёмного дерева распахивается, открывая взгляду залитый светом холл.

И людей, которые нас ждут.

Глава 5

Его губы жёсткие, требовательные, подчиняющие.

В первое мгновение я цепенею от шока. Это не может происходить на самом деле. Не может этот мужчина, который фактически купил меня, целовать меня в первый же вечер в его доме.

Сознание возвращается резко. Я упираюсь ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но это всё равно что толкать каменную стену. Его пальцы только сильнее впиваются в мои волосы, удерживая голову под нужным ему углом. Другая рука скользит на талию, притягивая ближе, не оставляя ни сантиметра между нашими телами.

Я издаю сдавленный звук протеста, и он, наконец, отстраняется. Но не отпускает. Его лицо всё ещё слишком близко, дыхание обжигает кожу. В темноте его глаза кажутся совсем чёрными, бездонными.

– Sen benimsin, – произносит он низким, хриплым голосом.

Я не понимаю слов, но интонация... В ней звучит такая непоколебимая уверенность владельца, что по спине пробегает ледяной озноб.

Его большой палец медленно проводит по моей нижней губе, стирая невидимые следы поцелуя. Жест настолько интимный, настолько собственнический, что у меня подгибаются колени. Я бы упала, если бы он не держал меня.

– Спокойной ночи, Айла, – шепчет он по-русски.

Он отпускает меня так же внезапно, как схватил. Я покачиваюсь, хватаюсь за край туалетного столика, чтобы не упасть. Дениз отступает на шаг, и я вижу на его лице тень довольной усмешки. Он знает, что сделал со мной. Знает и наслаждается.

Развернувшись, он идёт к двери. У самого выхода останавливается, но не оборачивается.

– Не запирай дверь, – бросает он через плечо. – В этом доме закрытые двери – иллюзия.

Дверь закрывается за ним с мягким щелчком. Ноги подкашиваются, и я медленно падаю на стул.

След его губ всё ещё горит на моих. Я провожу по ним тыльной стороной ладони, пытаясь стереть это ощущение, но оно въелось под кожу. Господи, что происходит? И почему у меня до сих пор так бьётся сердце?

Я обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь. За окном мерцает ночной Стамбул. Город, где никто не придёт на помощь.

Поднимаюсь на нетвёрдых ногах и иду в ванную. Мне нужно смыть с себя его прикосновения, его запах, саму память об этом поцелуе. Но когда я включаю воду и смотрю в зеркало, то вижу свои губы – припухшие, покрасневшие. Вижу свои глаза – расширенные, потемневшие. И самое страшное... самое постыдное...

В них не только страх.

Там есть что-то ещё. Что-то, чему я отчаянно не хочу давать имя.

Я резко отворачиваюсь от зеркала и включаю воду на полную мощность.

Ночь не приносит облегчения. Я лежу на огромной кровати, укрывшись жемчужно-серым шёлком до самого подбородка, и вслушиваюсь в звуки чужого дома. Где-то далеко тикают часы. За окном шелестят незнакомые растения. Волны тихо бьются о берег. Дом дышит, скрипит, живёт своей ночной жизнью, и каждый звук заставляет меня вздрагивать.

А вдруг он вернётся?

Эта мысль не позволяет закрыть глаза. Я вспоминаю его слова о дверях, о том, что запирать бесполезно. Значит, он может войти в любой момент. Может, снова...

Я резко сажусь, отгоняя эти мысли. За стеклянной стеной мерцает Босфор. Красота настолько пронзительная, что хочется плакать. Или это просто усталость и страх делают меня такой сентиментальной?

Включаю ночник и иду к шкафу – может, хоть распаковка вещей отвлечёт от тяжёлых мыслей. Но когда открываю дверцы, у меня перехватывает дыхание.

Я точно помню, что внутри стоял мой чемодан. А теперь мои вещи уже висят на плечиках. Аккуратно по цветам. Бельё аккуратно сложено в выдвижных ящиках. Только теперь обращаю внимание, что и косметика расставлена на туалетном столике. Кто-то трогал моё самое личное, перебирал, раскладывал. Вторжение в личное пространство настолько явное, что становится дурно.

Но это не всё. Рядом с моими простыми платьями висят новые. Шёлковые, кашемировые, явно безумно дорогие. Я провожу рукой по нежнейшей ткани цвета морской волны и вижу бирку – мой размер.

Откуда он знает?

В другом отделе – новое бельё. Кружевное, изысканное, откровенное. Я захлопываю ящик, щёки горят от стыда и возмущения. Это переходит все границы.

Возвращаюсь в постель и натягиваю одеяло до самого носа, словно оно может защитить меня. Где-то внизу раздаётся приглушённый мужской голос – кажется, Дениз с кем-то разговаривает по телефону. Язык не русский, интонации резкие, властные. Что за дела он ведёт посреди ночи?

Я закрываю глаза, пытаясь заставить себя уснуть. Завтра нужно быть сильной. Ради Маши. Ради тёти и Насти.

Всего год. Триста шестьдесят пять ночей в этой золотой клетке.

Я начинаю считать их, как считают овец, и где-то на сотой проваливаюсь в тревожный сон, полный тёмных глаз и древесного запаха.

Просыпаюсь от стука в дверь.

Глава 6

Звук резкий и требовательный.

Солнце уже высоко – яркие лучи пробиваются сквозь лёгкие занавески, слепят глаза.

– Айла ханым? – голос Лейлы звучит настойчиво. – Завтрак через полчаса. Дерья ханым не любит опозданий. – говорит она на ломанном русском.

Вскакиваю с постели, сердце колотится. Первое утро, и я уже нарушаю какие-то правила, о которых даже не знала.

– Я... я сейчас, – откликаюсь хриплым со сна голосом.

– На кресле ваша одежда для завтрака, – добавляет Лейла и удаляется.

Одежда для завтрака? Я подхожу к креслу и вижу то самое аккуратно разложенное платье цвета морской волны, из новых. Рядом – бежевые туфли на низком каблуке и даже украшения: тонкая золотая цепочка и серьги-капельки.

Они что, будут каждое утро выбирать, что мне носить?

Хочется надеть своё, простое и привычное, но что-то подсказывает: это будет воспринято как вызов. А мне нужно продержаться год, не создавая конфликтов.

Быстрый душ, минимум макияжа. Платье садится идеально, словно сшито на заказ. В зеркале отражается элегантная незнакомка – не учительница начальных классов из спального района Москвы, а... кто? Содержанка богатого турка?

Я отгоняю эти мысли и выхожу из комнаты.

Лейла уже ждёт в коридоре. Она окидывает меня оценивающим взглядом, кивает и жестом приглашает следовать за ней.

– Айла ханым, – говорит она, пока мы спускаемся по мраморной лестнице. – Я объясню правила. Завтрак в восемь, обед в час, ужин в восемь вечера. Опаздывать нельзя. С Мерьем занятия утром и после обеда. Территорию покидать нельзя без разрешения Дениза бея. Во вторник и четверг – уроки турецкого языка. Вопросы?

Десятки вопросов роятся в голове, но я качаю головой. Лейла приводит меня в залитую солнцем столовую с видом на сад. За длинным столом восседает Дерья ханым в строгом чёрном платье. Рядом с ней стоит Фатма. Больше никого.

– Доброе утро, – говорю я.

Дерья ханым поднимает на меня холодный взгляд. Несколько секунд изучает, словно оценивая товар, затем кивает на стул напротив.

– Садитесь.

Сажусь, спина прямая, руки на коленях. Фатма наливает мне чай из серебряного чайника. На столе – свежая выпечка, сыры, оливки, мёд. Всё выглядит восхитительно, но кусок в горло не лезет.

– Мой сын, – начинает Дерья ханым без предисловий, – имеет свои... слабости. Я не одобряю его выбор, но раз вы уже здесь, выслушайте меня внимательно.

Она делает паузу, отпивает чай.

– Вы здесь только для Мерьем. Не стройте иллюзий. Не воображайте себя частью этой семьи. Вы – наёмная работница, не больше. Одежду потом сможете забрать с собой, но украшения придётся оставить. Всё это выдали для вас ради нашего статуса.

Каждое слово как пощёчина, но я молчу.

– Три няни до вас уже совершили ошибку, думая иначе, Ольга, – продолжает она, делая акцент на моём имени. – Они недолго задержались в этом доме.

– Я понимаю, – тихо отвечаю я. – Через год я вернусь домой.

– Надеюсь, что так, – её взгляд становится жёстче. – Потому что мой сын может быть... увлекающейся натурой. Но его увлечения всегда временны. – и тише со вздохом добавляет: – Как и для его отца. – А вот последствия для объекта увлечения – нет.

– Можно вопрос? – спрашиваю я.

– Что вы хотите узнать?

– Здесь все говорят на русском…

– Потому что я русская. И жена Дениза – тоже. Ещё и поэтому прислушайтесь к моим предостережениям.

Она встаёт, давая понять, что аудиенция окончена.

– И ещё, – добавляет она уже у двери. – Держитесь подальше от Эмира. Младший сын думает, что всё в жизни – игра. Но вы ведь не игрушка? По крайней мере, пока делаете свою работу хорошо.

Она уходит, оставив меня одну в залитой солнцем комнате. Я смотрю на нетронутый завтрак и думаю: что же здесь происходит? Что за семья, в которую я попала?

И что случилось с теми тремя нянями?

Больше к завтраку никто не вышел.

После завтрака Лейла ведёт меня в детскую. Маша сидит у огромного окна, прижавшись лбом к стеклу. Её маленькая фигурка кажется особенно хрупкой в этой просторной комнате, заполненной дорогими игрушками, к которым она явно не притрагивается.

– Мерьем, – мягко говорит Лейла. – Айла ханым пришла.

Девочка оборачивается, и я вижу следы слёз на её щеках. Что-то сжимается у меня в груди. Она совсем не выглядит счастливой, как положено ребёнку её возраста.

Лейла оставляет нас одних. Я медленно подхожу к окну и сажусь рядом с Машей на широкий подоконник. Не говорю ничего – просто сижу рядом, давая ей привыкнуть к моему присутствию.

Через несколько минут её маленькая ладошка находит мою. Пальчики холодные, дрожащие. Я осторожно сжимаю их, и Маша вдруг резко встаёт, потянув меня за собой.

Она ведёт меня из детской, по коридору, вниз по лестнице. Мы проходим мимо гостиной, столовой, каких-то закрытых дверей. Маша движется уверенно, явно зная, куда идёт. Наконец, она останавливается у неприметной двери в конце коридора первого этажа.

Толкает её – и мы оказываемся в маленькой библиотеке.

Здесь совсем не так, как в остальном доме. Никакого показного шика – только старые кожаные кресла, потёртый персидский ковёр и стеллажи с книгами от пола до потолка. Пахнет старой бумагой. Уютно.

Маша ведёт меня к креслу в углу, где на маленьком столике лежит толстый фотоальбом. Она забирается ко мне на колени – доверчиво, как будто мы знакомы годы, – и открывает альбом.

На первой фотографии – молодая женщина с русыми волосами и огромными серыми глазами. Она смеётся, запрокинув голову. Красивая. Живая. Счастливая.

Маша тыкает пальчиком в фото, потом прижимает ладошку к сердцу. Мама.

Переворачиваем страницу. Та же женщина с младенцем на руках. Дениз рядом – молодой, улыбающийся. Совсем другой, не похожий на того хищника, который вчера прижимал меня к стеклянной стене.

Дальше – больше фотографий. Маша с мамой. Первые шаги, первый день рождения. Но с каждой страницей что-то меняется. Улыбка женщины становится всё более натянутой. В глазах появляется тревога, потом – грусть.

На одной из последних фотографий она выглядит откровенно подавленной. Держит Машу на руках, прижимает к себе так крепко, словно боится, что отнимут. На заднем плане – размытая фигура Дениза.

Маша долго смотрит на эту фотографию. Потом поднимает на меня глаза – те же серые, как у матери, – и показывает пальчиком сначала на испуганное лицо на снимке, потом – на меня.

У меня холодеет внутри. Она видит. Эта молчаливая девочка видит мой страх. Узнаёт его. Помнит такой же в глазах матери.

Что здесь произошло? Как умерла её мать?

Маша вдруг обнимает меня. Крепко-крепко, уткнувшись лицом мне в плечо. Её маленькое тельце дрожит. Я обнимаю её в ответ, глажу по светлым волосикам и чувствую, как к горлу подкатывает ком.

– Всё хорошо, малышка, – шепчу я. – Всё будет хорошо. Я с тобой.

Она поднимает голову и смотрит на меня с такой надеждой, что у меня разрывается сердце. Потом достаёт из кармашка платья что-то маленькое и показывает мне.

Кулон. Тонкая золотая цепочка с круглой подвеской. Я беру его, переворачиваю. На обратной стороне гравировка изящными буквами: «Айше».

Турецкое имя.

Холод расползается по спине. Дениз дал мне имя Айла. Как когда-то, возможно, дал другое турецкое имя её матери.

Маша внезапно вскакивает с моих колен. Она жестикулирует, показывая на кресло, потом на меня – мол, сиди, жди. Я киваю, не до конца понимая, чего она хочет. Девочка выбегает из библиотеки, её лёгкие шаги затихают где-то в глубине дома.

Я остаюсь одна с фотоальбомом в руках.

Встаю, не в силах усидеть на месте. Нервы натянуты, как струны. Я начинаю бесцельно бродить между стеллажами, скользя взглядом по корешкам книг. Названия на латинице – книги на турецком. Много книг на русском. Классики – Пушкин, Достоевский, Толстой. Современная литература вперемежку со старыми изданиями. Кто-то здесь читал. Много. С любовью собирал эту коллекцию.

Пальцы машинально проводят по кожаным переплётам. Я пытаюсь сосредоточиться на названиях, отвлечься от липкого страха, но мысли возвращаются к кулону, к имени, к той женщине с фотографий, чья судьба...

– Что ты здесь делаешь, Айла?

Голос – низкий, бархатный – раздаётся так близко, что я вскрикиваю и резко оборачиваюсь.

Дениз стоит в двух шагах от меня. Когда он успел войти? Я не слышала ни скрипа двери, ни шагов. Он словно материализовался из воздуха, из теней между книжными полками.

Его тёмные глаза прикованы ко мне. В них что-то хищное, голодное. Он смотрит так, будто я добыча, которая сама пришла в его логово.

– Я... Маша привела меня сюда, – выдавливаю я, прижимаясь спиной к стеллажу. – Мы смотрели альбом.

Он делает шаг вперёд. Потом ещё один. Я не могу отступить – за спиной книги, а передо мной – он.

– Ты здесь, – повторяет он, и в его голосе звучит что-то тёмное.

Он замолкает. Просто продолжает идти, пока не оказывается совсем близко. Так близко, что я чувствую жар его тела, вдыхаю знакомый аромат – сандал, табак и что-то ещё, что-то исключительно его.

– Дениз... – начинаю я, но голос предаёт меня, срываясь на хрип.

Его рука поднимается, пальцы скользят по моей щеке – медленно, нежно. От этого прикосновения по коже разливается жар. Я хочу отвернуться, оттолкнуть его, убежать. Но не могу. Словно какая-то тёмная сила приковала меня к месту.

– Я думал о тебе всю ночь, – произносит он тихо, его лицо склоняется ко мне. – О твоих губах. О том, как ты дрожала в моих руках.

– Не надо... – шепчу я, но это звучит жалко, неубедительно даже для моих собственных ушей.

Он усмехается – торжествующе, зная, что я уже проиграла.

И целует.