Текст книги "Китай: страницы прошлого"
Автор книги: Василий Сидихменов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)
Тщательным образом был разработан ритуал взаимного приветствия. Наиболее распространенными были следующие восемь форм почтительного приветствия: гун-шоу – сжать кулаки и поднять их на уровень лица, без поклона; цзи-и – наклонить голову; да-цянь – поджать колени; гуй – встать на колени; кэ-тоу – отвесить земной поклон; сань-коу – три земных поклона; лю-коу – шесть земных поклонов; сань-гуй цзю-коу – три раза встать на колени и каждый раз трижды коснуться лбом земли.
При исполнении различных ритуалов существенное значение имел цвет одеяния, связанного с культом времен года. Для церемонии встречи весны одевались в зеленое (цвет пробуждающейся растительности); при встрече лета – в красное (цвет солнца, которое своим теплом обогревает всходы); в конце лета – в желтое (цвет созревших хлебов); при встрече осени – в белое (цвет риса, заполнившего закрома); при встрече зимы надевали черное (зима – самое темное время года).
Показной элемент и парадность занимали важное место в жизни чиновника. На улице он появлялся в окружении многочисленной свиты – выехать из дома без нее значило уронить свое достоинство. Пышность кортежа, маршрут его следования, соответствующие эмблемы власти – все это было строго регламентировано церемониалом.
У высокопоставленного представителя власти обязательно был паланкин: он использовался не только для дальних переездов, но и для официальных и неофициальных визитов в городе. Считалось совершенно недопустимым, чтобы представитель власти отправлялся в гости или на прием пешком, в экипаже или верхом.
Чиновник, следовавший в паланкине, при встрече на улице с другим чиновником, высшего, чем сам он, ранга, обязан был выйти из носилок, чтобы совершить предписанные традицией поклоны.
Когда встречались два представителя власти одного ранга, они оба обычно выходили из паланкинов, отвешивали друг другу низкие поклоны и в знак почтения прижимали руки к груди.
Впрочем, чиновник мог избежать сложной церемонии приветствия: для этого он запасался огромным веером, который несли его слуги. Веер нередко раскрывали при виде другого паланкина. Этим как бы давали понять, что встречающиеся друг друга не знают.
Выезд мандарина из его резиденции в паланкине считался важным событием и обставлялся сложным этикетом.
Паланкин императора обтягивался желтой материей, высших сановников – зеленой. Паланкины бывали открытые (облегченные – их могли переносить два носильщика) и закрытые (не менее четырех носильщиков). Вообще число носильщиков, переносивших паланкин, колебалось от двух до тридцати двух – в зависимости от важности седока и дальности пути. Обычно носильщики двигались быстро, равномерно размахивая руками; через несколько минут они останавливались по сигналу и перекладывали жерди на другое плечо.
Правителя города при выезде сопровождали телохранители, в руках которых были хлысты и цепи – признак власти и средство наказания тех, кто проявит непочтительность к высокой особе. Два человека впереди такой процессии несли гонг и через определенные интервалы ударяли в него: по числу ударов можно было определить ранг особы. Чтобы на пути не толпились зеваки, перед процессией шли два прислужника, громко выкрикивая: «Разойдись!» Слуги несли огромный зонт с написанными на нем титулами знатной личности. Чиновники низшего ранга, писцы, посыльные сопровождали паланкин, как правило, пешком. Впереди процессии несли красные дощечки с вырезанными на них иероглифами, также обозначавшими титул чиновника. Ночью кортеж освещался фонарями.
Дж. Макгован был свидетелем выезда высокопоставленного чиновника на паланкине. Вот как он описал эту процессию:
«Послышались удары в медные гонги, и донеслись пронзительные голоса. И то и другое обозначало приближение мандарина и требование под страхом наказания очистить ему дорогу. Беспорядочное движение восточной толпы сразу изменилось. Часть проходивших бросилась вперед, другие прижались к краям улицы, где образовалась страшная давка, и все застыли в почтительной позе перед приближающейся властью. Середина улицы очистилась, и вскоре показались люди с гонгами, составлявшие головную часть процессии. Время от времени они ударяли в гонги, оповещая толпу впереди о приближении мандарина. За ними шли, крича во все горло, глашатаи в длинных одеждах, спускавшихся почти до пят, и в высоких конических шапочках, напоминавших колпачки для тушения свечей. У этих глашатаев был презабавный вид. Они держали в руках хлысты, выискивая зазевавшихся и не успевших посторониться. За глашатаями шло несколько человек, в их руках были цепи: они были готовы заковать всякого, кто вызовет гнев мандарина.
Далее следовал паланкин, который несли восемь носильщиков. В паланкине сидел сам мандарин. Насколько мы успели разглядеть его, это был высокий полный мужчина с самодовольным и надменным выражением лица. Лицо его было довольно правильно, но его портило холодное, надменное выражение. Он смотрел на толпу, жавшуюся к краям улицы, но как бы не замечал ее: глаза его оставались неподвижными и ничего не выражали. Казалось, что он отгородил себя от всех жизненных волнений и дрязг, но это, конечно, была только маска, ибо по китайским понятиям каждый государственный муж должен быть таким».
Участник русской экспедиции в Китай в 1874–1875 гг. доктор П. Я. Пясецкий так описал выезд губернатора в городе Ханькоу:
«Впереди важно шагали восемь мальчишек (по четыре в два ряда), которые несли, словно ружья на плечах, опознавательные знаки. На некотором расстоянии от них шагали еще восемь мальчишек также в два ряда. Они несли доски красного цвета, похожие на лопату, на которых крупными черными иероглифами были написаны имя, чин и достоинства чиновника.
Затем шли четыре телохранителя по два в ряд. Первые два стучали в медные барабаны, а два других плетьми отгоняли любопытных и зевак. Вслед за телохранителями следовали два человека, которые несли по очереди большой красный зонт. Он защищал мандарина от солнца, если бы тот пожелал пройтись пешком. Далее два человека шествовали с „веером скромности“. Это был большой веер. Им закрывали мандарина, если бы он желал переменить по дороге платье на более теплое или более прохладное, смотря по застигшей его в пути погоде. Здесь же четыре солдата на коромыслах несли большой сундук с одеждой. За ними следовал конвой из восьми солдат.
Далее на некотором расстоянии два человека несли еще один зонт с особыми знаками мандарина. За ними находился второй эскорт из восьми человек пешего конвоя. И только после всех них следовал паланкин с губернатором, который несли восемь человек. За паланкином ехали верхом шесть свитских мандаринов, заключавших это торжественное шествие. В общей сложности губернатора сопровождало 48 человек».
Однажды все участники русской экспедиции были приглашены на прием к высокопоставленному чиновнику в Ханькоу. П. Я. Пясецкий рассказывал:
«Во дворе, у крыльца нашего дома, было поставлено пять паланкинов, и около них находилось двадцать носильщиков: по четыре человека на каждый, а не по два, как обыкновенно, – это число было предусмотрено этикетом. В паланкин садятся, когда он стоит еще на земле, и его поднимают вместе с пассажиром. Мы разместились каждый по своим носилкам и отправились в путь.
Примерно через каждые пять минут носильщики останавливались, чтобы переменить плечо. Это делалось по команде старшего быстро и ловко и не более чем за несколько секунд.
Носильщики идут, почти постоянно переговариваясь между собой. Передний предупреждал задних о каких-либо препятствиях, которые надо обойти, а задний считал своим долгом отвечать на каждое предостережение».
Воспоминания о поездке на паланкине у П. Я. Пясецкого остались невеселые: «Носильщики ступают тяжело, видимо под тяжестью ноши, обливаются потом, но идут бодро. Носилки открыты спереди, и я невольно смотрел на них, видел, как жерди давят плечи носильщиков, и мне становилось неловко, просто совестно. Да, нужно лишиться своих ног, чтобы не испытывать это чувство, от которого не отделаешься, когда вас, здорового, несут на плечах люди».
Работа носильщиков паланкина была тяжелой и изнурительной, в короткое время она доводила их до крайнего истощения.
Дж. Макгован, наблюдавший за этими несчастными людьми по пути из Пекина в Гуанчжоу, отмечал:
«Перед нами быстро проследовал паланкин. Его несли два человека, которые, казалось, были в полном изнеможении. Это особенно относилось к впереди идущему: он был совершенно измучен; его лицо горело, как у больного лихорадкой, губы были совершенно бескровные. Носильщик производил впечатление человека, силы которого полностью истощились от непосильной ноши и он не в состоянии больше выдержать такого напряжения.
Задний носильщик сравнительно легко опустил жерди с плеч на землю, тогда как передний снял их с натертых до крови плеч с таким усилием, будто они впились в его тело. Ни слова не говоря, он бросился к одному из столиков в харчевне и бессильный опустился на скамью. После минутного отдыха он протянул свои руки с пустой чашкой к стоящему здесь же буфетчику, последний быстро наполнил его чашку жидким рисом и передал ему».
Большое значение придавалось церемониалу и вообще всей показной стороне при проведении официальных приемов, банкетов, званых обедов. Разнообразие и изысканность блюд служили признаком богатства и щедрости хозяина. О том, как выглядел обед у высокопоставленного чиновника, можно составить себе представление из описания очевидца.
Едва гости уселись за стол, слуги в белых халатах обнесли их чашками с чаем. Чай издавна считался незаменимым напитком в Китае. В разных районах страны употребляли различные сорта чая. На юге предпочитали зеленый чай, а на севере – черный. Особой популярностью пользовался ароматный цветочный чай: он изготовлялся с примесью лепестков жасмина, розы и других цветов…
Но вот принесли угощение (перед каждым прибором заранее были положены изысканные палочки из слоновой кости). Сначала сладости: очищенный корень болотного растения, жареные грецкие орехи, абрикосовые зерна, пастила из мороженых яблок и многое другое. Считалось, что сладости возбуждают аппетит.
В комнату вошли, семеня крохотными ножками, пестро разодетые певицы. Лица их были сильно напудрены и нарумянены, высокие прически украшены цветами. Они поклонились, сели и стали играть на китайских струнных инструментах и петь тонкими голосами. Гости продолжали трапезу, пили рисовую водку, слушали пение и музыку.
После сладкого слуги внесли закуски: маринованные огурцы в кислом соусе из бобов; ломтики ветчины; вареные утиные лапки; кусочки мяса с уксусом и перцем; чеснок и редьку в уксусе. Но самым лакомым блюдом считались соленые утиные яйца черного цвета.
Подали блюдо из трепангов – один из деликатесов китайской кухни. Трепанг, беспозвоночное морское животное типа иглокожих, водится на дне моря у берегов Китая. Китайские кулинары размачивают мясо трепангов в воде, затем, в зависимости от рецепта, варят или тушат со специями (куриный жир, лук, куриный бульон, соевый соус, рисовое вино, сахар, пряности и т. п.). Блюдо из трепангов не только приятно на вкус, но и питательно: оно содержит большое количество белков, кальция, фосфора, жиров.
Гостей угощали и другими традиционными яствами: плавниками акулы, различными сортами рыб, утиными языками, голубиными яйцами, жареными рыбьими пузырями, раками в чесноке с сахаром, рыбьими мозгами, жареными луковицами лилий и т. д.
Им предложили разные супы, в том числе суп из «ласточкиного гнезда» – дорогое и изысканное угощение. «Ласточкино гнездо» – гнездо морских ласточек особой породы. Оно имеет форму полушария и состоит из полупрозрачного хрупкого вещества грязно-желтоватого цвета. Если такое гнездо разварить в кипятке, то получится желтый суп. Само гнездо разваривается в нити вроде вязиги. «Ласточкино гнездо» высоко ценится не только потому, что его трудно найти, но и за особый вкус. Морские ласточки лепят из своей слюны гнездышко в щелях утесов, у берегов и на островах Южного Китая. В поисках «ласточкиных гнезд» крестьяне с опасностью для жизни карабкались по крутым скалам и берегам. Последняя перемена состояла из шести сортов булочек и пирожков из разного теста с различными начинками. Тут были пресные хлебцы, сваренные на пару, рисовые лепешки с рублеными грецкими орехами, пирожки с чесноком, пирожки с шафраном и жасмином, горячий кисель. Заканчивался обед, как и начинался, чаем.
Особый деликатес в китайской кухне – пекинская утка. Вначале ее потрошили, обваривали, ощипывали и обсушивали, затем поджаривали подвешенной в специальных печах.
В печь, в которой жарилась утка, закладывались сучья фруктовых деревьев – только так блюдо приобретало должный вкус и аромат. Мастера-кулинары подкладывали дрова так, чтобы в печи держалась строго определенная температура. Одновременно они особым шестом непрерывно поворачивали утку в печи, чтобы она прожаривалась со всех сторон. Под действием жара, исходящего от печного свода, жир постепенно растапливался и просачивался наружу, утка покрывалась приятной поджаренной корочкой. Примерно через 50 минут (в зависимости от веса утки) она приобретала темно-коричневый цвет.
Горячую утку резали на куски вместе с поджаренной корочкой. Ели утку так: кусочки мяса клали на тонкие блинчики, поливали густым сладким бобовым соусом, заправляли нарезанным луком и сворачивали в трубочку.
Китайская кухня отличается большим разнообразием, что достигается с помощью огромного количества приправ и специй: они придают изделиям поваров внешнее изящество, увеличивают их питательность, устраняют специфический запах некоторых блюд (баранины, рыбы и др.)* Насчитывается до четырехсот видов различных приправ и специй, из них не менее ста употребляются постоянно.
Разумеется, такие блюда мог позволить себе отведать лишь богатый человек; простолюдину они были недоступны.
* * *
Лицемерие и коварство были неотъемлемыми чертами чиновника Срединного государства. «Если деньги, коварство, интриги, – писал французский наблюдатель Жан Род, – служат главными средствами, с помощью которых мандарин достигает своего высокого положения, то не последнее место занимают также его глубокое лицемерие и совершенное отсутствие личных убеждений. Пламенный реформатор в период торжества передовых идей с такой же легкостью превращается в горячего реакционера в угоду изменчивым настроениям и прихотям двора».
О своих встречах с чиновниками-мандаринами Жан Род рассказывал:
«Внешний вид мандарина вполне соответствует его духовному облику. Жеманный и женственный, облаченный в шитый богатыми узорами шелк своих азиатских одежд, с улыбкой сострадания или радости на устах, приличествующей утонченным требованиям китайского этикета, мандарин, является ли он в образе жирного и грузного властителя или изможденного мистика-монаха, остается самим собою. В неподвижных чертах его непроницаемого лица, скрытого под каменной маской лицемерия и лукавства, вы не уловите ни малейшего отражения мысли, ни одного проблеска чувств. Однажды после оказанного мне в Пекине высоким сановником, близким родственником императора, приема, на котором принц сохранял в течение всей аудиенции выражение окаменелой неподвижности на лице, привычное столько же для аскета, сколько и для курильщика опиума, сопровождающий меня молодой китаец нового направления сказал мне: „О, будьте уверены, милостивый государь, что у этого человека, с виду столь строгого и сурового во время беседы с вами, на уме только одно – женщины и удовольствия!“»
О нравах чиновников Срединного государства можно судить по беседе царского министра С. Ю. Витте с сановником маньчжурского правительства Ли Хунчжаном, прибывшим из Пекина в Россию для участия в торжествах по случаю коронации Николая И. Как известно, 18 мая 1896 г. в Москве на Ходынском поле, где происходило народное гулянье по случаю коронации, произошла страшная давка, в результате чего погибло около двух тысяч человек.
И вот какой разговор состоялся тогда между С. Ю. Витте и Ли Хунчжаном:
– Правда ли, что произошла большая катастрофа и что есть около двух тысяч убитых и искалеченных?
Так как, по-видимому, Ли Хунчжан знал уже все подробности, то я, – пишет Витте, – ему нехотя ответил, что да, действительно, такое несчастье произошло.
На это Ли Хунчжан задал мне такой вопрос:
– Скажите, пожалуйста, неужели об этом несчастье все будет подробно доложено государю?
Я сказал, что не подлежит никакому сомнению, что это будет доложено, и я даже убежден, что это было доложено немедленно после того, как эта катастрофа случилась.
Тогда Ли Хунчжан помахал головой и сказал мне:
– Ну, у вас государственные деятели неопытные. Вот когда я был генерал-губернатором в провинции Шаньдун, то там была чума и поумирали десятки тысяч людей, и я всегда писал богдыхану, что у нас все благополучно. И когда меня спрашивали, нет ли у вас каких-нибудь болезней, я отвечал: никаких болезней нет, все население находится в самом нормальном порядке.
Кончив эту фразу, Ли Хунчжан как бы поставил точку и затем обратился ко мне с вопросом:
– Ну, скажите, пожалуйста, для чего я буду огорчать богдыхана сообщением, что у меня умирают люди? Если бы я был сановником вашего государя, я, конечно, все это от него скрыл бы.
Напрасно Ли Хунчжан пытался «учить» русских чиновников – последние также не отличались честностью. В этом смысле русские цари и маньчжурские императоры находились в одинаковом положении. Дело было в ином: Ли Хунчжан возводил ложь в добродетель и бравировал этим.
Знакомясь с книгами о Китае, написанными авторами-иностранцами в XIX и начале XX вв., обращаешь внимание на повторяющуюся характеристику китайского чиновничества: «лживое и лицемерное». И хотя при этом употреблялось слово «китаец», речь шла о тех, кто стоял «над» китайским народом.
«Лживость и неискренность, – читаем в книге „О племенах земного шара“, опубликованной в 1863 г., – распространенные среди китайцев свойства. Богдыхан обыкновенно получает ложные доклады от своих министров и генерал-губернаторов, которые, в свою очередь, обманываются губернаторами, префектами и другими низшими чинами. „Цинбао“, официальная китайская газета, переполнена такой ложью и выдумками.
Лживость администрации действует развращающим образом на народ, который приучается к неискренности и старается лишь половчее обмануть не только начальство, но и друг друга, что влечет за собой подозрительность и взаимное недоверие».
Достижение желаемого путем обмана и вероломства, коварства и хитрости считалось вполне нормальным явлением в деятельности чиновника. Он заимствовал методы руководства из древних китайских трактатов о военном искусстве: «улыбками и шуточками прикрывай свой меч»; «спасай себя за счет другого»; «уничтожай врага с помощью рук какого-либо третьего»; «распускай порочащие врага слухи» и т. д. Чиновник сокрушался не о том, что его изобличили, а о том, что не смог успешно применить излюбленные приемы для достижения желаемого.
Показная вежливость и напыщенное «благородство манер» не мешали чиновникам продавать свою совесть. Служебные посты, как правило, покупались у вышестоящих бюрократов. Приобретенный таким путем пост давал чиновнику «моральное право» заниматься вымогательством, а подчиненные, в свою очередь, делали то же самое по отношению к своим служащим – и так до самых низов иерархической лестницы.
Ограбление народных масс, расхищение казны, взяточничество были главными источниками обогащения китайских чиновников. Они распоряжались государственной казной как собственными средствами. Был зафиксирован такой случай: император ассигновал для помощи голодающим провинции Шаньдун 200 тысяч лянов. Казначей – первый, кому вверили эти деньги, – присвоил 40 тысяч лянов, его помощник – 20 тысяч и т. д. Из ассигнованной суммы до провинции Шаньдун дошли всего 40 тысяч лянов. Но голодающим не досталось ничего, так как оставшиеся деньги были присвоены местными чиновниками.
В 1865 г. Д. Геце в «Заметках о Китае» писал: «Главная язва современного Китая – страшное взяточничество, обратившееся в хронический недуг всего административного организма. Каждое место, начиная с высшего чиновника до слуги, приобретается большей частью за деньги, и потому всякий, достигнув желаемого, старается устроить свои дела так, чтобы возвратить затраченный капитал. Мандарин собирает оброк со своих подчиненных, а лакей его, да еще и не один, потому что их целая стая, не получая обыкновенно никакого жалованья, собирает пошлины со всякого, кто только имеет какое-либо дело к его господину, будь этот проситель купцом, или мастеровым, или просто гостем, желающим засвидетельствовать свое почтение мандарину».
Жестокие, вероломные и лживые чиновники старались, разумеется, сохранить репутацию добропорядочных людей. По-китайски это называлось «сохранить лицо», т. е. не уронить авторитета, пользоваться влиянием и уважением в глазах окружающих. Самым страшным несчастьем для чиновника было «потерять лицо». Это значило публичное обвинение в чем-либо непристойном, утрату репутации в глазах вышестоящих. «Потеря лица» была равносильна гражданской казни, «моральной смерти», небывалому позору, который нередко приводил к самоубийству.
Вот как некоторые русские и иностранные авторы, наблюдавшие за жизнью чиновничества Срединного государства, трактовали понятия «сохранить лицо» и «потерять лицо».
И. Коростовец: «„Потерять лицо“ – специально китайский термин – значит сознаться в своей неправоте, уступить, утратить честь, чего китаец никогда не сделает даже при очевидной от этого невыгоде».
Дж. Макгован: «Слово „лицо“ является у китайцев одним из самых характерных и многозначительных. В то время как у всех остальных народов слово это употребляется для обозначения физиономии, и только, на китайском языке под этим словом скрывается целый ряд таких принципов и понятий, которые тесно переплетены с общественной жизнью. Благодаря понятиям, вложенным в это слово, каждый китаец является до некоторой степени актером, а вся китайская жизнь – театром, где на каждом шагу разыгрываются невинные комедии с единственной целью оставаться достойным в глазах других. Нет большего несчастья для китайца, как „потерять лицо“, и потому каждый из них заботится из всех сил о „сохранении лица“».
«Точное исполнение всех формальностей при всевозможных обстоятельствах жизни, – читаем в изданной в Петербурге в 1904 г. книге „Китай и его жизнь“, – китаец обозначает выражением „сохранить свое лицо“; если же он не обращает на них внимания, не знает или небрежно выполняет их, в таком случае он „утрачивает свое лицо“. Уяснив раз навсегда значение понятия „лицо“, мы можем при его посредстве найти путь к пониманию многих других важных характерных черт китайца. Только никогда не следует упускать из виду того обстоятельства, что те правила, которыми руководствуется китаец при пользовании своим „лицом“, непонятны для европейцев».
Английский китаевед Артур Смит в конце XIX в. опубликовал монографию под названием «Характерные черты китайцев», которая начинается с разъяснения понятия «лицо». Автор пишет: «Для того чтобы иметь хотя бы самое несовершенное представление о том, что подразумевается под словом „лицо“, мы должны принять во внимание тот факт, что к числу национальных особенностей китайцев относится сильная склонность к драматическому действию. Театр можно назвать почти единственным китайским национальным развлечением, и китайцы питают ко всему театральному такую же страсть, какую англичане к атлетическим играм или же испанцы к бою быков. Достаточно самого ничтожного повода, чтобы китаец вообразил себя в роли драматического актера. Осанка его принимает театральный вид, он „играет приветствие“, бросается на колени, падает ниц и бьет головой о землю при таких обстоятельствах, которые в глазах обитателей Запада делают подобные действия излишними, чтобы не сказать смешными. Китаец мыслит театральными терминами».
И далее: «Мы не должны ходить за кулисы, потому что это испортило бы всякое представление. Совершать надлежащим образом подобные театральные действия при всех вообще возможных сложных обстоятельствах жизни – значит „иметь лицо“; грешить же против них, не знать их или же дать осечку при совершении их – значит „терять лицо“. „Лицо“, если мы его правильно поймем, окажется ключом к сложному замку, соединяющему в своих пружинах многие из важнейших характерных черт китайцев».
В приведенных примерах хотя и говорится о китайцах вообще, однако речь идет, конечно же, не о китайских трудящихся, с которыми авторы практически не общались, а о маньчжурских и китайских феодалах и их прислужниках – с ними-то и приходилось иметь дело иностранным наблюдателям.
Непримиримость к лицемерию, честность, прямота и искренность – подобные качества высоко ценились в китайском народе. Это отразилось, например, в китайских пословицах и поговорках: «Шкура овечья, а сердце волчье»; «В лице мир, а в душе злоба»; «Голова зайца, а глаза змеи»; «На устах шуточки, а за спиной нож»; «Речь нежная, как колокольчик, а сердце черствое, как сухарь»; «Посмотришь – человек; вглядишься – дьявол»; «Лучше умереть, чем отступиться от истины»; «Признать истину легко, трудно следовать ей»; «Кто честен, тот всегда идет вперед»; «Истина – источник мужества».
Природа лжи и лицемерия чиновников, несомненно, связана прежде всего с социальным аспектом – с тем общественным положением, которое они занимали. Ложь, лицемерие, театральщина всегда были неотъемлемыми чертами господствующих классов в любом государстве, но в феодальном Китае эти качества были доведены до гипертрофических размеров и нередко оборачивались гротеском.
Народ знал подлинную цену своим «управителям», и это нашло отражение в поговорках: «Гнилое дерево не годится на столбы, подлый человек не годится в начальники»; «Опасайся чиновника, который улыбается»; «Чиновник никогда не обижает того, кто приносит подарки».
Во имя собственного обогащения чиновник прибегал к самым различным формам вымогательства. Это тем более было ему доступно, так как в его распоряжении на местах находились и вооруженные силы, и аппарат власти. Важным источником доходов был земельный налог, часть которого шла ему в карман. Немалым подспорьем служили косвенные налоги. Под предлогом изыскания средств для строительства каких-либо общественных зданий вводились налоги на чай, соль, табак, рис, вино, хлеб, сахар, мясо, дрова и т. п. В некоторых уездах число таких налогов доходило до семидесяти.
Постоянным средством наживы для чиновника служила его судебная власть. Он мог арестовать любого человека и потребовать от него «отступные» за освобождение.
Если император считался неограниченным властелином всего Срединного государства, «отцом и матерью» великой китайской семьи, то губернаторы, начальники уездов и т. д. объявлялись «родителями» подопечного им населения. Местное управление было полностью сосредоточено в их руках. Будучи в одном лице военачальником, администратором и судьей, местный властитель был особенно страшен в последнем качестве. Чиновники слыли кровавыми деспотами с неограниченной властью, по существу, они не зависели от общества, верша суд и расправу по собственному произволу. В лучшем случае этот произвол в какой-то мере мог быть ограничен такими же деспотами, стоявшими в бюрократической иерархии на ступень выше. Но если пострадавший осмеливался обратиться к вышестоящим властям, его жалоба возвращалась на рассмотрение к тому, кто его обидел, и тогда уже не было жалобщику пощады.
Один из вождей Тайпинского восстания так отзывался о чиновниках: «Чиновники в империи хуже разбойников; жестоких чинуш из присутственных мест не отличишь от тигров и волков; богачи свирепствуют беспредельно, а бедняки не могут даже пожаловаться на свои обиды; достояние народа растаскивается, страдания народа дошли до крайнего предела!»
Телесные наказания и изощренные пытки во времена маньчжурской династии в основном применялись по отношению к китайцам. Наказывали битьем палками, обращением в рабство, высылкой в отдаленные районы, смертной казнью, жестокими пытками.
К судебной процедуре прибегали только при крайней необходимости. Обычно все спорные дела должен был решать глава семьи или старейшина рода. Маньчжурский император Канси выразил свое отношение к суду с полной ясностью: «Хорошо, что люди боятся суда. Я желаю, чтобы с теми, кто обращается к судьям, поступали без всякого милосердия. Пусть все добрые граждане живут между собой как братья и все свои распри передают на усмотрение стариков и местного начальства. Что же касается сварливых, строптивых и неисправимых, пусть их уничтожат чиновники. Вот им и весь суд, лучшего они не заслуживают».
Китаец страшно боялся быть привлеченным к суду. Это грозило ему бесконечными неприятностями. И. Коростовец в 1898 г. писал: «Лица, знакомые с китайским народом, утверждают, что последний уважает закон, даже несправедливый, и что чувство законности врождено в каждом китайце, на какой бы ступени социальной лестницы он ни стоял. Весьма возможно, что этот взгляд справедлив; но не подлежит сомнению, что китаец трепещет перед судом и его представителями, как перед стихийной силой, более страшной, чем голод или наводнение, ежеминутно, без всякого повода с его стороны, готовой уничтожить его жизнь и благосостояние».
Немецкий наблюдатель Эрнест фон Гессе отмечал: «Бесконечный страх китайцев перед судом вызван действиями мандаринов, подкупностью и произволом чиновников, жестокостью пыток и наказаний. Вот почему китайцы решаются прибегать к суду лишь в самых крайних случаях. Нужно иметь туго набитый кошелек и быть очень влиятельным человеком, чтобы добиться на суде желанной цели».
Присутственное место, где вершилась расправа над трудящимися, где чиновник-деспот по личному произволу мог загубить человеческую жизнь, называли ямынь. Вот что было сказано в одной из листовок восставших крестьян в конце XIX в. о ямынях: «Справедливость исчезла с лица земли. В ямынях недостаточно чувствовать свою правоту. Если вы не дадите взятку, вы проиграете самое правое дело. Нет никого, к кому обиженный мог бы обратиться за помощью: простые люди гибнут от притеснения, и их вопли поднимаются к самому небу и доходят до неба».
О ямынях и чиновниках в народе слагали острые поговорки вроде: «Двери ямыня открываются на восток; не переступай их порога, если у тебя есть право, но нет денег»; «Никогда не входи в ямынь; девять буйволов не вытащат тебя оттуда»; «Проси лучше у змей, чем у чиновников и судей».
