Текст книги "Россия солдатская"

Автор книги: Василий Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Красноармейцы состояли из двух совершенно различных возрастных групп: старших, резервистов, и еще необученной молодежи. Безделие и тяжелые условия жизни особенно деморализовали молодежь. Во время дележа хлеба в отделениях с преобладанием подростков происходили драки из-за паек хлеба, а в обед – из-за супа. В этих случаях командир отделения Григория поправлял на голове неизменную пилотку, с осуждением глядел в сторону скандаливших и говорил:

– У меня в отделении не как у других: порядочек! Не даром меня Красная армия воспитала.

«Порядочек» в отделении Григория объяснялся полным отсутствием молодежи.

После дележа хлеба сержант бесследно исчезал до обеда. В обед, во мраке землянки, раздавался его бодрый голос:

– Выходи строиться, обедать пойдем!

Обедали в специальной землянке, оборудованной под столовую. Вместо нар, в этой землянке были устроены столики и некоторое подобие скамеек из жердей. Суп получали в бачках и делили за столами по тарелкам и кружкам. Многие подростки ломали и теряли ложки, а поэтому пили суп прямо из тарелок. Грязь в столовой-землянке была фантастическая. Кроме столовой, были столы на улице около кухни. Землянка-столовая не могла вместить всех даже по очереди и каждый день какая-нибудь рота обедала на морозе. Есть суп при температуре в 15-20 градусов ниже нуля было не очень приятно, а для не имевших ложек и опасно. Суп в жестяных тарелках моментально остывал и можно было обморозить язык о металлические края. О бане в распределительном батальоне никто и не мечтал; в баню попадали только маршевые роты перед отправкой на фронт.

Григорий сел на нарах и потянулся. Тело чесалось. Ротный оказался прав: Григорий не смог уберечься от вшей.

– Надо пойти умыться, – сказал Григорий математику.

Тот ничего не ответил, но завозился надевая, по– видимому, подложенные на ночь под голову валенки. Дверь тоскливо проскрипела. Свежий морозный воздух, смешанный с горьковатым дымом, ударил в лицо. День был неяркий: бело-серый. Григорий сбросил шубу, шапку и пиджак. Стало холодно, но холод бодрил. Шагнув на крышу, Григорий набрал полные горсти обледенелого снега. От трения между ладонями снег начал таять, с рук потекли грязные струйки. Вторую горсть Григорий растер о лицо. Щеки зажгло, а пальцы рук окоченели. Мохнатое полотенце негде было выстирать и вытираться им было неприятно.

– Сейчас бы в теплую ванну! – подмигнул Григорий математику.

Худое лицо учителя делалось с каждым днем чернее. Под глазами лиловели широкие круги.

– Ванну! – повторил он злобно, – умыться бы в теплой комнате в тазу и то хорошо бы было. Нарочно мерзавцы в животных превращают, чтобы мы меньше думали.

– А зачем нам думать? Лошадь думает, у нее голова большая, – отшутился Григорий обычной солдатской поговоркой.

Холодная сырость землянки сразу развеяла иллюзию свежей бодрости, вызванную умыванием. Григорий попробовал было пройти в середину землянки к железной печке, но с одной стороны печки была устроена специальная койка для сержанта, командира одного из отделений, а с трех других сторон она была облеплена подростками. Мальчишки сидели кучей, грязные, неумытые, искали вшей и ругались. Григорий постоял в стороне и вернулся в свой угол к двери.

– Как такие ребята драться будут? – сказал Григорий математику, – они больше всего похожи на беспризорников.

– А никто и не дерется! – ответил тот обычным раздраженным тоном. – Я вчера встретил нашего дорожного комвзвода. Он говорит, что такого хаоса, который увидел в канцелярии штаба полка, во всю свою жизнь не видывал. Коммунист ведь, а только руками разводит.

Григорий, как всегда, промолчал. Он твердо решил никого не вербовать и ничего не предпринимать, пока не окажется на оккупированной территории. Именно поэтому он и рвался на фронт, но, как это ни странно, попасть в строевую часть было совсем не так легко.

После дележа хлеба, быстро уничтожив пайку, Григорий забрался было на нары, но вдруг дверь в землянку широко раскрылась и в клубах пара показалась какая-то фигура в шинели.

– А ну, выходи на общее построение! – гаркнул громкий голос.

– Пошли, – обрадовался Григорий, – может быть, наконец, переведут в настоящую часть.

– А чорт с ней с настоящей частью! – проворчал математик, неохотно слезая с нар.

На улице вдоль бесконечной крыши землянки, растаптывая сугробы, вытягивался жиденький строй. Медленно, почесываясь и кашляя, вылезали красноармейцы, похожие на сонных мух. Судя по количеству выстроившихся, около половины осталось лежать на парах. Никто не обратил на это внимания. Перед проем ротный разговаривал с двумя офицерами, одетыми в тулупы, треухи и валенки с кожаной осоюзкой. Когда построение закончилось, все трое подошли к строю. Григорий заметил, что лица у офицеров обветренные и суровые, а глаза колючие, дикие.

– Кто из вас умеет ходить на лыжах? – громко спросил ротный.

Строй молчал.

– Так-таки никто и не умеет? – повторил ротный иронически.

Лыжники зимой должны быть специальной частью, может быть, для прорыва в тыл противника, – быстро сообразил Григорий и громко сказал:

– Я умею ходить на лыжах!

Один из офицеров в полушубке подошел ближе и посмотрел на Григория пристальным взглядом энкаведиста. Григорий сразу почувствовал врага. Офицер молча отвел глаза и пошел вдоль строя, отбирая из подростков тех, которые выглядели покрепче.

– Какого чорта навязывался? – прошипел над ухом Григория математик.

Григорий чувствовал себя не совсем хорошо. Либо вызываю подозрение, либо слишком стар с их точки зрения, – думал он с досадой. Возвращаться в барак было особенно противно, но упорство Григория от этой неудачи только окрепло и несмотря на здравый, совет математика – переждать в лагере зиму и распутицу – Григорий упорно выходил каждый раз, когда происходил набор в какую-нибудь часть. Через неделю его взяли в минометную роту.

– Тебе, конечно, виднее, – печально говорил математик, прощаясь с Григорием, – но я бы на твоем месте не торопился. Куда спешить? Может быть, война к весне кончится! Зачем защищать режим, обреченный на гибель.

Григорий ничего не ответил, но крепко пожал на прощание руку учителя.

С момента, когда Григорий переступил порог землянки минометного взвода, жизнь его снова пошла бешеным темпом. Позднее, стараясь восстановить последовательность событий этого периода, Григорий видел только яркие пятна и решительно не мог воссоздать «хронологию». Первое впечатление было радостное и обнадеживающее: землянка, освещенная дневным светом, посередине массивная коричневая печь, воздух кругом печи дрожит и колышется, от печи идут волны тепла. Григорий стоит близко от раскаленных кирпичей и каждым мускулом, каждым промерзшим суставом впитывает в тело живительное тепло. Печка обмазана потрескавшейся глиной, сбоку в нее вделана плита. На плите в большом жестяном ведре кипит вода. Григорий наливает кружку кипятку и пьет, захлебываясь и обжигаясь. Становится упоительно жарко и Григорий снимает шубу, пиджак и остается в одной рубахе. Так тепло, что можно остаться в одной рубахе! Кругом печи нары не из сырых, скользких жердей, а из толстых досок. Землянка небольшая, в ней всего пятьдесят человек. Григорий получает место на нарах совсем недалеко от печки. Вечером он раздевается донага и прокаливает швы рубахи у раскаленной докрасна трубы. Вши почти уничтожены. Ночь Григорий спит в одном белье, подложив верхнюю одежду, вместо матраца. Незабываемо мягко и удобно!

Народ в землянке спокойный, молодежи почти нет. Это все те, кто почему-либо не попал в первую мобилизацию. Много партийцев. Партийцы держат себя скромно. Они подавлены катастрофой. Рядом с Григорием справа человек в пальто с каракулевым воротником и большими беспокойными глазами. В глазах тоска и напряженность. Это коммунист из районного центра, захваченного уже немцами. С другой стороны – тракторист с МТС, тоже коммунист, но спокойный, похожий на крестьянина.

На другой день Григорий понимает, почему в главах районного партийца так много муки: это голод. У минометчиков кормят вкуснее, чем в распределительном батальоне, вкуснее, но не сытнее и голод поэтому чувствуется вдвое острее. Суп приносят тоже два раза в день. Едят в своей землянке. Делят суп по маленьким порциям – по небольшой кружке на человека. Кружка немножко больше стакана. Дважды в день по стакану, чуть больше пол-литра супа плюс столовая ложка сахара и по пайке хлеба. На второй день согревшийся и пришедший в себя Григорий уже не может думать ни о чем, кроме еды. В таких условиях дележ пищи приобретает особое значение. Григорий сразу сделался главным арбитром. Начинается с того, что его кружка очень подходит как мерка для дележа супа. Ведро ставят около печки на табурете, вокруг образовывается кольцо протянутых кружек и напряженных, не пропускающих ни одного движения Григория, глаз. Сначала разливается по полкружки навара и жижи, потом еще раз в каждую кружку накладывается гуща. Григорий делит четко, быстро, с математической точностью. Голодные, раздраженные люди не могут ни к чему придраться.

– Я тебя уважаю, – говорил после ужина партиец с беспокойными глазами, – делишь честно, – и прибавляет: никогда в жизни не думал, что еда имеет такое значение.

Глаза опускаются, партиец чувствует унизительность такой зависимости от желудка. Сам он не мог бы себя заставить разделить так честно, как разделил Григорий.

На другой день, когда вечером пошли за супом, партиец пошел с Григорием и хотел дорогой выпить полкружки супа. Григорий не дал ему этого сделать и тот, униженный и раздавленный, стал уважать Григория еще больше.

Несмотря на материализм, в нем еще крепко сидит крестьянская здоровая закваска! – подумал Григорий.

О военном обучении Григорий потом почти ничего не помнил. Несколько раз взвод выводили для маршировки, ходили между неподвижных сосен и резкий голос командовал:

– Раз – два, раз – два!

Кроме маршировки, зубрили устав строевой и гарнизонной службы, а также наставления к полковому, батальонному и ротному минометам. Лавок не было. Теоретические занятия происходили в землянке. Каждый сидел в своем углу на нарах и все дремали. Сознание работало нечетко: землянка плыла перед глазами, заслоняемая какими-то туманными кругами. Из– за тумана иногда выплывали фразы о стволе, прицеле и двуноге-лафете.

Через пять дней произошло сразу два события. Во взвод прибыло новое пополнение: три человека только что мобилизованных с освобожденной от немцев территории. Все они были из Солнечногорска. Запомнился Григорию только один: худой, черный, в добротной охотничьей куртке рыже-коричневого цвета. Он, видимо, еще не опомнился от мгновенной смены властей и боялся, что будет притянут к ответственности за то, что остался на территории, занятой врагом. Поэтому он сразу начал рассказывать о зверствах немцев, о том, как они сожгли его дачу при отступлении.

– Я отомщу за это, я отомщу! – почти кричал человек в желтой куртке, – только бы скорей попасть на фронт.

В этот момент дверь в землянку отворилась и вошло несколько офицеров.

– Есть желающие добровольно включиться в маршевую роту, отправляемую сегодня на фронт? – сказал один из офицеров, – нам не хватает двух минометчиков.

Водворилось угрюмое молчание. Человек в охотничьей куртке мгновенно исчез за печкой, остальные притихли, боясь обратить на себя внимание. Григорий, ошарашенный известием об отступлении немцев, остался стоять посреди землянки. Ему пришло в голову, что раз немцы отступают, значит попадать на передовую в разгар морозов нет никакого смысла.

– Вот это один из наших лучших минометчиков, – услышал Григорий сзади резкий голос взводного командира.

– Ну как?

Лицо одного из пришедших офицеров, злое и насмешливое, было совсем рядом. Григорий увидел близко посаженные глаза и ломанную линию перебитого чем-то носа.

Не стану же я прятаться за печку! – подумал Григорий с отвращением и машинально ответил:

– Если я подхожу, то отказываться не буду.

Сосед Григория слева, простоватый партиец из МТС, извлеченный из толпы взводным командиром, тоже дал согласие. Последнее, что видел Григорий в землянке, было лицо соседа справа. В голодных глазах боролись радость и стыд: он ведь изучал минометное дело больше месяца и был подготовлен значительно лучше Григория.

Следующим красочным пятном, врезавшимся в памяти Григория, было получение военной формы. Землянка, заваленная обмундированием, железная печка и раскрытая настежь дверь. Красноармейцев, отправляемых сегодня, впускают по двое. Надо раздеться донага, сдать все свои вещи и получить новую военную одежду. Григорий протестует: на нем совсем приличный костюм и он хочет его сохранить. Молодой сержант сначала спорит, но, увидев кожаный чемодан Григория, машет рукой и советует спрятать костюм под ватные брюки и шинель. Григорий отдает сержанту чемодан и быстро переодевается во всё новое. Шапка– ушанка, шинель, гимнастерка, ватные штаны, теплое белье, валенки и ботинки. Нет только телогреек. Почему их нет – неизвестно, но Григорию при наличии пиджака это не так страшно. Как выдержат другие на морозе без телогреек? – думает Григорий. Другие это главным образом подростки 1923-24 гг. рождения. Стоя в очереди, они дерутся, толкаются и плюют друг на друга. Кажется, что они совсем не представляют, что через несколько дней будут на фронте.

После получения формы – баня. В предбаннике стрижка под машинку. В холодной бане каждый получает по шайке чуть теплой воды и по микроскопическому кусочку мыла. Ребята продолжают баловаться, проливают воду, теряют мыло и одеваются, предварительно размазав грязь по худым бледным телам. Невероятно, чтобы такие смогли воевать! – думает Григорий.

Широкое растоптанное место между деревьями, подобие плаца. Густой неподвижный воздух, тяжелые ветви елей, дыхание выходит изо рта клубами пара. В полутьме таинственно блестят трубы военного оркестра, гремит бодрый марш. Через плац проходит взвод за взводом. Полковник с буденовскими усами заставляет сначала пройти по плацу в ногу, потом проползти метров пятьдесят по-пластунски. На этом кончается обучение строю и тактике. Затем каждый взвод проходит в пустую землянку, и красноармейцы но очереди подписывают текст присяги, потом идут три километра по пустому, притаившемуся в тумане, полю к составу красных двухосных теплушек. Ребята после оркестра и маршировки затихают и подтягиваются. К удивлению Григория, они вдруг делаются похожими на солдат.

Три дня в поезде проходят за варкой каши и супа из концентратов и в бездумном сне. После эшелона мелькает Тула. Немцы только что отступили от города и он притих пустой и темный. Сутки в казармах. Такое впечатление, как будто в них только что побывал противник. Все перевернуто, переломано, полы сняты на отопление, в библиотеке книги на полу и сверху устроена уборная, портреты вождей валяются порванные и изгаженные. Во дворе пустой гараж. На бетонном полу разбросаны гильзы, пулеметные ленты, немецкие винтовки. В углу, на стене и на полу, следы пуль и крови. Здесь кого-то расстреливали. Кого?

Жителей Тулы Григорий не видел совсем. Выгрузились ночью, пробыли сутки в казарме и ушли ночью же. На улицу никого не пустили, днем бродили по казармам и варили концентраты. Фронтовой паек казался роскошью по сравнению с гороховецким супом. На следующую ночь выступили по направлению к Калуге. Колонна тысячи в три человек, какие-то временно назначенные командиры батальонов, рот и взводов; никто их не знает в лицо и никто не слушается их приказаний. Григорий знает, что есть майор – командир эшелона, что завтра должны быть в районном центре 3., что номер эшелона 3156.

Местность за городом холмистая, много оврагов, косогоров. Вместо лесов тощие перелески. В деревнях дома кирпичные, несуразно длинные, безобразные. Колонна, как черная змея, растягивается по дороге. Ни звезд, ни луны, одна морозная мгла. Через каждый час привал на десять минут. Григорий чувствует, что мороз перевалил за двадцать градусов и боится садиться. Подростки валятся кучей в сугробы и не хотят вставать по команде. Постепенно все мешается: нет ни рот, ни взводов, ни командиров. Идет беспорядочная толпа, растянувшаяся по дороге на несколько километров. Григорий идет и ему кажется, что ни дороги, ни ночи конца не будет. Было уже пять привалов, стало быть, прошли больше двадцати километров. Валенки не разношены, в лагере все отвыкли от больших переходов. – О чем думает начальник эшелона? – соображает Григорий. Проходит еще час. Григорий чувствует, что ноги его плохо слушаются, кроме того пятка правого валенка невыносимо жмет. – Этак, пожалуй, не доходя до фронта, упадешь и замерзнешь, – начинает бояться Григорий.

Справа от дороги показывается деревня. Она всего полкилометра в сторону.

– Ребята, – говорит Григорий ковыляющим около него серым теням, – пошли ночевать в деревню. Завтра догоним, до 3., наверное, километров десять. Утром за два часа дойдем.

Около Григория собирается кучка красноармейцев. В этот момент прошедшие вперед резко сворачивают и прямо целиной идут к деревне. Григорий лезет по колено в снегу и видит, что по всему полю между деревней и дорогой копошатся черные точки. Зрелище напоминает атаку укрепленного пункта противника. Теперь Григорий не боится, что его обвинят в дезертирстве: больше половины колонны самовольно свернуло с дороги. Теперь надо суметь попасть в теплую избу. К деревне идет около двух тысяч, домов не больше тридцати, надо успеть занять место. Первый дом полон, у дверей толпа, слышен голос хозяйки:

– Родимые, и рада бы, да сами видите: полно у меня, полно, сени и те полны!

Григорий бежит дальше под гору к последним долам. Слава Богу! Там только что разбудили хозяев и Григорий поспевает за последним вошедшим бойцом.

Длинная полутемная изба без перегородок. С печки из-под тряпья на вошедших глядят испуганные! ребятишки. Старик хозяин в стоптанных валенках и! полушубке идет за сеном. Хозяйка поспешно отодвигает стол в самый угол и убирает лавки. Появляется сено – холодное, душистое. Им застилают весь пол; Григорию достается место у двери, рядом с лавкой, на которой стоят ведра. Пахнет сеном, сыростью и жестью. Мягко, и от большого количества людей изба быстро согревается. Григорий ложится на шинель и кладет вещевой мешок под голову. Хорошо!

В дверь стучат. Открывать бессмысленно: весь пол занят. Хозяин через окно кричит, чтобы шли дальше. Опять стучат. Хозяин молчит, стук прекращается. Григорий начинает забываться. Снова стучат. На этот раз тихо и нерешительно. Григорий слышит недовольный женский голос:

– Полно, полно у нас, проходи дальше.

Водворяется тишина. Из-за двери слышен очень тонкий детский голосок:

– Пусти, тетенька, замерзаю!

Дверь скрипит. Григорий открывает глаза и видит в облаке пара тщедушную фигурку, шапку, надвинутую на глаза, и очень тоненькую шею, беспомощно торчащую из чрезмерно широкого ворота шинели.

Как же это тебя такого призвали?? – растерянно говорит хозяйка и вдруг всхлипывает. Непреодолимая сила закрывает глаза Григория. – Как же тебя зовут? – спрашивает женский голос.

– Андрей Андреев, – отвечает солдатик.

– Полезай, Андрюша, на печку к ребятам, – говорит хозяйка.

Все сливается в сознании Григория и он засыпает. Иногда он слышит сквозь сон, как стучат в дверь, потом в окно, потом опять в дверь, но никого уже в избу не пускают.

Утром Григорий ест вместе с другими красноармейцами вареную картошку из громадного черного чугуна и расспрашивает хозяйку про немцев. Хозяйка охотно рассказывает. Красноармейцы слушают внимательно и жуют. Из их ртов идет пар не от мороза, а от горячей картошки. Андрей Андреев сидит против Григория. Лицо у него бледное, глаза голубые, нос тонкий, рот маленький. Ворот гимнастерки так же широк, как ворот шинели.

– Какие немцы? – ласково-иронически начинает хозяйка, – таких вот ребятишек, как Андрюша, у них в армии нет, войско рослое: молодец к молодцу. Все больше на автомобилях да на мотоциклах ездят.

– А обижали вас? – спрашивает Григорий.

– Обижать не обижали, – отвечает хозяйка и глядит строго на Григория, – Гусей поели…

– К печке никого из нас не подпускали, – подходит к столу хозяин. – Жрали с утра до вечера! Ощипят сразу несколько кур и в котел, а потом разденутся донага и вшей бьют прямо при бабах – срамотища!

– А кого-нибудь расстреляли? – спрашивает Андрюша и глаза у него от страха круглеют.

– Расстреливать никого не расстреливали, – хозяин делает безразличное лицо. – Председателя колхоза старостой назначили, так его, когда наши вернулись, один командир из нагана застрелил.

Водворяется неловкое молчание. Все жуют картошку, обжигая язык и губы.

В 3. Григорий получил паек и узнал, что следующим пунктом сбора назначен Н. Никто не сделал ему никакого замечания и дальше он пошел с маленькой группой красноармейцев, не дожидаясь темноты с расчетом переночевать где-нибудь, не доходя Н. Снова повеяло свободой, снова Григорий мог проявить инициативу. Причиной такого либерализма было то, что на первом переходе замерзло около сотни красноармейцев, главным образом молодежи. Сорок трупов нашли на дороге, остальных в сараях и стогах сена. Начальник эшелона испугался, поехал собирать покойников, а в его отсутствие колонна пошла самотеком. Солдаты двигались без всякого руководства от пункта к пункту, собираясь для получения пайка. Крестьяне принимали радушно, особенно старались пожилые крестьянки-матери. Они варили концентраты, давали картошку, поили молоком. О немцах все жители отзывались скорее сочувственно. Отступившие никого не расстреляли, не было слышно о насилиях. Все говорили о хорошем состоянии немецкой армии, о большом росте солдат, красивой форме, строгой дисциплине и обилии техники. Немцы отбирали только белые скатерти и простыни для маскировочных халатов, резали гусей и мылись, не стесняясь присутствия женщин. По какому принципу назначали они старост и полицейских, Григорий, несмотря на все расспросы, установить не мог. Видимо, коменданты руководствовались при этом только собственной фантазией. О голоде в лагерях военнопленных Григорий не слышал ничего, под Тулой их просто не было.

Шесть дней шел Григорий от Тулы до Калуги. Под Калугой почувствовалась близость фронта. Стали попадаться разбитые танки, обломки повозок, ящики со снарядами и неубранные трупы. Вечерело, когда Григорий подходил к городу. На снегу догорали красные отблески ушедшего за кружевной, хрустальный лес солнца. Пахло гарью. На широкой разъезженной дороге попадались воронки от снарядов и опаленные вмятины минных разрывов. В нескольких шагах от дороги Григорий увидел труп в зеленоватой шинели. Немец лежал, сложив руки по швам, ветер трепал темные волосы, глаза были закрыты, длинные ресницы побелели. Труп лежал спокойный и неподвижный. Григорий с мучительным любопытством вгляделся в правильное красивое лицо. Крестьяне правы: войско наверное хорошее, но что они думают у нас делать? Неужели надеются просто-напросто завоевать? Не может этого быть!

Труп лежал гордый, одинокий и безответный. – Одной гордостью и отвагой Россию не возьмешь, – подумал Григорий и пошел к притаившемуся в розовой мгле городу. Бои, по слухам, шли в нескольких километрах за Калугой.