Текст книги "Поля Елисейские"
Автор книги: Василий Яновский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Кстати, о Герцене... Фондаминский преклонялся перед этим великим эмигрантом и горевал, что в нашей среде "Герцена не оказалось". Когда появился Солоневич со своим первым романом-хроникой, то Илья Исидорович, любивший спешить, сразу заявил:
– А Герцен-то появился у них!
У "них" значило у крайне правых, против которых у Фондаминского не было слепой злобы: он готов был спорить с любым честным врагом. Я его иногда встречал в самой неподходящей, получерносотенной компании: вел он себя с отменным достоинством и явно испытывал творчес-кое наслаждение от борьбы со знакомым противником. "Принципиальность" в старом русском понимании, боязнь "загрязнить ризы", характерные для интеллигентских зубров, все это он явно порицал. И сумел перетянуть на свою сторону многих современников. На обеды "Круглого Стола" с Казем-Беком Фондаминский повел уже целую группу старых и новых друзей.
Его всепоглощающая, бескорыстная, утомительная деятельность, очевидно, давала ему неко-торое право обращаться с людьми как со строительным материалом (или как с шахматными фигу-рами). Он расставлял нас всех на доске и старался использовать для дела, сообразуясь только с качествами, влиянием и, главное, общепризнанной репутацией данного сотрудника...
Для каждого человека у него было свое место согласно особой шкале ценностей. Для Бердяе-ва у Фондаминского была одна расценка, для Федотова и Степуна – другая, для Адамовича и Си-рина – третья, для нас, наконец, четвертая. Были люди, которых он низко ставил в русском плане, но высоко в иностранном: французском или английском. Все это создавало сложную бухгалтерию, в которой только он один разбирался, не отчитываясь. В принципе, Фондаминский не отрицал возможность перехода из одной категории в другую, но не любил такого рода беспорядок и скрепя сердце подчинялся повороту общественного мнения. (Русские радикалы и бунтари, по существу, самые консервативные души.)
Это порою безжалостное отношение к товарищам и спутникам, суждение о них по внешним удачам, чинам, медалям, отзывам прессы – в революционере, чуть ли не террористе, мне кажется, подчеркивает основной парадокс, характерный для всего последнего поколения общественных деятелей... Героическое, честное, но в чем-то главном бездарное, лишенное оригинальности и независимости даже в микроскопических дозах.
Церковное христианство незаметно для внешнего взгляда преображало Фондаминского. Свой религиозный опыт он отводил далеко назад – еще к истокам и годам юности.
В наших спорах, где мистики сражались с агностиками и скептиками, он был неизменно на стороне верующих (с упором на социальную справедливость). Раза два он говорил о своей первой "встрече" с Богом. Тогда этого не понял, а, в сущности, из крепости он вышел новым человеком... Но потребовалась еще четверть века, чтобы все сообразить и объяснить. Его рассказы были трога-тельны, но не интересны: теологическая интуиция у него, кажется, отсутствовала.
Много и смачно Фондаминский распространялся на политико-социальные темы: это как буд-то не было главным занятием "Круга". Но вскоре – между Аншлуссом и Данцигом – геополитика стукнула нас по темени. Гады опять зашевелились совсем близко, поднимая древние головы. В воздухе запахло кровью друзей, братьев, соседей, униженных и героев... В победе демократии Фондаминский, оптимист, не сомневался.
Любил он говорить и на специальные исторические сюжеты. Фондаминский изучал эпоху Николая 1-го и, погрязая в ней всю жизнь, постепенно влюбился в императора с мутно-свинцовым взором, которого одинаково ненавидели и Герцен, и Толстой.
Это Фондаминский мне преподал, что царствование Николая Палкина следует рассматривать психологически. В первые дни новой монархии вспыхнул бунт, поразивший и напугавший "пома-занника Божьего". И вся последующая жизнь императора психологически была ответом на кощун-ственное восстание 14 декабря. (Поведение современных диктаторов и даже президентов станет понятнее, если вместо социологии и геополитики мы начнем уделять должное внимание житей-ской психологии.)
Но главный гений Фондаминского заключался в его организаторском таланте. Если бы ему суждено было стать святым, то он избрал бы подвиг не философа, вроде Фомы Аквинского, и не мистика, типа Иоанна Креста, а, скорее, хозяина и строителя, Стефана Пермского, просветителя зырян.
Он был одним из учредителей и редакторов журнала "Современные записки". Но читать рукописи и писать письма могут и Руднев, и Вишняк. А вот создать материальную базу для изда-ния в эмиграции и объединить все живые силы литературы, философии, религии, науки не только условно левого толка – это задача посерьезнее и потруднее! Во-первых, журнал должен расходи-ться, а не залеживаться на темном складе... А затем надо искать новых людей, новые таланты, нужно приглядываться, прислушиваться, принюхиваться – без всяких предвзятых мнений. Этим занимался Фондаминский. И если к середине тридцатых годов "Современные записки" преврати-лись в ценнейший толстый журнал, лучший в истории русской культуры – и не только эмигрант-ской, – то в этом заслуга, главным образом, И.И. Фондаминского.
Он приглашал в журнал Бердяева и о. Булгакова, защищал прозу Цветаевой (читал ее Федо-тов), улаживал конфликты с Рудневым и Вишняком, которые постоянно выдвигали принципиаль-ные жандармские возражения... Даже главу Сирина из "Дара", посвященную Чернышевскому, Фондаминский соглашался печатать, но Вишняк устроил дикую истерику. Примечательно, что Фондаминский уважал Чернышевского отнюдь не меньше, чем Вишняк. "Типичный интеллигент, член ордена", – говорил он с восхищением об авторе "Что делать?".
Когда из провинции приезжали меценаты, готовые затеять новое издание, Фондаминский неизменно поддерживал такую затею, другие редакторы пугались возможной конкуренции. После выхода первой книжки "Русских записок" Руднев удовлетворенно повторял:
– Ну что, какое гениальное произведение там напечатано, которое не могло бы появиться в "Современных записках"?
– Мой "Двойной нельсон", вы его забраковали! – отвечал я. В эту минуту я чувствовал, что этот добрейший, честнейший порядочнейший гражданин – мой враг!
Сотрудничество в "Современных записках" было обставлено всевозможнейшими затрудне-ниями для нас, новых писателей. Объяснялось это отнюдь не злой волей и интригами, а единст-венно тем, что люди старшего поколения, типа Руднева, Вишняка, воспитанные на идеалах "Буре-вестника" и прочей дребедени, понимали только определенный род литературы, по существу не во многом расходясь с Плехановым или Бухариным. Знаю, что и Куприн, Шмелев или Зайцев тоже не считали наши творения достойными внимания, что шепотом и высказывали неоднократно. Во всяком случае, они никого не поддерживали.
Бунин отметил только одного Зурова из всех молодых писателей за рубежом: последний писал, разумеется, в одном ключе с Буниным. О Сирине, старшем по возрасту и добившемся признания еще до войны, Бунин, кажется никогда в печати не отозвался с решительной похвалою.
Проза всходила медленно на чужой почве: такова природа ее. Но поэты наши достигли поло-женного им блеска еще в тридцатых годах. Поплавский, Червинская, Ладинский, Штейгер, Кнут, не говоря уже о старших: Ходасевич, Цветаева, Иванов, Оцуп. У них было бы чему учиться Буни-ну! Но Иван Алексеевич упорно отстаивал свою самобытность, не признавая никаких новшеств, – как в прошлом, он отвращался от эпохи Блока и Белого. В этом диалектика зубра, не эпигона: он самостоятельно вымирает, не способный к сложным мутациям. Бунин гордился тем, что на него не оказали влияние "никакие там Прусты и Кафки". Увы, не оказали...
– Иван Алексеевич, – сказал однажды Ставров Бунину на Монпарнасе, – мы вас любим не за ваши стихи.
– И я вас люблю не за ваши стихи! – привычно отгребся Бунин. (За что же он все-таки любил монпарнасцев?)
Теперь в Советском Союзе стихи Бунина переиздаются и даже пользуются успехом. Бедный социалистический реализм!
Журнал "Современные записки", как все зарубежные издания, терпел убытки: подписка не покрывала расходов. Редакция задыхалась от количества присылаемого материала, при трех книжках в год. Один Алданов 20 лет подряд печатался там из номера в номер. Понемногу к нему присоединился (даже вытесняя) Сирин.
Конечно, Фондаминский и Цетлин, люди состоятельные, могли бы жертвовать деньги, но это бы не разрешило основного вопроса. Речь шла о том, чтобы создать коммерческую базу для жур-нала, найти активного читателя: продавать, а не гноить литературу на складе.
И Фондаминский создал еще один "орден" – дамский – для распространения билетов на ежемесячные доклады "Современных записок". Дам этих, в меховых саках, нельзя было раз навсегда объединить: с ними тоже приходилось встречаться регулярно за чайным столом, беседо-вать, поддерживать интеллектуальную связь. Кроме того, надо было снимать зал ежемесячно и находить подходящего, интересного докладчика... Даже пронумеровать стулья в Лас-Казе, потом собрать и спрятать билетики для следующего вечера. И выслушивать упреки "меховых" дам по поводу Жаботинского или Ростовцева (уклоняющихся, кажется, в фашизм).
После одного такого вечера я, жертвуя веселым обществом на Монпарнасе, предложил кор-певшему над стульями Фондаминскому помочь ему привести в порядок хозяйство, Зензинов под-считывал кассу. Илья Исидррович с благодарностью согласился, но через минуту, покосившись в мою сторону, сказал:
– Идите, идите, я знаю, вам хочется к друзьям.
И я убежал от общественной нагрузки, не выходило это у нашего поколения.
Зензинов был всегда рядом в таких случаях: молчаливый и часто хмурый, скептически наст-роенный. Думаю, что если бы он оказался во Франции во время последнего похабного мира, то судьба Фондаминского (или самого Зензинова) сложилась бы по-иному.
"Круг" собирался через понедельник... Квартира Фондаминского на rez-de-chaussee*. Входная дверь вела в маленькую прихожую, дальше столовая, где за длинным столом мы пили чай и ели сладкие булочки до заседания. Из столовой лестница вела в подвал: там кухня и комнаты для при-слуги. Следующая за столовой проходная комната Зензинова: кровать, письменный стол, машинка и пачка американских сигарет. На этом "Ремингтоне" Зензинов днем писал свои воспоминания о неудачной любви, а может быть, вообще, о неудачной жизни. Я раза два опустошал его запас слад-ких папирос "Локки Страйк", и с тех пор он больше не оставлял пакета на виду.
* На уровне тротуара (франц.).
У меня, писателя, в Париже не было своей пишущей машинки. (А. Толстой увез "ундервуд" М.С. Цетлиной.)
Когда я заканчивал повесть или рассказ, то обычно шел к Юрию Алексеевичу Ширинскому-Шихматову, главе пореволюционного клуба и редактору "Утверждений". Его женой была вдова Бориса Савинкова, Евгения Ивановна. В их доме я провел много волнующих и поучительных часов, дней, ночей, погружаясь в живое прошлое двуглавой России.
Отец Юрия Алексеевича был обер-прокурором святейшего синода, член государственного совета, он имел привычку повторять: "Правее меня – стенка!"
Юрий Алексеевич, бывший правовед и кавалергард, проделал поворот на все 180 градусов: от "правой", почти черносотенной "стенки", до "левой", пореволюционной, национал-максималистс-кой. Евгения Ивановна, княгиня Савинкова, как мы ее иногда называли, являлась живым предани-ем эпохи динамита и генерал-губернаторов; здесь имена Хомякова, Леонтьева, Каляева, Сазонова произносились словно клички кузенов.
Вот в этом доме охотно снабжали пишущей машинкой, и я мог ею пользоваться без ограниче-ний.
Теперь, бывая так часто у Фондаминского, я, естественно, счел уместным попросить машинку на денек.
– Ну что вы, что вы, – урезонивал меня Фондаминский, – разве вы не знаете, что велосипед, фотографический аппарат и пишущую машинку никто никому не одалживает.
Я этого, к счастью, не знал. Кроме машинки князя Ширинского, я обычно брал еще велосипед – у доктора З... (К фотоаппаратам я питал некого рода отвращение). По-видимому, такое благого-вение перед произведениями индустрии было типичным для социалистов аграрных стран.
За проходной комнатой Зензинова находился огромный кабинет Фондаминского; там, на кожаном диване, он спал, постлав себе простыню. Из этого кабинета можно было выйти прямо в общий коридор дома, а затем на улицу, не проходя через парадную дверь квартиры. Чем мы иногда пользовались, так как у Фондаминского собирались разные фракции, порой враждебные.
Я обычно приезжал на велосипеде, с юных лет тяготея к независимости и страдая от мещан-ского расписания последних поездов метро. В свитере и брюках "гольф" я вносил свой велосипед в маленькую прихожую, раскрасневшийся, внешне активный и бодрый. Илья Исидорович меня несколько раз встречал одним и тем же возгласом:
– Как это вам удается всегда сохранять такой энергичный вид? (или что-то в этом духе).
Для него было загадкою, как можно переносить, не возроптав, наш образ жизни, полный лишений. Думаю, что если бы он очутился в эмиграции с самого начала нищим и одиноким, то не выдержал бы испытаний и, вероятно, кончил бы самоубийством.
В его квартире доживала век пара сиамских кошек, любимцы покойной Амалии Осиповны. Насквозь избалованные, таинственно-развратные, аристократические существа, явно бесполезные, но претендующие на особое внимание.
Я вырос среди зверей и домашних животных, люблю их и понимаю, однако стою за строгую иерархию: считаю ее справедливой – никакая демократия здесь не уместна. Собака или кот не должны сгонять человека с лучшего места; я бы даже сказал, что им полагается уступать нам первенство.
Надо было видеть удивление, даже возмущение этих сиамских высочеств, когда я их сметал с удобного кресла и сам устраивался в нем... Фельзен только посмеивался, как расшалившийся гимназист: "С ними, вероятно, еще ни разу в жизни так грубо не обращались", – произносил он своим тихим, твердым, с дружескими интонациями голосом.
Когда народ сходился, сиамцы исчезали внизу, где кухня.
Чай разливал Зензинов. У них был маленький самоварчик с краном, подвешенный над спир-товкою – его постоянно доливали кипятком из большого чайника: спиртовка поддерживала температуру и мурлыкание. Фондаминский озабоченно спрашивал, обращаясь ко мне или к Софиеву:
– Вам, конечно, покрепче! – что меня даже удивляло. Только постепенно я догадался: крепкий чай был для ряда поколений русских интеллигентов, от петрашевцев до эсеров, чем-то вроде гашиша... И Фондаминский представлял себе, что мы в России пили бы чай покрепче. Увы, я не укладывался в традицию и по вечерам пил только винцо или коньяк. Коньяк, по понятиям наших гурманов, даже Бунина, попахивал клопом.)
Постепенно все собирались; отпившие уже чай переходили в кабинет, уставленный дорогими сердцу книгами, их потом выманил у Фондаминского очаровательный немецкий полковник. Каж-дый постоянный член "Круга", в общем, имел свой любимый угол дивана или привычный стул, где и располагался.
– Бердяев через полтора часа должен уезжать, – оповещал нас Фондаминский со своего председательского места за письменным столом. – Так что, если мы желаем, чтобы он успел всем возразить, надо ограничить время выступлений.
Вот как Адамович в Table Talk ("Новый Журнал", № 64, 1961 г.) описывает вечер "Круга":
"Собрание у Ильи Исидоровича Фондаминского-Букакова. Поэты, писатели "незамечен-ное поколение". Настроение тревожное и разговоров больше о Гитлере и о близости войны, чем о литературе. Но кто-то должен прочесть доклад – именно о литературе.
С опозданием, как всегда, шумно, порывисто входит мать Мария Скобцева (в прошлом Кузьмина-Караваева, автор "Глиняных черепков"), раскрасневшаяся, какая-то вся лоснящаяся, со свертками и книгами в руках; протирая запотевшие очки, обводит всех близоруким, добрым взглядом. В глубине комнаты молчаливо сидит В.C. Яновский.
– А, Яновский!.. Вас-то мне и нужно. Что за гадость и грязь написали вы в "Круге"! Просто тошнотворно читать. А ведь я чуть-чуть не дала экземпляр отцу Сергею Булгакову. Хорошо что прочла раньше... Мне ведь стыдно было бы смотреть ему потом в глаза!
Яновский побледнел и встал.
– Так, так... Я, значит, написал гадость и грязь? А вы, значит, оберегаете чистоту и невин-ность о. Сергея Булгакова? И если не ошибаюсь, вы христианка? Монашка, можно сказать, подвижница? Да ведь если бы вы были христианкой, то вы не об отце Сергее Булгакове думали бы, а обо мне, о моей погибшей душе, обо мне, который эту грязь и гадость... так вы изволили выразиться?.. сочинил! Если бы вы были христианкой, вы бы вместе с отцом Сергеем Булгаковым ночью прибежали бы ко мне плакать обо мне, молиться, спасать меня... а вы, оказывается, боитесь, как бы бедненький отец Сергей Булгаков не осквернился! Нет, по-вашему, он должен быть в стороне, и вы вместе с ним... подальше от прокаженных!
Мать Мария сначала пыталась Яновского перебить, махала руками, но потом притихла, сиде-ла низко опустив голову. Со стороны Яновского это был всего только удачный полемический ход. Но по существу, он был, конечно, прав, и мать Мария, человек неглупый, это поняла – вроде как когда-то митрополит Филарет в знаменитом эпизоде с доктором Гаазом".
Адамович почти точно передает сущность нашего спора. Он ошибается только в одном: это не было позою с моей стороны, не было "удачным полемическим ходом". Мы тогда так действи-тельно думали и чувствовали.
После собрания, пропустив последнее метро, оставались еще самые отчаянные полуночники, а также аборигены 16-го аррондисмана, вроде Фельзена, Вейдле или "берлинцы", квартировавшие у Фондаминского: Сирин, Степун. Опять появлялся чай, покрепче; хмурый Зензинов исчезал в своей проходной комнате.
Постоянно присутствовали на этих вечерах Адамович, Иванов, Фельзен, Вильде, Яновский, Софиев, Варшавский, Червинская, Кельберин, Мамченко, Терапиано, Юрий Мандельштам, Алфе-ров, Зуров, Вейдле, Мочульский, чета Федотовых, мать Мария, Савельев, Гершенкрон, С. Жаба, Н. Алексеев. Шаршун, Емельянов, Ладинский... не припомню всех. Изредка появлялись: Керенский, Бердяев, Шестов, Франк, Цветаева, Степун, Извольская, Штейгер, Кузнецова, Андреев,Сосинский.
Наведывались и "деятели" из чуждых нам эмигрантских группировок, которым Фондамин-ский старался помочь или внушить "доброе, вечное". Приходили загадочные личности, шпионы, подосланные из Союза, или просто несчастные беженцы, невозвращенцы. Все заворачивали в штаб-квартиру Фондаминского. Когда обнаружилось, что к телефону Фондаминского "подключи-лись" неведомые нам родные "патриоты", он буквально расцвел. На первой странице "Пари суар" крупное улыбающееся лицо Фондаминского сияло от радости – наконец он получил давно ожида-емое признание от Эльбруса Человечества.
Хорошо помню одну русскую тетку – кубышка, грудасная, разумеется, соболиные брови и вдобавок беременная. Только что пробралась в Париж из Турции, где ее муж – Раскольников – советский полномочный представитель выпрыгнул из окна посольства, а может, бывшие его друзья спихнули посла как персону нон-грата с крыши особняка. Этот Раскольников в октябре семнадцатого года пальнул с крейсера "Аврора" по Зимнему дворцу и разогнал последний оплот демократического режима. Фондаминский был тогда комиссаром Черноморского флота, а Керен-ский – главой правительства и верховным главнокомандующим.
Беременная вдова присутствовала на нескольких наших собраниях и "чаях". Если не ошиба-юсь, Фондаминский – святая душа, приютил ее на время у себя на квартире. Она смотрела пристально своими немигающими холодными бесцветными глазами, прислушивалась к нашим импрови-зациям и, я теперь понимаю, все решала: провокаторы мы или сумасшедшие, а может, и то, и другое. После долголетнего советского опыта она иначе не могла, кажется, думать.
Признаюсь, трепет охватил меня, когда я впервые увидел ее в мирной столовой за стаканом чая визави учтивого Керенского. Еще один круг сомкнулся. Мне вдруг стало ясно, что история имеет смысл, часто даже противоположный нашим ожиданиям, но разобраться в этом трудно, остановившись где-то посередине процесса.
Как эта женщина прошла через годы оккупации, вернулась ли она к Отцу Народов и что ждало ребенка, я не знаю.
Здесь уместно рассказать об одном эпизоде – не историческом – из моей личной жизни, память о котором вызывает во мне подобный же "священный" трепет.
Через много месяцев после издания моей повести "Любовь вторая" я неожиданно получил письмо из Риги от весьма известного в дореволюционной России писателя Наживина. Ему моя новая книга понравилась, и он "осторожно" мне об этом сообщал. Я ему ответил приблизительно так:
"Дорогой друг! Простите, не знаю Вашего отчества.
Спасибо за ласковое приветствие. Полагаю, что Вам "Любовь вторая" понравилась, иначе зачем было Вам писать мне. Но к делу...
Жил-был мальчик в России. При переходе во второй класс гимназии его наградили "передер-жкой" – надлежало сдать осенью дополнительный экзамен по французскому языку. В помощь призвали студента Бориса Гейбинера, который подрядился посвятить юнца во все тайны неправи-льных глаголов. Студент оказался, кстати, вегетарианцем и убежденным толстовцем. Это на меня повлияло, и я немедленно тоже заделался вегетарианцем, впрочем, ненадолго. Сестры не то из родственных чувств, не то из зависти бесконечными укорами заставили меня снова прибегнуть к "питательному" мясу. Но влечение к толстовцам и их книгам сохранилось. Я мог приобретать только дешевые издания "Посредника", и я составил себе библиотечку из этих брошюр. Среди них была одна – называлась, кажется, "О чем говорят звезды", где повествовалось о богдыхане, который однажды ночью вышел из дворца и был поражен зрелищем многочисленных мигающих звезд, старавшихся ему что-то внушить. Богдыхан, разумеется, созвал магов и астрологов со всего государства и приказал им немедленно разгадать, о чем говорят звезды.
Задача была нелегкая. Мудрые старцы и кудесники приуныли, но, как полагается, среди них нашелся один посмелее и поумнее. Когда весь ареопаг собрался наконец во дворце, он выступил вперед и с подобающими книксенами сообщил богдыхану: "Звезды, великий государь, говорят о любви".
Вот эту книжонку я облюбовал и перечитывал несколько раз. Прошло много лет, гимназистик бросил свою библиотеку на произвол судьбы, и не в последний раз, переступил, с визами и без оных, много границ, окончил Сорбонну, изучил почти все неправильные глаголы, написал неско-лько книг, среди них "Любовь вторая", где повествуется о заповеди небесной любви для нашей земли. И вот приходит письмо, как рукопожатие, как братское благословение от автора моей заветной сказки "О чем говорят звезды".
Не знаю, как Вас, Иван Наживин, но меня эта "замедленная" духовная бомба, вдруг взорвав-шаяся в парижском отеле и соединившая нас в разных временах и фазах, потрясла, вызвала душев-ный трепет. Я убедился в осмысленности каждого нашего шага, даже бессмысленного.
Ваш В.С.Я."
Не уверен, одобрит ли читатель это мое отступление, но я считаю его оправданным, и теперь могу опять вернуться к "Кругу" и его постоянным или случайным гостям.
Савельев, маленький, коренастый "берлинец", по своей инициативе начал вести краткие про-токолы наших собраний, которые оказались столь интересными, что их печатали в "Новом граде". Разумеется, мы остались недовольны работой Савельева, его стилем; в результате, милейший и честнейший, но чрезвычайно нервозный Савельев заявил:
– Пишите сами, я вам больше не секретарь.
Как и следовало ожидать, никто не взял на себя эту обязанность, и дальнейших внешних следов наших споров, по-видимому, не сохранилось.
Из присутствующих, однако, не все принимали деятельное участие в разговорах. Думаю, что Шаршун или Емельянов ни разу не раскрыли рта на собрании, и, однако, по-своему они тоже питали нашу беседу.
Штейгер уверял, что он мало говорит в "Круге", потому что все для него важное он высказы-вает в стихах... И это звучало напыщенной фальшью. Мы тоже самое нужное старались выразить в нашей основной работе. Но встречи в "Круге" служили пробой оружия, там проверяли последние, усовершенствованные модели мысли. Эти собрания несомненно заряжали и заражали творческой энергией; хотелось сразу, завтра же, сесть и доказать свою правоту.
Толстой в "Детстве и отрочестве" пишет именно по этому поводу... "В метафизических рассуждених, которые бывали одним из главных предметов наших разговоров, я любил ту минуту, когда мысли быстрее и быстрее следуют одна за другою и, становясь все более и более отвлечен-ными, доходят, наконец, до такой степени туманности, что не видишь возможности выразить их и, полагая сказать то, что думаешь, говоришь совсем другое. Я любил эту минуту, когда, возносясь все выше и выше в области мысли, вдруг постигаешь всю необъятность ее и сознаешь невозмож-ность идти далее".
Нечто подобное, мне кажется, часто происходило в "Круге". И только дурные, мертвые люди могли этого не понимать. Впрочем, парады нюрнбергских шизофреников становились все бойче и назойливее, окрашивая в бурый цвет и наши беседы. Вульгарная политика чаще и чаще отравляла наши души.
В результате этих бесконечных встреч мы действительно начали ощущать себя как некое интеллектуальное или духовное целое. Вокруг наших разговоров, самонадеянных и подчас трескучих, все же иногда носились искры оригинальной мысли, свидетельствующей о подлинной жажде не только понять жизнь, но и служить ей.
А рядом, на широких полках, теснились славные, знакомые фолианты точно рыцари с поднятыми забралами... Там, там были наши союзники, предтечи, братья. В сущности, "Круг" был последней эмигрантской попыткою оправдать вопреки всему русскую культуру, утвердить ее в сознании как европейскую, христианскую, родственную Западу. И на этом поприще одинаково подвизались наши прустианцы и почвенники, евразийцы и неославянофилы.
Вскоре Гитлер шагнул за Рейн; кто хотел и мог примазался к его обозу. Потом Сталин всту-пил в Европу. И опять, кто успел или пожелал побежал за ним, часто именно те, что уже продава-лись немцам. Мир опять распался на составные враждебные части...
Все мы с самого начала высказались против Мережковских как членов "Круга". И Фондамин-ский подчинился.
От Муссолини к Гитлеру – тут, в общем, особого сюрприза нет в паломничестве Дмитрия Сергеевича.
А через год Фондаминский вдруг выставил кандидатуру Злобина. Это нас изумило. Злобин политически не лучше Мережковских и не обладает ни их шармом, ни талантами... Зачем он нам?
– Вот именно, – объяснял Фондаминский. – Мережковский сила, с ним трудно и утомите-льно спорить. А Злобин, кто такой Злобин? Неужели вы боитесь Злобина? Пусть сидит здесь, а потом расскажет Мережковским, может, они научатся чему-нибудь.
И Злобин к самому концу, уже перед войной, появился на собраниях "Круга", сел рядом с Ивановым на диване.
Несмотря на весь демократизм Фондаминского, он умел настоять на своем против воли боль-шинства. Помню очередные выборы в правление "Круга" и мой наивный упрек: "Надо было все-таки им дать возможность высказаться..."
– В чем дело, Яновский, – прервал меня Фондаминский, – неужели вы не понимаете, что настоящие выборы произошли у меня на квартире в прошлую пятницу, днем. Вот тогда мы учли, кто кого представляет и кто будет полезен делу. А сегодня это пустая формальность. Если окажет-ся, что мы ошиблись, то мы завтра можем кооптировать нового члена или исключить старого, ненужного члена правления.
"Выборы произошли в прошлую пятницу у меня на квартире" – эту роковую фразу я услы-шал тогда впервые и только постепенно сообразил, какой грех за нею стоит: увы, все выборы в эмиграции производились таким путем.
С одной стороны, немцы и коммунисты, размахивая пистолетом, предлагают: "Кто против, подними руку"... А с другой стороны, мы – демократы: "Выборы произошли в пятницу у меня на квартире". Сколько зарубежных хороших дел рушилось от этого беспринципного, сволочного, большевистского (эпохи Иоанна Грозного) ловкого приема.
У нас принято перед выборами исключать ненадежных субъектов хотя бы за неуплату член-ского взноса. Или же наоборот, пополнять кворум десятком новых, милых сердцу, веселых ребят. Как объяснить эту подлую практику в среде уважаемых антимарксистов? Действительно ли тут дело только в Ленине и Нечаеве?
Нет ли более глубоких, интимных причин? Достаточно прочитать про выборы казачьего атамана или приходского совета, чтобы прийти в ужас.
Легко перенять на Западе пятихвостку, импортировать ее! Но тут что-то важное ускользает от русского реформатора... Без свободы не может быть выбора. Обман и подтасовывание при голосо-вании так же бессмысленны как в церковной службе – подпиливаешь сук, на котором сидишь.
После доклада и короткого перерыва начинались прения, в которых мы все отводили душу. Должно отметить, что та степень свободы, которая досталась нам в Париже тех лет, редко выпада-ла на долю какого-нибудь другого поколения русских людей: здесь объяснение многих удач того периода эмиграции.
Религия, сексуальность, политика, Петр Великий и Чернышевский, идеалы справа, слева и посередке – все можно было развинтить, разобрать, добираясь до последнего стержня реального. Разумеется, в прошлом были Ницше, нигилисты и сплошные переоценки ценностей, но они исходили от немцев и бездарно упирались в абстрактный мираж. А здесь решающую роль играла великая, благословенная, цветущая, средиземноморская, свободная внешне и внутренне, вечная Франция – старшая дочь католической церкви и Возрождения...
Наши смелые домыслы в "Круге" могли восхищать или шокировать англосаксов, вдохнов-лять немцев, но на "французиков из Бордо" они не действовали никак. Любопытно, что тип русского "первого ученика", попав во французскую школу, оказывался в большинстве случаев где-то на задних партах.
Даже православные священники, славившиеся на Руси своей отсталостью и безграмотностью, приобрели к середине тридцатых годов во Франции и культуру, и широту взглядов, и вразумитель-ный социальный опыт, ни в чем не уступая лучшим местным церковным властителям дум; появи-лись иереи, интересующиеся наукой, медициной, математикой, читающие наряду с блаженным Августином и Киркегора, Фрейда, Эйнштейна.
Надо ли удивляться, что и литература парижан зазвучала несколько по-иному, вызывая порицания, а порою и отвращение эпигонов всех мастей и режимов.
За вторым, "ночным" чаем опять ели сладкие булочки. То, что Фондаминский почитал за норму, он уже щедро выставлял на стол без ограничения и экономии.
Сочетание щедрости со скупостью меня поражало в наших меценатах. Я знал в эмиграции людей без сомнения патологически скупых, которые, однако, считали долгом покупать новые книги и приходить на вечера литераторов. Мне казалось, не лучше ли одним отказывать, а другим уже помогать основательнее... Но нет, они всем отпускали по установленному тарифу и заслужили парадоксальную кличку иудушек, плюшкиных, ростовщиков.
