Текст книги "Знак Нефертити"
Автор книги: Вера Колочкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Да? А я думала – у тебя отдельный кабинет…
– Да на кой он мне? Я ж сюда работать хожу, а не командовать! Да и кем особо командовать-то? В штате два повара, две официантки да бармен… Да, еще Сеня с Веней…
– А кто это – Сеня с Веней?
– Погоди, Каминская, не гони. Сейчас сядем, все тебе покажу-расскажу.
Подойдя к двери в зал, махнула официантке, проговорила строго и в то же время чуть панибратски:
– Светуль, кликни Сашу, пусть сюда идет… И обслужи нас с подругой, мы вон там сядем, за дальним столиком. Принесешь две солянки, два цыпленка, пусть Олежка еще овощец нарежет… Ну, и водочки, само собой…
– Поняла, Екатерина Дмитриевна, – с готовностью улыбнулась официантка, – сейчас все будет… Правда, немного подождать придется, Олежка еще над солянкой колдует, но, я думаю, минут через двадцать…
– Ничего, подождем. Посидим, поговорим пока. Давай, Светуля, давай! Не ударь перед моей подругой лицом в грязь. И Сашку не забудь кликнуть!
– Да, да, сейчас…
– Они что у тебя, все Светули да Олежки? – спросила она со смешком, когда официантка упорхнула из поля зрения.
– Ну да… А что? Они у меня все хорошие ребята. Коллектив дружный, почти семейный. Недавно вон у Светки мать заболела, так мы все на операцию скидывались. Ну, я, само собой, больше всех из месячной выручки отмусолила. Надо людям помогать, иначе на фига это все…
– Узнаю, узнаю Филимонову… Какая была, такая и осталась, душенька сердобольная!
– Ну ладно, не изгаляйся шибко-то. Не такая уж я сердобольная и строга бываю. Жизнь, Анька, штука грубая, лишней сердобольности не признает. Снимай пальто, вешалка у нас в зале, под гардеробную места не хватило.
– Мам… Звала?
Она обернулась на голос-колокольчик – за филимоновской спиной стояла Саша, смотрела на нее с веселым любопытством.
– Здравствуйте, тетя Аня…
– Сашенька, да тебя не узнать! Какая ты стала… стильно-модельная! И раньше красавицей была, а теперь… Ну, вообще, слов нет…
– Ладно, не перехваливай мне девку, Каминская, сглазишь еще! – нарочито сердито махнула рукой Филимонова. – У нее свадьба через месяц, ей лицом паршиветь нельзя!
– Свадьба? Значит, замуж собралась, Сашенька?
– Ну да… – довольно закивала головой Филимонова, – у нас в этом деле все честь по чести вышло… И сватовство было, и обручение, и всякие прочие причиндалы… А то ведь они, нынешние-то, знаешь как… Соберут из родительского дома чемоданчик – и шасть на съемную квартиру, в гражданский брак! А какой это брак, если на прямоту, если по сути? Бесстыжее сожительство, а не брак! Никакой друг за друга ответственности!
– Ну да… Так оно, конечно… – грустно усмехнулась она. – А только знаешь, иногда уж лучше так, чем с каким-нибудь придурком до загса дойти…
– Ну, если с придурком, то конечно. А у нас жених положительный, умненький, красавец писаный. Из хорошей семьи… Правда, есть тут одна закавыка – с отцами разобраться не может…
– В смысле? С какими отцами?
– Понимаешь, его с малолетства отчим воспитывал, он родного отца и не знал вовсе. А тут откуда ни возьмись родной отец взял да и объявился. А парень взбрыкнул, знать его не хочет… И даже на свадьбу не позвал…
– Ну, это бывает. Главное, чтобы сам хорошим отцом стал.
– Да нет, он и впрямь хороший парень, и Сашку без ума любит. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!
– Какая ты суеверная стала, Филимонова!
– Ага, станешь тут… Вот все хорошо вроде, а я все время чего-то боюсь! Замужество – это же такой шаг серьезный… Пусть хоть Сашке в этом деле повезет, раз у меня не вышло!
– Ну, мам… Хватит уже мою личную жизнь обсуждать… – улыбаясь, нахмурила брови Саша. – Веди тетю Аню за стол, я здесь пока за тебя посижу…
– Ага, посиди, Сашк. Основной народ все равно где-то часа через два повалит, сейчас еще время неурочное. Но если кто придет – за Светланкины столы старайся подсаживать, у Ленки сегодня критические дни, она нервная. Поняла?
– Поняла, мам.
– Пойдем, Каминская, пьянствовать будем, встречу праздновать… – широко повела Филимонова рукой в сторону зала. – Отведай нашего каравая, дорогая гостья, не побрезгуй! Правда, подождать немного придется… Ты ничего, с голоду не помираешь?
Вошли в зал – довольно большой, уютный. Плыла по этому залу тихая, почти домашняя жизнь, с мягким напольным покрытием под ногами, с витражами в окнах – интимно-заботливо отделяющими здешнюю жизнь от ноябрьского стылого безобразия, с пряными обещающими запахами из кухни, с удобными креслицами вместо стульев. На небольших столах – синие полотняные скатерти, желтые салфетки с вензелем-логотипом – «У Саши».
– Что, нравится? – с гордостью спросила Филимонова, усаживаясь за стол. – Это мы с Сашкой все сами придумывали, никаких дизайнеров не звали. Хотелось как-то попроще, что ли… Народ в этом районе скромный живет, олигархи с высокими требованиями вряд ли водятся. Да и цены у нас вполне демократические…
– Кать, я за себя сама заплачу, ты не подумай, что…
– Да ну тебя, Каминская, ей-богу! Ну чего ты такая, а? Блин, всю песню испортила… – огорченно махнула полной рукой Филимонова. – Я ж тебя, считай, в гости позвала, будто к себе домой, а ты… Взяла и вдарила гордыней по святому…
– Прости, Кать! Прости, это ж я так, ляпнула для порядку! Ты про цены заговорила, вот у меня и выскочило! Не виноватая я, Кать, жизнью такой живем – все с ног на голову перевернулось. И не знаешь уже, где свято, а где не свято.
– Да ладно…
– Ну все, все, не обижайся! Расскажи лучше, как ты решилась на это дело – кафе открыть! Много мороки было?
– А то… Во-первых, я, как узнала, что тетка мне квартиру завещала, чуть с ума не сошла. Полгода ходила, как в обмороке. Я ведь даже и к нотариусу не пошла, когда она умерла, – зачем, думаю? Там и без меня родственников набежало… А потом нотариус меня сам нашел – чего, говорит, не идете наследство по завещанию оформлять?
– Ничего себе…
– Ну да! Иду, помню, к нему, а сама думаю – наверняка тут без подвоха не обошлось. Я ж не привыкла, чтоб на мою голову материальные блага вот так, неожиданно сваливались. Пришла, смотрю на него волчицей. Думаю, сразу отказаться или немного погодя. Ну, он бумаги достал, показывает мне… А там черным по белому – завещаю свою квартиру Филимоновой Екатерине Дмитриевне, моей племяннице! Представляешь, что со мной было?
– Не знаю… Обрадовалась, наверное…
– Нет, Анька, я даже как-то и не обрадовалась. Наоборот, испугалась немного. И даже мыслишка такая в голове промелькнула – зачем мне все это… Квартира у нас с Сашкой есть, нам вроде места хватает, дружно живем. И зарплата хорошая, живи да радуйся. Чего еще надо-то? Прямо как искушение на меня эта квартира свалилась! Ну, продала бы ее, денег бы огребла… И что? Стала бы носиться с ними, как дурень с писаной торбой, бояться не так потратить, не тот процент в банке получить? И завязла бы в этой суете, душонку напрочь раздрызгала…
– Ну, рассмешила! Вот в этом ты вся и есть, Филимонова, – носишься со своей душенькой, как ненормальная, боишься всего. Деньги, они ж лишними не бывают! Наоборот, пожила бы в свое удовольствие! Экое счастье на тебя свалилось, понимать же надо!
– Да я, в общем, и без того не в особом горе жила… Жила и радовалась – все у меня хорошо. А деньги… Это такая опасная штука, Ань… Видела я этих, которые за ними всю жизнь тянулись, да только судьбу себе испохабили. В общем, подумали мы с Сашкой, прикинули так и этак и решили квартиру не продавать, кафе открыть. Взяли кредит в банке на всякие переделки-обустройства, бригаду строителей наняли, и пошло-поехало… И, знаешь, увлеклись! Все у нас получилось! Теперь вот работаем, сами себя кормим, никому ничего не должны… Я уж потом поняла, какой это большой плюс – не ждать, когда тебя государство или чужой дядя зарплатой облагодетельствует. Совсем, совсем другое ощущение…
– Ну да, свобода, она и есть свобода. Кто ж спорит, хорошо, конечно. Ну а кроме ощущений… Прибыль-то хоть есть?
– Ну, не так чтобы… На жизнь хватает, в общем. Говорю же – у нас цены очень демократические. И обстановка, как видишь, довольно скромная, из штанов не выпрыгиваем. Зато душевная. И нам с Сашкой хорошо, и людям.
– Значит, на работу с утра, как на праздник?
– Ага. Так оно и есть, Ань. К этому и стремились, чтоб как на праздник, а не как в нудную обязаловку. На работе же половина жизни проходит…
– А народу к вам много ходит?
– Сейчас много, как распознали. Слухами же земля полнится. Погоди, ближе к шести тут яблоку негде упасть будет… Да и днем часто заглядывают…
Словно в подтверждение ее слов звякнул на двери колокольчик, и вскоре в зал вошла симпатичная пара – крупный седой мужчина и моложавая женщина лет пятидесяти. Он быстро стянул с себя куртку, помог даме снять пальто, пристроил одежду на рогатину вешалки. Проходя мимо их столика, улыбнулся по-свойски Филимоновой:
– Здрассьте… Мы за свой столик, как обычно…
– Да пожалуйста, Мишенька, пожалуйста! Добрый день, Лиза! – тоже расплылась в приветливой улыбке Филимонова. – Как ваша бабуля сегодня, не капризничала?
– Да сегодня ничего, сегодня получше… Вот как раз от мамы и едем… – вступила в разговор женщина, которую Филимонова назвала Лизой. – Мимо проходили, а из вашей двери так пахнуло вкусно… Вот решили себе маленькие посиделки устроить, нервы успокоить. С мамой, знаете, так трудно стало…
– Ничего, ребята, крепитесь. Долг перед родителями – дело святое. А у нас сегодня солянка и цыпленок, тот самый, Олежкин, фирменный! Садитесь, Светочка вас обслужит! Правда, минут десять-пятнадцать подождать придется.
– Да ничего, мы подождем, у вас так уютно… – мило улыбнулась ей Лиза.
– А под солянку и по сто грамм пропустить не грех! – чуть наклонившись к Филимоновой, по-свойски подмигнул мужчина по имени Миша.
– А то! – показала ему большой палец Филимонова, улыбнувшись.
Пара медленно направилась вглубь зала, уже обсуждая что-то свое, видимо, весьма наболевшее. Наклонившись через стол, Аня спросила у Филимоновой тихо:
– Кать… А ты что, со всеми клиентами… вот так?
– Ну, почти… Отчего ж не поддержать людей добрым словом, от меня не убудет! Они вон, бедолаги, каждый день к полоумной мамаше на другой конец города ездят…
– Да я смотрю, ты тут вообще праздник отдохновения души устроила! А психолога у тебя в штате нет случайно?
– А тебе психолог нужен? Приходит тут один, шибко в этих делах умный…
– Нет, мне не нужен. Я обойдусь.
– Как-то ты сейчас не слишком убедительно отказалась, Каминская… С напрягом…
– Да нормально отказалась, отстань.
– Ладно, отстану. Но если что…
– Сказала же, отстань, Филимонова! Вон, клиентов своих ублажай, а меня не надо! Я в своих проблемах как-нибудь сама разберусь!
– А есть проблемы?
– Ка-а-ть…
– Все, молчу. Тем более нам уже поесть несут… Чего так долго-то? – накинулась она на официантку Свету, церемонно расставляющую на столе тарелки с закусками.
– Так я ж предупредила, Екатерина Дмитриевна, – через двадцать минут! – удивленно взглянула на нее Света. – Олежка пока один на кухне, Федор Степаныч только через час появится. У него дома проблемы какие-то.
– Ох, разбаловала я вас, ребята! Смотрите, рассержусь, никому мало не покажется!
– Ой, Екатерина Дмитриевна… – смешно сморщила носик Света, нисколько не испугавшись. – Мы же и так стараемся, чего вы…
– А что там за проблемы у Степаныча?
– Не знаю. Придет, расскажет.
– Наверное, опять внучка заболела… Говорила я ему – надо было летом в санаторий отправить! Ладно, я потом с ним сама поговорю. Иди, Света, иди, видишь, там пара в углу сидит, обслужи их…
Света ушла, и рука Филимоновой тут же потянулась к графинчику с водкой.
– Мне чуть-чуть, Кать! Самую капельку! Я тут злоупотребила недавно, едва выжила…
– А ты не злоупотребляй, Каминская. А под солянку не выпить нельзя, иначе букета не почувствуешь.
– Ну уж и букета…
– А ты попробуй сначала, потом ухмыляйся. Давай, что ль, за встречу…
– Давай…
Выпили, и она автоматически потянулась к вазочке с маринованными маслятами, подцепила на вилку грибок.
– Нет, Анька, ты что делаешь… – испуганно округлила глаза Филимонова. – Давай-ка солянкой, солянкой…
– Ага… Как там, погоди… – поморщилась она от привкуса водки во рту, – холодными закусками и супом закусывают только недорезанные большевиками помещики?
– Да пусть их… А ты солянкой, солянкой попробуй!
Да уж, что говорить – солянка после глотка водки показалась амброзией. Шедевр кулинарного искусства в исполнении неведомого Олежки.
– М-м-м… – закатила она глаза к потолку, – все, Филимонова, остаюсь у тебя жить…
– Вкусно?
– Не то слово! Молодец твой Олежка!
– Еще бы не молодец… Я его из «Атланты» переманила.
– Ничего себе… Это ж самый крутой ресторан в городе!
– Ну да. Ресторан-то крутой, да только Олежка – парень простой, не амбициозный. Ему с нами комфортнее. Для некоторых, знаешь, приятнее первыми на деревне быть, чем последними в городе.
– Очень, очень вкусно! Передай ему от меня привет.
– Передам… Ну вот скажи – как тут похудеешь?
– Да никак, Филимонова. Ты уж смирись со своей участью, что поделаешь. Ну, давай за здоровье Олежки…
И хохотнули обе легко, и потянулись руками к рюмкам, чокнулись, выпили. В голове у нее чуть зашумело, и отпустило напряжение дня с его трудным разговором, бегством от трудного разговора, анализом трудного разговора… Потом, все потом. Потому что нельзя жить, чтобы столько всего и сразу. Даже самый сильный не выдержит…
– А помнишь, Катька, нашу обшарпанную комнатуху в общежитии? Как мы вчетвером жили, как хорошо нам было – весело, бездумно… Мы ведь голодали, по сути, а на душе всегда праздник был…
– Ага… А помнишь, как мы целый ящик курей в комнату приперли? Каким способом мы их добыли, помнишь? Это ж ты тогда инициативу проявила, Каминская! Нет, как ты на это решилась-то, до сих пор ума не приложу!
Конечно, она помнила. Помнила, как зашли тогда после занятий в универсам – на последние копейки батон к чаю купить. Встали в очередь в кассу, а по ту сторону прилавка толстые тетки-продавцы чем-то возмущаются, аж задыхаются от негодования. Прислушались… Оказалось, у них грузчики всем составом с утра хорошо к выпивке приспособились, и, как назло, машина с болгарскими курами пришла – разгрузить некому. Вот тут она вперед и выступила – бог знает, как смелости хватило…
– Тетеньки, а давайте мы вам машину разгрузим!
– Кто это – мы? – удивленно уставилась на нее одна из теток.
– Ну, вот мы, четверо нас…
– Так вы же девки!
– Ну и что? Мы сильные, мы в секцию плавания ходим, нам тренер сказал – мышцы на руках потренировать надо! Чего зря гантели тягать, уж лучше полезным делом заняться!
– Ну, не знаю… – оглядела она ее хлипкую фигурку, – вообще-то и впрямь ящики с курами небольшие, килограмм на семь каждый…
– Ой, да нам это плевое дело – семь килограммов!
– А как я на вас наряд выпишу? У меня и денег в кассе нет…
– А вы курами и рассчитайтесь! Один ящик – наш!
– Ну, если так… Что ж, пойдемте.
Быстренько переоделись в подсобке – в тот день аккурат занятия по физкультуре были, натянули на себя спортивные штаны и майки. Да, поначалу весело начали разгружать, со смешками, с улыбками. Потом ящики сами собой стали тяжелеть, руки висли, как плети, майки взмокли на спинах от пота… Уже и не до смешков было. Последние ящики вытаскивали – на честном слове пополам с филимоновскими матерками…
Ну, приперли они этих кур в общежитие – голодные, злые… Стоять у плиты да жарить – сил нет.
– Может, просто в духовку на общей кухне засунем, они сами там пожарятся? – предложила Светка Ларина, плюхаясь на кровать.
– Так в духовке противня нет, спер кто-то… – жалобно прохныкала щуплая Танька Сибирцева, потирая натруженные плечи.
– А мы на бутылках… – вдруг предложила Филимонова, рыская глазами по комнате. – Где у нас пустые бутылки, девки?
– Ты что, Филимонова, совсем от усталости крышей поехала?
– Нисколько не поехала! А что? Берем бутылку, засовываем горлышком в куриное нутро, ставим на донышко…
Они потом еще долго ухохатывались, обряжая пустые бутылки куриными тушками. Уж очень они живописно смотрелись – ножки вниз, крылышки в стороны…
А как потом их ели – это уж отдельная песня. Вся общага к ним на запах слетелась, и сытный ужин плавно перетек в танцевальную вечеринку. Да, еще и на танцы сил хватило. Затем, как это бывало, заставили ее романсы петь…
– …А я, кстати, потом долго этим рецептом знакомым хвасталась, Филимонова! Назывался – курица в духовке на бутылке… Кстати, очень вкусно получается, она же со всех сторон прожаривается, как на вертеле!
– Ну, тогда с тебя причитается за рецепт, Каминская! Наверное, у меня уже в то время гастрономические таланты прорезались, как думаешь?
– Да, весело мы тогда жили…
– Ну да, вовсю веселились – на одну стипендию. Никто ведь никому из дома не помогал, только тебе одной, Каминская, мать переводы каждый месяц высылала! Помнишь?
– Не знаю… Не помню… Может быть… – неловко дернула она плечом, отвернувшись к окну.
– Да как это – не помню? Ничего себе! Причем основательные такие переводы… Всю зарплату, поди, посылала?
– Не знаю, Кать…
– А мне моя мать ни копейки… – грустно вздохнула Филоминова, не заметив ее замешательства. – Как отправила меня учиться – будто мешок с возу сбросила… Ничем ни разу не помогла…
– Да может, и хорошо, что не помогла, Кать. Вон, ты какая самостоятельная стала – никому ничего не должна. И матери в том числе.
– А ты должна, что ль?
– Ну… В общем… Не хочу я об этом, Кать…
– А вот не права ты, Анька. Не права. Тут, знаешь, дело такое… Иного ребятенка вот так в жизнь выкинь – он и не поднимется. Хотя я на свою мать не сержусь… Она же не в воспитательных целях, она от безысходности… У нее кроме меня еще трое на руках оставалось. Так что матери своей спасибо скажи. Если чего ей должна, возьми да отдай. Трудно, что ли?
– Трудно. Не все долги можно отдать, Катька. Ой, не все… Ну, давай еще по одной, за нашу прекрасную молодость!
– Давай…
То ли водка на нее так подействовала, то ли душевное общение с Филимоновой – почувствовала вдруг, что совсем раскисла. Уткнуться бы в Катькино теплое плечо, пустить пьяную бабью слезу, рассказать о себе все, без утайки… Филимонова, она добрая, она всем готова свое плечо под слезу подставить. И пожалеет, и выслушает. Помочь, конечно, ничем не сможет, но все-таки…
– Ты чего, Аньк? Реветь, что ли, собралась? Вроде и выпили всего ничего…
– Нет, Кать. Не буду я реветь. Просто расковыряли мы своим разговором былое, и так, знаешь, мне себя жалко стало…
– Да ну, брось! Тоже, нашла объект для жалости – саму себя! Ты ж у нас умница-красавица, Каминская, а выглядишь, так вообще… Хоть сейчас замуж отдавай! Найдешь еще свое счастье, какие твои годы? Ну, развелась, ну и бог с ним…
– Да я не о том, Кать! Выглядишь, не выглядишь – ерунда все это… Ты ж сама видишь, какая я стала – стена железобетонная, непробиваемая… То есть я так думала, что я непробиваемая… Что со мной произошло-то, Кать? Я ж такой раньше не была…
– Жизнь всех меняет, Анька. И я раньше такой не была.
– Не-е-ет, Филимонова, не-е-т… Ты-то как раз не изменилась… А я? Что я со своей жизнью сделала, Кать? Замуж не по любви вышла, а так, лишь бы выскочить… Хотелось, знаешь ли, как-то за жизнь зацепиться, пробиться в большом городе, выстроить судьбу по кирпичику, чтоб все, как у людей… Все добивалась чего-то, психовала, усердствовала, по головам шла… А судьбу не обманешь, Кать! Ее не от ума надо строить, а от сердца! Вот как ты…
– Ну, тоже, нашла пример!
– Да, Катька, все именно так. Ты живешь, а я не живу. Я будто исполняю свою жизнь для кого-то… Только вот вопрос – для кого?
– Да сейчас все так живут, Ань. Все исполняют, все из штанов выпрыгивают, стремятся если не обогнать, так хоть не отстать. И не понимают – чего и кого обгонять-то? Жизнь, по сути, проста, как сваренное вкрутую яйцо, облупи да ешь, и будь счастлив. Главное, чтоб душа на месте была.
– А у тебя она на месте, Кать?
– Ну да, на месте. Вроде не жалуюсь. Слушай, Анька… А помнишь, как ты здорово в институте романсы пела?
– Да, было дело…
– А сейчас что, не поешь?
– Не-а.
– А почему?
– Не знаю… Для мужа как-то не хотелось, да и смешно – для мужа…
– Ну а в компании, например?
– Да как-то не случилось, знаешь. Да, компания была, но не случилось.
– Стеснялась, что ли?
– Нет. Просто не хотела. Не знаю, почему.
– Значит, не та компания была.
– Может быть… Знаешь, когда мы с Витей развелись, они меня вообще отвергли как ненужный элемент. Обидно было, жуть!
– Ну это уж, извини, беда всех разведенок. С этим смириться надо и шибко не комплексовать.
– Да я и не комплексую…
– И что, ни одной подружки у тебя не осталось?
– Да нет, почему? Есть приятельницы… А подруг настоящих и впрямь нет. Все дружбы, дружбы какие-то не нужные, но страшно полезные…
– Да, жаль. А знаешь, мы с девчонками тогда, если честно, не совсем поняли… Чего ты вдруг так скоропостижно замуж-то побежала? Вроде все хорошо с Ленькой Петровым у вас складывалось… Ты пела, он на гитаре играл… Смотришь, бывало, на вас, и понимаешь – пара от бога. Он поет плохо, но играет хорошо. А ты играешь плохо, но поешь – закачаешься. Одним словом, гармония, сердечные именины. Ты чего тогда Леньку бросила, Ань?
Она лишь вздохнула, махнула рукой, отвернулась к окну. Как ей сейчас объяснишь, Филимоновой… Любила она Леню Петрова, это правда. Студенческая была любовь, светлая, бескорыстная, праздничная. Но вот беда – студенчество на всю жизнь, как гармошку, не растянешь… Леня-то был, как и она, общежитский, родом из дальнего захолустного городка, для строительства судьбы не годился… А на гитаре и правда играл, как бог. Он играл, она пела… Нет, лучше не вспоминать, еще и впрямь разрыдаться тут не хватало! Нет, умеет Филимонова душу разбередить…
– Ладно, если не хочешь, не рассказывай, – словно почуяв ее близкие слезы, осторожно произнесла Филимонова. – А только все равно – жаль…
– А ты что-нибудь знаешь про Леню, Кать? Хорошо у него судьба сложилась?
– Не знаю… Говорят, он где-то в Сибири живет, под Красноярском. Женат, трое детей. Вроде все у него хорошо… Ох, я как вспомню, что он на гитаре выделывал! Даже у Сени с Веней так не получается!
– А кто это – Сеня с Веней?
– Слу-у-у-шай… – откинулась на спинку кресла Филимонова, махнув перед лицом полной ладонью, – чего ж это я, вот ворона… И впрямь тебе про главную фишку ничего не рассказала!
– А что за фишка, Кать?
– Так Сеня с Веней и есть фишка! У меня тут по вечерам живая гитарная музыка, Сеня с Веней вовсю наяривают! Народ, чтоб их послушать, валом валит! Говорят, переборы гитарных струн пищеварение улучшают, нервы успокаивают… И вообще – хорошо под водочку, душевно… Сейчас ведь живую музыку в заведении содержать хлопотно больно, включили синтетику – и все дела… А народ-то к живому, знаешь, как тянется! Слу-у-у-шай, Каминская… А у меня идея… Слабо тебе под Сенин-Венин аккомпанемент романсы у меня попеть? А что, тряхнула бы стариной, себе удовольствие бы поимела, и людям на радость!
– Да ты что, Филимонова, совсем рехнулась? – нервно хохотнула она, махнув ладонью. – Тоже, нашла себе артистку погорелого театра!
– Нет, а чего?
– Да ну тебя, рассмешила… Представляю, как я тут хожу, между столиками…
– Почему – между столиками? Видишь, там, в конце зала, сцена небольшая оборудована?
Пожав плечами, она нехотя проследила за ее взглядом, усмехнулась недоверчиво – тоже мне, сцена… Небольшое возвышение на три ступеньки, на нем два стульчика притулились друг к другу спинками.
– Да, вон там Сеня с Веней и сидят, наяривают… А ты бы там стояла и пела себе на здоровье… Делов-то… Ты все же подумай на досуге, Каминская.
– Да я уж все забыла, Кать, какие романсы? Когда это было, четверть века прошло!
– Так талант, говорят, никуда не девается, с годами только крепчает, как хороший коньяк! Ну, Ань, правда? Ну хоть разок-вечерок, для меня лично?
– Ой, отстань…
– Ну, ты все же подумай! Обещаешь?
– Вот же ты, липа липучая… Нашла себе старую шансонетку, от смеха умереть можно! И вообще – тебе уже работать пора… Смотри, как народу в зале прибавилось! И мне тоже пора… Посидели, и хватит…
– Останься, Ань! Скоро Сеня с Веней придут, посидишь, послушаешь, еще отдохнешь!
– Спасибо, отдохнула уже. Только душу себе разбередила… – вздохнула она, с сожалением выкарабкиваясь из удобного креслица. – Ладно, пока, Филимонова, спасибо тебе за привет, за угощение. Кстати, тебя там Саша зовет… Пошли, что ли…
– Ань, ну ты заходи ко мне, а? В любое время, как сможешь!
– Конечно, зайду, Кать.
– Обещаешь?
– Обещаю…
– А насчет моего предложения все же подумай! Мой телефон у тебя есть, звони, если что!
– Ладно, ладно, подумаю… Все, пока…
– Пока, Ань…
* * *
Вышла из кафе – в лапы холодных ноябрьских сумерек, разбавленных жидким светом фонаря над крыльцом. Правда, холод показался даже приятным – этакий свежачок на горячую хмельную голову. А вот сами сумерки… До чего ж она не любила это природное состояние, эту размытую полосу между светом и тьмой! Самые плохие мысли к человеку приходят именно в сумерках… Надо было и впрямь их в кафе пересидеть, послушать хваленых филимоновских Сеню с Веней. Заторопилась чего-то, убежала… Куда уж теперь бежать-то. Поздно, поздно бежать.
Нет, как ловко ее Филимонова на прошлое раскрутила, будто без стука в потайную дверь ворвалась! А дверь, сволочь такая, наглухо вроде забитая, законопаченная, взяла и открылась… Зачем? Чтобы тем самым Лёниным лицом ее мучить, когда она объявила ему…
Нет, лучше не начинать. Столько лет прошло – было и сгинуло. Да и что уж там было, если по большому счету… Ну да, любили друг друга. А у кого в загашнике памяти студенческая любовь не хранится? Все эти «глаза в глаза», и обморочные прикосновения, и первые поцелуи, и шатания по улицам после лекций рука об руку… На фоне юной беззаботности все это прекрасно, конечно, и можно себе позволить, отчего ж нет? А только, знаешь ли, дорогая Филимонова, понятие пресловутой прагматики жизни тоже имеет право на существование, жизнь-то как таковую еще никто не отменял… Тем более если особого выбора нет. Если на чаше весов – или любовь, или прагматика. Можно, конечно, и в захудалом поселке под Красноярском романсы петь, у каждого свой выбор…
Да, у каждого свой выбор. И он был сделан, а сделанного назад не воротишь. Хотя… Вот если бы сейчас взять и отмотать прожитые годы назад… Вернуться к тому Лёниному лицу, растерянному, обморочно удивленному… Рассмеяться, махнуть легкомысленно рукой – ты что, Ленька, я ж пошутила! А ты, дурак, поверил! Да как ты мог, я только одного тебя люблю… Куда ж я без тебя, Ленька…
Да, могло быть и так. Они и впрямь были единым целым, все сплелось в их любви – и обязательные «глаза в глаза», и прикосновения, и шатания после лекций, и музыка Лениной гитары вкупе с ее пением как подтверждение, как доказательство… Две любви, два обаяния. Его гитара, ее пение.
Он очень хорошо ее чувствовал. Подстраивался музыкой под ее понимание строк романса, давал ему свою силу, до рези в горле, до точки самого последнего томления, которая и вышибала, наверное, слезу у благодарных слушателей. Были у них благодарные слушатели, были. А казалось – разве удивишь предвзятую к музыке студенческую аудиторию, да еще чем – каким-то старинным романсом! Им же «Битлов» да «Пинк Флойд» подавай! Ан нет, трогали ее романсы мятежные сердца однокашников, да и они с Леней на этом фоне были для них чем-то вроде символа романтической любви…
Ваши пальцы пахнут ладаном…
Так и соседствовал, бывало, на студенческих вечеринках незабвенный Вертинский с плохой магнитофонной записью «Битлз». И никто никому не мешал, не соперничал… Под «Битлз» плясали-изгалялись, а романсы с тихой грустью слушали, со слезой, замерев на вдохе.
Многие потом так и не поняли, не простили ей скоропалительного замужества. Леньку жалели. Говорили, он даже гитару об стену вдрызг разбил.
И она потом больше не пела. Загнала и Леню, и романсы за потаенную дверь души, заколотила, законопатила. И теперь – нате вам Филимонову с ее бесцеремонностью…
На холоде, на ветру хмель быстро ушел из головы, захотелось домой, в тепло. Как бы там ни было – у нее есть свое место, свой дом именно в этом городе, а не где-нибудь в поселке под Красноярском. И вообще – нужно себя успокоить как-то, вернуть в привычное состояние. То есть прагматическое. Жила же в нем долгие годы… Как получалось, так и жила… Чего уж теперь. Былого все равно не вернешь.
Открыла дверь квартиры, тихо ступила через порог, зажгла свет в прихожей. И опять накатило… Ничего, кроме одинокого вечера, ее в этом доме не ждет. Снова звонки на мобильный сыну, снова бесконечное – ты где, Антон, и когда домой придешь… Господи, и впрямь, пойти с моста броситься, что ли?
Отмахнулась от пустой мысли, встала посреди гостиной, не зажигая света. Сумерки ушли, и в комнату вползла вязкая темнота межсезонья. Глухая, непробиваемая. Скорей бы уж настоящий снег выпал… Снег всегда темноту хоть немного, но разбавляет.
Надо бы шагнуть к стене, дотянуться до выключателя. Но будто приросла ступнями к паркету… Вдруг зазвучала, легко зазвенела в голове Ленина гитара, музыка того самого романса, их первого, довольно непритязательного – они тогда еще очень стеснялись друг друга, и она от стеснения все сбивалась, не попадала в такт… И начинали сначала, и подсмеивались над собой, и отводили глаза в сторону. А потом получилось, и сразу пошло…
Вечер теплый, и синий, и пряный…
И Лёнино лицо выплыло тут же из памяти, казалось, давно забытое. Серые добрые, чуть насмешливые глаза, мягкие очертания губ, ворот грубого свитера до подбородка. И – напряженная улыбка ожидания… Ну, что же ты, Анька, давай… Хотя бы во второй куплет вступи…
Да, Леня, сейчас. Сейчас, погоди, я вспомню. Вдохнула в себя воздух, закрыла глаза, и… сама от себя не ожидая, запела. Как тогда, в первый раз…
Из окна золотит клавикорды
Умирающий, грустный закат…
Голос полетел в темноту гостиной хрипловато, волнующе. Надо же, она помнит! Она все слова того романса помнит, их первого, непритязательного! Как же там дальше-то…
Жизнь прошла без любви и без муки,
И прожить ее снова нельзя!
Да, Леня, нельзя прожить. Прости, Леня. А романс-то я помню, помню! Слышишь, пою! И даже голос так же звучит – с той самой легкой хрипотцой, которая тебя с ума сводила…
И – страшно вздрогнула от яркого, ударившего по глазам света. Втянула голову в плечи, обернулась – в дверях гостиной стоял Антон, держа указательный палец на кнопке выключателя.
– Ты… Ты что, разве дома? – выговорила с трудом, хватаясь рукой за горло, – господи, как напугал…
– Да я после лекций пришел, решил поваляться немного и заснул… – провел он тыльной стороной ладони по заспанной румяной щеке, – а кто это сейчас пел, мам? Ты, что ли?
