Текст книги "Служу Советскому Союзу 4 (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– И как же это произошло?

Я рассказал про случай с Женькой-барыгой и как поставил его на путь истинный. Заодно про подлость Гребенщикова поведал. Слегка приукрасил свою роль во всей этой постановке, вроде как "коршуном бросился на испуганного Борьку и втихаря подкинул ему наркоту". Зинчуков покивал одобрительно.

– То, что ты наказал засранца – это правильно. Нечего мстить тому, кто невиновен. А вот то, что барыгу отпустил, это плохо – надо было у него про папашу распросить.

– Про главнюка? Так я спросил. Женька обозначил его как Гогу Рябого. И что самое интересное... Этот самый Гога ходит то ли под Черешенским, то ли под Вишневским.

– А вот это уже интереснее. Надо бы к этому самому Гоге наведаться и узнать – под каким-таким зонтиком он лазит. И какие семейства снабжает.

– Семейства?

– Ну да, семейства... Советские наркоманы живут семьями. Не в плане муж-жена, ячейка общества. Семьи у них состоят из любого количества разновозрастных наркоманов обоих полов. Главой семьи всегда были Достоевские – те, кто "соломенную шляпу" носили. „Шляпа“ на древненаркоманском означает маковую соломку. Семейные наркомы из своей среды выбирают наиболее физически сильных, финансово ответственных и „морально стойких“ лиц, определяя их в заготовители-доставатели сырья, или "Достоевские". Они ездят на юга, где не столько чего-то там покупают, сколько просто пакостят на дачках, вырывая маки под корень. Правда, бабушек подчистую не обижают – вырывают ровно две третьих от посаженного, чтоб бабушка на следующий год снова посадила. Хм... Коммунизм ждем, официально считается, что в СССР наркомании быть не может в силу социалистических условий. Вот милиция и смотрят на таких „дачников“ сквозь пальцы – лишь бы в домики не вламывались. Ну а ночь напряженной работы дает от одного до десяти чемоданов сырья в зависимости от района...

– Да уж, веселуха... – я посмотрел на то, что принес Зинчуков. – Кстати, а меня на Новый год в гости пригласили. Так что...

– Нет-нет-нет и не уговаривай, я с тобой никуда не пойду, – притворно замахал руками Артём Григорьевич.

– Да я в общем-то и не собирался уговаривать, – хмыкнул я в ответ. – Просто говорю, что придется тебе одному праздновать. Сильно не напивайся.

– Пффф, нашел дурачка. Да чтобы я один праздновал? Не, ни в жисть! Я на Дворцовую площадь пойду, там кого-нибудь отыщу. К какой-нибудь компании подобьюсь. За меня не волнуйся. Да и не люблю я эти все домашние посидушки. Смущаюсь я там, ведь ни в носу не поковыряться, ни носок с дыркой надеть. Сидишь себе, как на иголках, и смотришь, чего бы хренового не сделать, чтобы впечатления не испортить.

– Ну спасибо, теперь только об этом и буду думать, – буркнул я в ответ.

– Кушайте и не обляпайтесь! – после этого Зинчуков кивнул на комнату: – Пойдём, посмотрим, что товарищ майор в клювике притащил.

А "в клювике" товарищ майор притащил пять папок. Каждая из них имела в заглавии фамилии, а также инициалы. Шелепин А. Н., Семичастный В. Е., Брежнев Л. И., Андропов Ю. В. И самая тонкая папочка была озаглавлена Горбачев М. С.

Глава 5

Почему папки именно с этими именами? Да потому что после того, как я рассказал о будущем России в своём времени, руководство группы «Гарпун» решило кардинально поменять курс развала СССР на прямо противоположный. И как раз сейчас пришло то время, когда можно поменять всё и сделать СССР ещё более могущественной и развитой страной. А если позволить идти истории по накатанной, то через десяток лет начнется раскачивание мощного корабля под красным флагом.

Да, как раз сейчас то самое время, чтобы сменить курс страны на развитие, а не на застой.

В октябре уходящего семьдесят третьего года началась четвертая арабо-израильская война, известная как война Судного дня. Чтобы поддержать Египет и Сирию, члены ОПЕК вновь применили нефтяное эмбарго, только на этот раз более продуманное, чем прежде. Помимо полного запрета экспорта в США, Нидерланды, Португалию, Южную Африку и Родезию было предусмотрено главное: растущее ограничение добычи нефти – первоначальное сокращение и дополнительное на пять процентов каждый месяц. Реакция мирового рынка стала незамедлительной – более чем трехкратное увеличение цен на нефть и нефтепродукты. В странах – импортерах "черного золота" началась паника.

И вот как раз в это время Советский Союз решил предложить свою руку помощи – начать продавать нефть за границу за свободноконвертируемую валюту. И вместо того, чтобы продолжать развивать "косыгинскую" реформу, решили искупаться в нефтедолларах.

А ведь реформа была неплоха... По сути, это была попытка ввести отдельные рыночные регуляторы в начавшую буксовать планово-распорядительную среду, или, как тогда говорили, выдвинуть вперед экономические методы управления в противовес административному подходу.

Под влиянием новых финансовых источников у советского политического руководства сложилось стойкое представление о том, что теперь острейшие экономические и социальные проблемы можно решать не за счет повышения эффективности хозяйственной системы, а за счет растущих доходов от экспорта нефти и газа.

Наметившийся путь обновления системы был отброшен, как неэффективный. Выбор казался очевидным.

Зачем мучительные и сомнительные с идеологической точки зрения преобразования, когда в наличии такие финансовые поступления? Плохо работает промышленность, не хватает товаров для населения? Не беда! Купим их за валюту! Все хуже дела в сельском хозяйстве, колхозы и совхозы не справляются? Тоже не страшно! Привезем продовольствие из-за границы!

Внешнеторговый баланс тех лет ужаснул руководство "Гарпуна". Уродливая программа – "нефть в обмен на продовольствие и товары ширпотреба" вскоре начнет разрушительное воздействие и превращение страны в бензоколонку.

Семидесятые годы для Советского Союза стали временем упущенных возможностей. В передовых странах шла структурная перестройка экономики и закладывались основы постиндустриального общества, в котором снижалась роль сырья и ресурсов, а СССР не только консервировал индустриальную модель развития, но и формировал ресурсную экономику, где последовательно росла зависимость страны от углеводородов и мировой конъюнктуры цен. Как показало последнее десятилетие существования СССР, односторонняя ориентация на углеводородный сектор, на который возлагалась задача компенсации неэффективности работы народного хозяйства, оказалась крайне уязвимой позицией, не способной вывести страну из экономической стагнации.

Обиднее всего было то, что, закупая за валюту продовольствие и товары народного потребления, советское руководство практически не использовало нефтегазовые доходы для широкомасштабной технологической модернизации. Казалось бы, в условиях научно-технической революции следовало коренным образом переориентировать импорт и вложиться в современное оборудование и технологии.

Но ничего такого не происходило. Роковые последствия для Советского Союза имело игнорирование мировых достижений в сфере развития вычислительной техники – именно в этой области произошли те глобальные изменения, которые впоследствии привели к формированию информационного общества.

И всё это было при полном попустительстве правительственных бонз. А как говорится – рыба гниёт с головы. Вот эту голову "Гарпун" и решила заменить на более здоровую и качественную. Поэтому Зинчуков и привёз дела на тех, кто оказывал, оказывает и будет оказывать существенное влияние на СССР.

Причем тут я? При том, что я мог дать полную характеристику на людей, на которых был сделан запрос. После консультации со мной наверху будет обсуждаться операция "Перелом". Подробности этой операции мне пока были неизвестны, но в общих чертах должен будет свершиться переворот, который и определит дальнейшее развитие СССР.

Я же в свою очередь на встрече с Вягилевым высказал свою точку зрения, что если оставить Брежнева и его номенклатуру у власти, то они не будут развивать страну, а станут только удерживать свои места и торговать природными богатствами. Самой подходящей кандидатурой на роль Генерального Секретаря я видел Шелепина. И ещё было не поздно вернуть его и его команду в верхушку власти.

Потому-то Зинчуков и привез с собой документы на пятерых человек, которых я запрашивал. После изучения всей собранной информации я должен буду вынести вердикт, который в немалой степени повлияет на дальнейшую судьбу колосса под названием СССР.

Всё-таки приятно иногда осознавать, что от твоего решения зависит судьба миллионов…

Что касается Вишневского, то Зинчуков заверил, что вокруг меня и вокруг Путина вьются несколько самых лучших людей "Гарпуна", которые тут же нейтрализуют попаданца, если он приблизится к одному из нас на сотню шагов. Но я всё равно всегда остаюсь настороже, чтобы меня не могли застать даже в туалете.

Когда я открыл одну папку, Зинчуков вздохнул:

– Сеня, он же Миша, он же... В общем, давай сегодня отдохнешь, подготовишься к ужину? В новом году начнем работать как надо, а сегодня... Давай сегодня просто отдохнём, прогуляемся? Я так давно просто не гулял по Ленинграду. Всё время куда-то торопился, бежал, спешил... Давай сегодня просто погуляем? Пройдемся по Дворцовой набережной?

– А пойдём. Тоже засиделся за учёбой и почти никуда не выбирался. Вот только Тамарка на танцы вытащила.

– Счастливый! А я уже и забыл, когда последний раз танцевал...

– Ты ещё слезу пусти, дядя Тёма, – хмыкнул я.

– Эх, нет в тебе никакой чуткости, Мишка Орлов! Ты циничный и холодный человек! Я ему душу изливаю, а он хахалится! Вот окуну тебя в сугроб, будешь тогда знать.

– А справишься? – с ухмылкой поинтересовался я.

– Сомневаешься?

– Ну, есть чуть-чуть. Вроде как ты уже старенький...

– Да я тебя сейчас...

Зинчуков кинулся, чтобы схватить меня в охапку. Я наклонился, втянув голову в плечи, поднырнул под руку и почти танцевальным движением ушел в сторону. Тут же подпрыгнул, чтобы избежать подножки, а после поймал на болевой выставленную руку Зинчукова.

Тут бы ему и застучать по полу, накрытому вязаной из разноцветных тряпочек дорожкой, но Зинчуков не таков, чтобы легко сдаться. Он вывернулся ужом, перекатился под рычаг и, как сосиску из целлофановой оболочки, выдернул руку из захвата.

После вскочил на ноги. Я перекатился и тоже встал в стойку.

– Хорош, хорош, – покачал Артём Григорьевич головой. – Научили тебя в дзюдо людям руки крутить.

– Да я и раньше неплохо это делать умел, – хмыкнул я в ответ.

– Умел? А вон сколько времени провозился. Да и то я выскочил.

– Так это же мы в дурашливой борьбе возились. Вот если бы серьёзно, то за две секунды бы ушатал.

– Да за две секунды ты даже приблизиться бы ко мне не смог.

– Опять нарываешься?

– Лады-лады, пошли гулять, а то так и не соберёмся.

Я первый протянул руку, готовый в случае чего к любому захвату. Зинчуков в ответ просто пожал её. После этого жеста мы переоделись в уличное и отправились на прогулку. Болтали ни о чем, подкалывали друг друга, смотрели на людей, торопящихся куда-то.

Смотрели на Ленинград…

Когда выходишь на стрелку Васильевского острова в районе Ростральных колонн – какая это ширь! Какой восторг! Какой разгул свободной невской стихии!

Не случайно именно там на стрелке Васильевского острова в моём времени проводились соревнования скутеров и другие водные спортивные состязания – эта замечательная точка уже Петербурга идеально подходит для состязаний на воде.

Если бы я никогда не видел причалов набережной лейтенанта Шмидта тянущейся от Благовещенского моста и от Академии Художеств до Горного Института и до стапелей Балтийского судостроительного завода – набережной, где пришвартовывались и зимовали порой большие по-настоящему морские корабли – что бы я тогда знал о Ленинграде?

Что бы я тогда понял в этом великом городе и его судьбе?

Но и жить на этой самой набережной я бы не хотел. По мне лучше в небольших двориках-колодцах, где преобладает своя неповторимая ленинградская атмосфера.

Мы гуляли до обеда, а после свернули на Невский и двинулись к метро «Площадь Восстания». Зинчуков неожиданно сказал:

– Интересно, Миш, а в будущем… как оно будет с наркотой?

– Будет гораздо хуже, чем сейчас, – ответил я.

– Да? Это при том, что двадцать процентов американцев во Вьетнаме плотно подсели на иглу? Даже хуже этого?

– Хуже, – кивнул я. – Даже песни будут петь про то, как лучше всего приготовить наркоту. Как же там пелось? «Заходи на огород, видишь, мак вон там растет?! Кроме мака нам не надо ничего. Пропитаем соком бинт, видишь, прямо как стоит. И в железной кружке сварим мы его. Мы добавим ангидрид, это нам не повредит. Будет этот мир для нас – сладкий сон. Жахнем ханки на двоих, кайф получишь через миг… И забудешь навсегда самогон!»

– Охренеть! И цензура это пропускала? – ахнул Зинчуков.

– Свобода слова была, – пожал я плечами. – Правда сам певец скончался в тридцать шесть лет в наркопритоне. Похоже, что воздалось ему это пение. Немного жаль, у него и хорошие песни проскакивали, а не только матерщинно-бунтарские. Уже потом, спустя время начали запрещать этот вот самый «секс, наркотики, рок-н-ролл» в песнях, чтобы они не коробили умы молодого поколения, которое всегда тянется к запретному. А к чему ты такой разговор завёл?

– Да к тому, что сегодня ночью на Фонтанке нашли труп молодого человека. На теле двенадцать колото-резаных ран, а что самое хреновое – он попадает под описание того самого Женьки-«Челентано», которому ты сделал внушение.

В это время мимо нас прошла улыбающаяся девчонка с сумочкой на плече. Шла такая вся воздушная, легкая, довольная жизнью. Вот таких вот увидишь на улице и на душе становится приятно.

Машины и автобусы двигались по Невскому неторопливо – с утра слегка подморозило и никому не хотелось лишний раз прокатиться и остановиться в заду впереди идущей машины.

– А ты откуда это знаешь? – нахмурился я. – Или какая кукушка на хвосте принесла? Ленинград большой, такое совпадение… Оно вряд ли может быть.

Вот как так получилось? Вроде бы я всё сделал правильно, а вышло совсем иначе. И если это правда Женька, то есть ли на мне вина за его смерть? Стоит ли себя винить в том, что его подельники вовсе не захотели отпускать молодого барыгу? Что было бы, если…

Если бы я просто сдал его в милицию? Тогда был бы год заключения, после которого на волю вышел человек, вплотную пообщавшийся с криминальным миром. И что бы этот человек потом начал делать?

Нет, надо перестать корить себя – я сделал всё правильно, а вот тот, кто убил Женьку, тот изначально толкал его на плохое. Рано или поздно, но молодого барыгу взяли бы с поличным. А так, как он без сомнения сдал бы своего начальника, то его по любому ждало бы «перо» в бочину.

– Да услышал сегодня в метро. Одна женщина другой рассказывала. И так эмоционально это делала, что невольно половина вагона присоединилась к прослушиванию. А уж когда ты рассказал про вчерашний случай, то свести два происшествия воедино можно легко. Ты сделал внушение, парень в него поверил, а его босс… Не поверил. Вот и печальный итог мелкой мошки, которая захотела вылететь из паутины жирного паука. А, мы почти пришли. Сейчас ничего не говори, только старайся сделать вид, что тебе нужна доза…

– Чего? – не понял я.

Мы приблизились к станции «Площадь Восстания». Чуть в стороне от бежево-кремового здания, похожего на огромный праздничный торт без цветочков, роилась тройка молодых людей. Они воровато озирались на прохожих, курили и о чем-то негромко переговаривались. В руках у одного был журнал «Охота и охотничье хозяйство». Двое других держали подмышками потертого вида портфели.

Чего это они? Соображали на троих? Возле метро?

Да, в моём времени было такое, что менеджеры младшего звена толклись после работы у метро, распивая пиво из банок и бутылок, обсуждая происшедшее за день. Правда, в один момент это всё прекратилось, когда начали штрафовать за распитие спиртных напитков в общественном месте. Тем же менеджерам было не жаль потратить пять-шесть тысяч на пятничный пропой, а вот отдать тысячу за штраф жмотились, поэтому со временем стены станций метро с улицы перестали обоссываться, а молодёжь с пивом переместилась в приличествующие места.

Зинчуков неторопливо подошел к стоящим ребятам и негромко сказал:

– Добрый день, уважаемые. Сигаретки не найдется?

– Найдётся, дядя. Для хорошего человека не жалко, – чуть растягивая слова произнес один из парней.

По виду он напоминал утёнка Дональда Дака из американского мультика, такое же приплюснутое к губам лицо и большие, вечно удивленные глаза. Шапка-ушанка придавала его лицу ещё более комичный вид. Но явно парень не заморачивался с тем, что о нём могут подумать и как он выглядит. Он достал из внутреннего кармана серого пальто серебристый портсигар и с щелчком явил на свет аккуратно уложенные сигареты «Прима».

Зинчуков взял одну и, постукивая концом по ногтю большого пальца, спросил:

– А для хороших людей, может быть, и что-нибудь посильнее найдётся? Мы с корефаном хотим Новый год с огоньком провести. Но не с «Голубым», а с космическим.

Я в это время старательно изображал из себя завзятого наркомана. Вернее, делал это по воспоминаниям о тех, кого видел. Я покашливал, потирал нос, то и дело сморкался и оглядывался по сторонам. Да, может и хреновый из меня актер, но я же старался!

«Утёнок» окатил меня внимательным взглядом, словно просканировал, потом снова взглянул на Зинчукова:

– Может быть и найдется чего посильнее. Вот только сила бабок стоит.

– И во сколько же нам обойдется это самое? – спросил Зинчуков.

– За «камень» тридцатку за сотку, а за «снежок» восемнадцать рубасов один грамм, – быстрой скороговоркой произносит «Утёнок».

Понятно. За сто граммов гашиша просят тридцать рублей, а за один грамм порошкового морфина – восемнадцать рублей. И это в то время, когда средняя зарплата колышется около ста рублей в месяц.

Неплохой заработок у ребят.

– По рукам. Сейчас отдавать? – спросил Зинчуков.

– Ты чего, дядя? – усмехнулся «Утёнок». – Вон, с Карандашом иди, он объяснит, что да как.

– Ну, тогда с Новым годом, – кивнул Зинчуков.

– Ага. И вас с наступающим, – вежливо отозвались оставшиеся двое.

Тощий и высокий парень по кличке Карандаш без слов двинулся вдоль Невского. По пути он пробормотал:

– Я сейчас позвоню, а вы пока подождите. Потом скажу, куда ехать…

– Да не вопрос. Ты только скажи, а мы уж там сами найдем дорожку… – широко улыбнулся Зинчуков.

Карандаш покосился на него, но ничего не сказал. Вышагивая цаплей по подмерзшему асфальту, он дошел до будки телефона-автомата, а после набрал номер так, чтобы мы не смогли разглядеть – какие цифры он крутил на дисковом наборе. Он что-то негромко сказал, поглядывая на нас. Потом повесил трубку и вышел.

– Бестужевская улица, дом шестьдесят девять, квартира пятнадцать. Спросите Георгия Геннадьевича, – пробурчал Карандаш, а потом двинулся к своим друзьям.

– Ну что, товарищ Миша, навестим Гогу Рябого? – улыбнулся Зинчуков.

– Что, вот так просто? – поднял я брови.

– А чего тут сложного-то? С людьми общаться нужно и иногда идти на контакт с теми, кто может быть выгоден в той или иной ситуации.

– Так значит, вся эта прогулка…

– Ну да, надо немного голову развеять, а то мне ведь придется сегодня одному Новогоднюю ночь проводить, – с улыбкой сказал Зинчуков, поднял руку и резко свистнул, ловя такси.

Глава 6

Вскоре мы прибыли на Бестужевскую улицу. Однотипные пятиэтажки наблюдали за начавшими спускаться сумерками. Во дворе нужного нам дома была залита ледовая площадка, на которой отчаянно рубились полтора десятка ребятишек. Крики и стук клюшек стоял такой, что даже нервные вороны то и дело взлетали с черных рук стоявших неподалёку лип. Взлетят, покружатся, узнают счёт и садятся обратно.

– Беззаботное детство, – хмыкнул Зинчуков, показывая на площадку.

– Да уж, когда-то и я так же вот гонял, – вздохнул я. – И ведь был счастлив, даже не думал о том, что со мной что-то в будущем случится плохое. Был счастлив и уверен, что всегда будет солнце, всегда будет мама, всегда будет папа, всегда буду я… А потом пришла перестройка, наступили тёмные времена и от всё покатилось в тар-тарары…

– Ничего, Мишка-Сенька, в наших силах это исправить, – шлепнул меня по плечу Зинчуков. – Вот сейчас узнаем про Вишневского-Черешенского и как начнем исправлять… И продолжат ребята изображать из себя легенду под номером семнадцать.

Мы вошли в пропахший кошачьей мочой подъезд. Почему-то вредные кошки предпочитали ссать именно в подъездах, не желая выходить на улицу и делать там свои маленькие делишки. Может, таким образом они издевались над собаками, которые всю жизнь терпели выхода на волю. Показывали, что именно коты хозяева жизни, а двуногие всего лишь их слуги?

Нужная квартира нашлась на третьем этаже. Вместо звонка возле обитой черной дерматином двери свисали куцые провода. Похоже, что кто-то из гостей решил так отомстить хозяевам квартиры за отказ в оказании услуги.

Зинчуков посмотрел на меня:

– Так говоришь, что умеешь драться и умеешь неплохо? Ну что же, будь готов показать свои навыки. Как только почувствуешь, что пора ломать – ломай без раздумий.

– Базара ноль, – хмыкнул я в ответ.

– Чего?

– Без проблем…

Зинчуков усмехнулся, дернул головой вправо-влево до хруста в шее. После этого тяжеловесный кулак бухнул три раза в дверь. Дерматин не сразу выправил свои вмятины. Мне почему-то он представился лбом хозяина квартиры.

– Кто? – раздался через полминуты хриплый голос.

– Дед Мороз в пальто, – буркнул Зинчуков не менее хрипло. – За подарками пришли, а то деткам не хватило.

– Идите на хрен! Ходют тут шутники всякие…

– Я от Карандаша! – бухнул ещё раз в дверь Зинчуков.

За дверью притихло. Я почувствовал, как нас сканируют сквозь дверной глазок. Да, у этой двери был глазок!

Это в моём времени редкая дверь обходится без глазка, только если с камерой и домофоном, а вот в начале семидесятых глазки только начали появляться. И их продавали отдельно от двери, а в самом дереве делали отверстие для этой диковинки.

После изучения нас в тишине, за дверью раздалось позвякивание и пощелкивание. После этого дверь открылась и на нас уставилось скуластое лицо патлатого человека. Хозяин лица был в майке-алкоголичке, обнажающей руки и плечи, на которых синели наколки различного характера.

Я не большой знаток уголовных художеств, но пару наколок знал. В частности, наколку в виде гроба на предплечье – обозначение «мокрушника». То бишь этот человек кого-то уже убивал в своей жизни. Может быть, даже не сожалеет об этом.

По крайней мере то, что он находился в наркопритоне вряд ли могло указывать на его стремление к спокойной жизни.

– Заваливайтесь, – буркнул он и посторонился.

Мы прошли в квартиру. Встречающий посмотрел за дверь, взглянул вверх-вниз и потом запер дверь, обклеенную изнутри изображениями полуголых красоток из иностранных журналов.

– Туда, – кивнул он в сторону комнаты из которой доносились звуки музыки. – Можете не разуваться.

Мы протопали по вытертому тысячами подошв паркету. В квартире пахло чем-то химическим, словно тут пролили реагенты из школьной лаборатории. По стенам коридора висели такие же выцветшие картинки из журналов, какие были на двери. Похоже, что таким образом хозяин решил вопрос с обоями.

В комнате на потертом диване сидел смуглый мужик в сером халате. Он словно сошел с карикатуры про грузин, как их изображали в «Крокодиле». Только кепки-аэродрома не хватало для блестящей лысины, чтобы дополнить образ. А так присутствовал и нос баклажаном и щеточка усов. Лицо было покрыто рытвинами оспин и от этого напоминало поверхность Луны.

Рядом с ним сидела блондинка лет тридцати в красноватой блузке с блестками и синей юбке в сборочку. Блондинка была такая лохматая, словно сквозь неё полчаса пропускали ток. Она медленно перевела взгляд с экрана телевизора, на котором показывали фильм «Мистер Икс» на нас. После этого она снова уставилась в голубой экран. В её глазах было не больше осмысленности, чем в глазах кильки в томатном соусе.

Как раз в это время Георг Отс начал исполнение своей известной арии «Мистера Икс»:

– Снова туда, где море огней. Снова туда с тоскою своей…

Ещё двое подозрительных личностей сидели на стульях у накрытого стола. На столе была нехитрая закуска из огурцов, помидоров, открытых банок с консервами, картошки в мундире. Также стояли бутылки с водкой и пивом. Похоже, что встречу Нового года начали задолго до боя курантов.

В комнате висели грязно-желтые шторы, со стены пялился буро-малиновый ковер. Свет лампы под пыльным абажуром изо всех сил старался пробиться сквозь клубы сигаретного дыма. Да, получалось плоховато, но всё равно получалось.

На полу у дивана я заметил тощего одноглазого кота. Его шерсть была разного цвета. Да-да, разного, начиная от природного серо-перепелесого и заканчивая зелеными и фиолетовыми пятнами. Кто-то решил подбавить животинке радостных моментов жизни. Кот взглянул на меня оставшимся глазом, после фыркнул и спрятался под диван. Только кончик хвоста остался торчать.

– Добрый день, многоуважаемые! С наступающим вас Новым годом, – поднял руку Зинчуков. – Веселенькая у вас квартирка.

– Гавари, чиго пришэл? – с характерным акцентом бросил сидящий на диване Гога Рябой.

– Хотел затариться у вас хорошим настроением и боевым духом! Мы же по адресу?

– Дэньги?

– Нам на двоих нужно, поэтому…

– Дэньги! – более требовательно произнес хозяин квартиры.

Зинчуков вздохнул, как будто сожалея о несовершенстве этого мира, а потом прошел к дивану и без стеснения плюхнулся на него.

– Кто-то мне говорил, что грузины очень гостеприимный народ. А ты мне ни стакана не предложил, ни на поздравление не ответил. Заставляешь думать, что обманывают те, кто говорил о грузинском гостеприимстве.

– Балтаишь слишкам многа! Давай дэньги, бэри тавар и вали! – рябое лицо начало краснеть.

– Ладно-ладно, не кипятись, а кто крышечка может сорваться, – поднял руки Зинчуков. – На самом деле я хотел не только товар взять. Мне интересно – под кем ходишь Рябой?

– Что? – лицо Гоги ещё больше покраснело.

Я заметил, что двое сидящих подтянули к себе лежащие на столе ножи. Патлатый, что остался позади, тоже доверия не внушал, поэтому я сделал шаг вперёд и чуть в сторону, чтобы не подставлять спину под удар.

– Кто тебе защиту даёт, Гога? – чуть ли не по слогам проговорил Зинчуков.

– Мэнт? У мэня с мэнтами всё на мази! – прорычал Гога.

– Нет, не из доблестной милиции, – покачал головой Артём Григорьевич. – Я оттуда, где вашего брата очень не любят. По сравнению с милицией, мы как тигры против кроликов.

– А нэ баишься, тыгр, что тэбэ все бэлые палоски красным закрасят? – Гога стрельнул глазами в сторону сидящих.

– Нет, не боюсь. Мы же с миром пришли, Гога. Хочу с миром и уйти. Тебе денег за это нужно? Я дам денег. Даже трогать вас не будем…

– Чего ты чешешь, фраерок? – сипло проговорил один из сидевших за столом. – Ты нас за сук принял? Чтобы мы корешей сдавали?

– Друзья, не будем нагнетать обстановку. Всё-таки Новый год на носу. Мы пришли сюда с хорошим настроением, не надо нам его портить. Да и вам его портить не с руки. Мы просто спросим, послушаем и уйдём. Неужели вы думаете, что тот, за кого вы мазу тащите, будет за вас также ответ держать? Он совсем недавно своему подельнику из обреза мозги по салону самолета разбрызгал, а вы говорите.

– Ты пакупать ничэго не будишь? Тагда иди, дарагой. Па харошему, как ты хочишь, иди. Мы дажэ тэбя рэзать нэ будим. Новый год же… – проговорил Гога, с лица которого понемногу начала уходить краска.

Да, судя по его лицу, он понял, что мы непростые люди. Слишком уж мы уверенно держимся, слишком спокойно задаем неприятные для слуха вопросы. И реакции у нас очень спокойные. А ведь он видел, что мы заметили, как сидящие взяли ножи. Наша реакция выбивалась у него из его понимания. Гога каким-то звериным чутьем чувствовал, что трогать нас пока не нужно. Возможно, он принял нас за гэбэшников или за кого покруче. Пытался съехать на разговоре…

– Нет, Гога, если уж мы пришли, то уйдем только после того, как ответишь на поставленный вопрос. И знаешь что… мы уже начинаем терять терпение. А когда терпение теряется, то появляется злость. Не надо нас злить, Гога, ведь всё же можно решить миром. Что тебе с того Вишневского?

Блондинка на диване вздрогнула, как будто Рябой ткнул ей иголкой под пятую точку. Она посмотрела на Зинчукова уже более осмысленным взглядом.

Что же, это хороший знак. Если бы не это, то каменные морды сидящих людей могли бы и обмануть, а так... Если блондинка знает Вишневского, то и другие с ним точно знакомы.

– Кито это? – Рябой сделал вид, что не заметил подергивания подруги. – Нэ знаю такого. Иди дамой, а? Па харошему прашу…

– Да чего ты с ними хороводы водишь? Выкинуть их в окно, да и дело с концом. А Карандашу потом по ушам надавать, чтобы левых дятлов не запускал, – проговорил всё тот же человек из-за стола.

– Я не с шестерками разговоры разговариваю, – жестко оборвал его Зинчуков. – Кушай сало, малыш, не обляпайся, а взрослые дяди тут сами разберутся.

– Ты чё, ох*л, фраер беспонтовый? – поднялся человек из-за стола. – Ты кого «малышом» назвал? Я твоё ботало тебе вокруг шеи повяжу.

Ну что же, пришло время начинать. Не нужно ждать, пока взметнется рука с гробом на предплечье. Я и так краем глаза видел, как из пальцев выскочило лезвие «выкидухи». Глупо было бы ожидать, что эти люди не умеют владеть холодным оружием, а только понтуются им.

– Всё-всё-всё, мы уходим! – сказал я громко и подался к патлатому. – Извините, пожалуйста, я…

Договаривать я и не собирался. Поставив вилку из большого и указательного пальца на уровне запястья патлатого, я ударил лбом ему в переносицу.

ННААА!

От неожиданного удара тот отлетел назад по коридору. Он бы упал, но я успел «вилкой» перехватить руку и второй рукой ударить сбоку по костяшкам. Резкий хруст запястья удовлетворил на мгновение мой слух.

В следующую секунду я дернулся назад и на развороте влупил коленом в промежность поднявшегося мужчины. Как я и рассчитывал – он не ожидал подобной прыти от молодого и неопасного на вид человека.

– А-а-а-а, – просипел он, сгибаясь уголком.

Удар по затылочной части довершил начатое.

Меня недооценили, и я этим воспользовался. Ну да, «смелая вода» дурманит разум и заставляет человека думать, что он неимоверно крут, а противник слабак и рохля. Когда же «слабак» оказывается быстрым и дерзким, как понос, то тут остается только пытаться переключиться.

Вот только я не собирался никому давать переключаться. Не надо давать людям шанс тебя убить. Лучше сначала их обезоружить, а уже потом…