Текст книги "Целуются зори"
Автор книги: Василий Белов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
Все трое пошли в магазин. Город все так же шумел под июньским зноем. Асфальт отмякал и был весь истыкан дамскими каблуками. Приезжие дивились на высоченные женские прически: тогда еще были в моде узлы, набитые вместо волос капроновыми чулками. Лешка вздыхал и оглядывался при виде модниц, щеголяющих в мини-юбках… Причмокивал. Присвистывал.
– Хм, Егорович, вот это да!
– Оне чево, и зимой так ходят? – спросил Егорович.
– Ну! Ты не гляди, что она тонконогая. Ей никакой мороз нипочем.
– Может, мазь есть такая? От морозу.
– Мазь тут всякая есть. Любая.
– Больно уж это… заголились-то, – смущался Егорович. – Смелые.
– Ежели бы одна, дак не осмелилась бы… А много их, вот и смелые.
Лешка читал вывески, ища музыкальный магазин. Внимание его привлекла небольшая вывеска у одного из подъездов: «Дантист А. Б. Фокельман, прием с 10 до 16».
– Дантист. Что это значит?
– Дантист? – Егорович тоже поглядел на вывеску. – Вроде защитник. Защитник, которые в суде выступают, я один раз на суде был, дак выступал особый защитник, из области.
(В том, что Егорович перепутал два иностранных слова, адвокат и дантист, ничего не было странного. В этих словах есть определенное созвучие, они чем-то и еще похожи друг на друга. Я и сам до сих пор путаю такие, например, слова, как флора и фауна. Что же спрашивать с Егоровича?)
Магазин оказался совсем рядом с «защитником». Все трое зашли, и Лешка опять даже присвистнул – так велик был выбор баянов и всяких гармоней.
– Девушка, а девушка?
Продавщица отсутствующими глазами глядела куда-то поверх голов.
– Тут же написано. Русским языком, – сказала она, когда Лешка спросил цену. Он облюбовал одну гармонь тульского производства.
– Поглядеть можно?
Девица нехотя подала ему гармонь. Лешка надел ремень, приладился… И вдруг в магазине раздался мощный звук игры «под драку». Лешка заиграл старательно и сильно. Игра была красивой, но довольно буйной, Лешкины пальцы стремительно прошлись от самого низа до самого верха. Гармонь словно только и ждала такого хозяина Можно себе представить, что тогда началось в магазине!
– Гражданин! Гражданин!..
Но Лешка не слышал никого на свете.
– Гражданин, вы что, сумасшедший?
– Давай, давай, – послышалась чья-то ободряющая реплика.
– Как не стыдно! – возмутилась одна из дам и притворно зажала уши.
– Гражданин, где вы находитесь?
– Ну парень!
– Давай, давай, хорошо!
– Беру, – коротко заключил Лешка, но в магазине поднялся такой шум, что Лешкины спутники перепугались и уже тащили его на выход.
– Заведующий?
– Куда смотрит заведывающий?
– Безобразие!
– Что безобразие? – защищался кто-то.
– Ему что, разве нельзя попробовать? Подумаешь, принцесса на горошине.
– Хулиган какой!
– Кто хулиган, я, что ли, хулиган?
– Вы, конечно, вы!
– Ну, знаете…
– Чего с ним разговаривать, он же пьян!
– Сама ты пьяная, дура шпаклеванная.
– Что? Что ты сказал?
Виновника шума уже позабыли, но спор разгорался. Публика разделилась на два антагонистических лагеря… Путешественники, стремясь от греха подальше, быстро выпростались на улицу, завернули за угол и отдышались в каком-то скверике.
Поперек скверика было натянуто большое полотнище с надписью: «Горячий привет участникам слета передовиков с/х-ва!»
– Добра гармонья-то, – сказал Николай Иванович.
– Добра, – сказал и Егорович, а Лешка заключил разговор:
– Ладно, завтра куплю. Надо бы это… пообедать. У меня уж кишка кишке бьет по башке. Так и загнуться недолго.
– Да где обедать-то?
– Как где? Мы в ресторан уговаривались.
Николай Иванович озабоченно молчал. Егорович почесал затылок:
– А что, Николай Иванович? Хоть поглядим.
– Ну! – Лешка решительно встал со скамейки.
Они без труда нашли ресторан, но в вестибюле швейцар, не допив свой чай, загородил дорогу:
– Нельзя???
– Нельзя. В таком виде нельзя.
– Мы пообедать.
– Сказал, нельзя. Вот ему можно, вам нельзя. – Швейцар отделил одного Николая Ивановича, который был в галстуке. – Надо чтоб галстучек, чтоб рубашечка… Нельзя, граждане.
– Ну ладно, папаша. Мы, это… потихоньку! – подмигнул Лешка.
Швейцар понял этот жест на свой лад. Он молча принял Лешкину шляпу, сержантскую фуражку Егоровича и кепку бригадира. Поднялись наверх по ковровой лестнице, мимо зеркальной стены.
Даже бывалый Лешка слегка опешил при виде громадного зала. Сидели парочки, дымя сигаретами. Кое-где гудели от первоначального возбуждения голоса посетителей.
– К вам можно? – бодро спросил Лешка, остановившись у крайнего столика. Двое неопределенного возраста посетителей многозначительно переглянулись.
– Па-жалуста! Сколько угодно! Один даже сходил за пятым стулом:
– Шубин! Меню папаше! Быстренько!
На столе стояло три бутылки пива и какая-то закуска. Двое продолжали разговор:
– …Я ему говорю, ты салака против меня, так? Ты, говорю, Стаса еще не знаешь. Я, говорю, я тебе, Стас, я не какой-нибудь фраер, так?
Стас бил себя в грудь кулаком, Шубин слушал. Тем временем Лешка с видом знатока читал меню:
– Осетрина заливная – ноль пятьдесят три, солянка сборная – ноль девяносто, шаш… Шашлык из свинины, хм… ром… ромштекс! Ромштекс будем?
Егорович был ошеломлен окружающим блеском.
– Цыплята таба… – читал Лешка. – Табака… два двадцать восемь, ничего себе! Надо бы попробовать.
– Нет, мне дак лучше без табаку, – очнулся Егорович. – Суп-то есть?
Супу никакого не оказалось, и все сошлись на окрошке.
– Ну а как насчет этого… горючего? – спросил Лешка.
– Не надо! – сказал Николай Иванович. – С ночлегом еще дело не сделано.
– Ладно уж. По сто можно.
В это время Стас обернулся к Егоровичу:
– Ну что, дед, как она, жизнь? Ничего?
– Да ведь что… Добро, ладно…
Девушка! На минуточку, подозвал Стас официантку – Портвейн и счет сразу. Лешка тоже быстро сориентировался.
– Девушка! Значит, так… коньяк пять звездочек есть?
– Коньяку нет, есть перцовая.
– Тогда перцовой.
– Сколько^ Кушать что будем? – Она так же, как продавщица, глядела куда-то поверх голов.
– Значит, так. Перцовой триста.
– Перцовой нет, есть коньяк пять звездочек.
– Коньяк триста…
– Брали бы сразу бутылку!
– Давай бутылку. Окрошки три, ромштекс – три, чаю три, хлеба шестьсот.
Официантка ушла и тотчас принесла соседям бутылку портвейна, забрав у них трешник.
– Шубин? А ну живенько! – распорядился Стас и налил себе и Шубину пива. Шубин разлил портвейн Лешке, Егоровичу и Николаю Ивановичу.
– Не надо, нет. Вы что? – удивился Николай Иванович.
Но Стас был неумолим:
– Тс! Мальчики! Все в ажуре! Ну? Я что? Я от всей честной души. Нет, прашу! Не будем фраерами, прашу! Пахан? Взяли, поехали!
Он угощал так энергично, так упрямо, что делать было нечего: боясь обидеть человека, спутники чокнулись и выпили, заглушая в себе какие-то предостерегающие голоса. А когда выпили, то и самим пришлось угощать соседей. Стас быстро разлил заказанную Лешкой бутылку.
Зал был теперь набит битком. Путешественники слегка отмякли, говорили уже по-другому. Стас хлопал Егоровича по плечу:
– Пахан? Держи! Ты вот старый уже, так? А я с тридцать пятого, так? В Салехарде был, да? А в Норильске? А я был, гад буду!
– Добро, ладно… – Ни в Салехарде, ни в Норильске Егорович не бывал. – У меня тоже это… Зять, значит…
Вдруг невдалеке оглушительно грянул оркестр, и могучий бас обрушился с эстрады: «Вьюга смешала землю с небом». Лешка, не замечая предупреждающих взглядов бригадира, в бесшабашном отчаянии заказал еще. Стас галантно пригласил к столу какую-то веселую девицу. Вскоре они пошли выделывать твист. Лешка важно курил и не обращал внимания на Николая Ивановича, который сердился и предлагал уйти. Стас с девицей опять сел за стол и разлил остальной коньяк. Какой-то парень подошел к ним:
– А ну выйдем на пару слов!
– Что? Салага! А? Что он хочет?
Парень отошел к своему столику. Но когда коньяк был допит и Стас повел Лешку в туалет, в коридор вышел и этот парень. Вскоре оттуда послышался крик, визг и звон разбитого стекла. Оркестр смолк, появилась милиция. Лешка, как он рассказывал после, бросился разнимать дерущихся. Патруль милиции выволок из коридора на улицу всех, прихватив, видимо, и Лешку. Егорович с Николаем Ивановичем остались за столиком одни. Подошла официантка:
– С вас тридцать три восемьдесят.
Николай Иванович поглядел на Егоровича. Егорович – на Николая Ивановича.
– Это… у меня десятка, зять Станислав…
– И у меня только тридцать рублей.
Но делать было нечего, Николай Иванович достал бумажник. Они рассчитались и вышли из шумного, прокуренного ресторана.
Был уже вечер. Улица полнилась шипением подошв о затвердевший асфальт, гуляющие нарядные люди шли и шли. В парке играла музыка, там изредка, высоко вверху, вспыхивали ракеты.
– Сдачу-то всю дала? – спросил Егорович, когда немного опомнились.
– Вроде всю.
– Говорил ведь, не надо ходить.
– Говорил! Ничего ты не говорил! – обозлился Николай Иванович.
– Хоть нас-то отпустили. Могли бы и нас…
Что было делать? Какой-то парень указал им гостиницу, они вошли в вестибюль.
– Вам что? – спросила миловидная уборщица.
– Это… ночевать надо, – сказал Николай Иванович. Уборщица послала их к застекленной конторке.
– Гражданочка, нам, значит… Вот! – Николай Иванович достал из кармана командировочное удостоверение. Егорович поддержал его:
– Зять Станислав тут, а у меня адресу нету.
– Мест у нас нет и не предвидится, – сказала администраторша.
– Не предвидится?
– Нет, нет, товарищи, все места забронированы.
– Так нам куда теперь?
– Обратитесь в Дом колхозника. Советская, пятьдесят три, остановка автобуса за углом. Можно и пешком, тут недалеко.
Они вышли из гостиницы слегка ободренные, пешком разыскали нужное место. Дом колхозника размещался в двухэтажном деревянном доме. Какие-то непонятные строения громоздились вокруг. Людей здесь было меньше.
– Ну, Николай Иванович, ты будешь спрашивать, ты попредставительней.
– Должны поместить.
– Скажи, что бригадиром работаешь, член правления.
– Мест нет, товарищи! – предупредила их женщина за деревянной перегородкой, как только они вошли.
– Это… как же?
– Вот так, нет и не будет!
– Дак ведь это… хозяюшка, на произволе судьбы, можно сказать… – Егорович даже снял фуражку.
– Нет, товарищи, русским языком сказано.
– Да ведь… Может, в коридор куда? Мы бы до утра только, зять Станислав…
– Нет, граждане, нет! Вон в шестом общем было пять коек, на соревнование из Костромы приехала группа. В десятом шестые сутки ансамбль лилипутов. В четвертом… Анна Ивановна, артисты с Кавказу не выписались?
– Тута! – послышалось откуда-то из-под лестницы. – Это которые с большой балалайкой? Тута!
– Нет, товарищи, ничем не могу помочь.
– Добро, ладно, хорошо.
* * *
Эту историю я записывал ровно трое суток, как раз столько, сколько ездили мужики. Но если после поездки они сразу же успокоились и начали жить нормально, то у меня с моим сценарием пошла совсем дурацкая жизнь.
С кем бы я ни говорил, все хвалили сценарий. Самое интересное было то, что хвалили-то меня, – вот, мол, как закрутил. Что закрутил? Я ничего не закручивал! Я просто записал историю этой поездки. Никто мне не верил. Все убеждали меня в том, что я очень ловко построил сюжет. Чушь какая-то! И что значит сюжет? Если говорить о нем как о случайности, то в жизни этих случайностей более чем достаточно. Конечно, Егорович случайно надел в каюте не свой картуз. Но комендантский патруль задержал сержанта совсем не случайно. А случайно ли оказался Стас в ресторане? Я познакомился с ним позже и знаю, кто такой Стас. Словом, все приняли мой сценарий за чистую, но весьма удачную выдумку.
Сценарий обошел на студии множество кабинетов, пока не застрял в чьем-то столе. Он лежал в этом столе ровно год.
Однако я был оптимистом и не терял надежд.
И вдруг удача!
Мне позвонили в Вологду, чтобы я приехал в Москву, специально по этому делу…
В проходной стоял вооруженный вахтер. Я позвонил, мне заказали пропуск. Громадная территория студии, корпуса, павильоны для съемок внушали почтение. Я глазел по сторонам, не скрывая любопытства и радости. Редакторша встретила меня очень радушно и после длинного разговора обратилась ко мне с просьбой написать сценарий… об альпинистах. Я забрал у нее рукопись и в тот же день послал на другую студию. Там опять похвалили сценарий и… замолчали.
В чем дело? Я недоумевал, ходил по редакциям. Сценарий просили всюду: на студиях, в театрах, на телевидении. Я давал рукопись всем, все хвалили ее, а я терпеливо ждал. Но киностудии молчали, будто набрав в рот воды.
Город затихал, одно за другим гасли зеленые и розовые окна в больших стандартных домах. Заря догорала за теми домами. Было светло. Пилигримы вышли из Дома колхозника…
– Ежели на вокзал-то?.. – заикнулся Егорович. – Только теперече и дороги-то не найти.
– Да и автобусы перестали ходить, – подтвердил Николай Иванович.
– Вот ведь… А что, Николай Иванович, везде свои люди-то. Ежели у кого ночевать попроситься? Ведь, к примеру, окажись кто у нас в деревне, разве бы не пустили мы ночевать? У меня вон этот… студент четыре ночи ночевал, который иконы-то искал. Опять же люди мы не какие-нибудь, в бане мылись недавно… не воры никакие.
– Да ведь, ежели что, можно и заплатить рубль-другой, – сказал Николай Иванович.
– Давай-ко вот в этот дом зайдем.
В подъезде стояла парочка. Парень был в берете и стриженый– видимо, призывник. Он попросил прикурить. Егорович вздул спичку и поднес парню. Но прикурить нужно было не ему. Девушка прикурила и жадно затянулась, спичка обожгла пальцы Егоровича.
– Теперь ежели, молодец хороший, попросить кого, дак пустят нас? – спросил у парня Егорович. – Переночевать до утра.
Парень молчал, соображая.
– Во! Звоните в тридцатую! – сказал он и показал на двери.
Девушка фыркнула. Николай Иванович и Егорович поднялись к двери и позвонили в тридцатую. Позвонили еще. За дверью вдруг ясно раздался женский крик и ругань:
– Я тебе сказала, домой можешь не ходить! Паскуда несчастная! Хоть до утра мерзни со своим хахалем!
Девушка внизу снова фыркнула. Ночлежники недоуменно переглянулись.
– Ежели вон в ту, – сказал Егорович. И они поднялись еще на один пролет. Позвонили. Им открыл заспанный человек в трусах:
– Что?
Дверь захлопнулась. В третьей квартире на звонок вышел пьяненький, в подтяжках дядечка. Он внимательно выслушал гостей.
– Так. Из какого района-то?
– Подозерский район, колхоз «Передовой». До утра только.
– Ну, ну! Подозерский? – Дядечка почесал под мышкой.
– Подозерский.
– Бывал в Подозерском. В командировках.
– Значит, это, адрес не знаем, местов нету, – объяснил Егорович.
– Вам ночевать? Так, так.
– До утра только.
– Какой, говоришь, район-то?
– Район Подозерский.
– Не могу, товарищи, помочь ни в чем. Идите в гостиницу. Какой колхоз-то?
– «Передовой».
– Нет, не могу. До свиданья, товарищи. Дядька ушел.
Бесцеремонный Егорович позвонил еще и в четвертый раз. Дверь открыла толстая женщина в мохнатом халате и с бигуди. Она недовольно и вопросительно поглядела на пришельцев.
– Гражданочка, – начал Егорович. – Мы это… Можно сказать, на произволе судьбы… Ночевать не пустите? До утра только.
– Совсем обнаглели! – Женщина быстро захлопнула дверь.
– Добро, ладно, хорошо.
Они вышли на улицу, мимо целующейся в подъезде парочки, которую тоже не пускали в квартиру. Встали на безлюдной улице, не зная, куда идти и что делать. Егорович сказал:
– Как говорил, не надо Настасью с собой брать. Вся беда от нее, я эту бабью нацию знаю.
Но что делала в этот момент Настасья? Если б Егорович знал об этом, может быть, он и не говорил бы так о «бабьей нации». Настасья только что отпила чай с вареньем. Сидела в уютной горнице Акимовны, развязав платок. Угощала хозяйку деревенскими гостинцами. Акимовна жила в своем доме на окраине города.
– Уж больно я люблю вкусненькое, – говорила Акимовна, наливая Настасье еще, но та отказалась.
Кукушка на часах прокуковала одиннадцать раз. Настасья спросила:
– Да постоялица-то у тебя, Акимовна, чья, не здешняя?
– Здешняя, матушка, здешняя. Вот опять дома до полуночи нет. – И Акимовна пошептала что-то на ухо Настасье.
– Ой, ой, милая, ой! – Настасья, сочувствуя, покачала головой.
Они пошептались еще, позевали и не торопясь начали укладываться спать. Часы мирно тикали на оклеенной обоями стене около старинной изразцовой печи. Я уверен, что если б Настасья знала, что я напишу об этом «в книгу», она ни за что бы не рассказала мне, как ночевала у Акимовны. И я, может быть, ничего бы не узнал о той постоялице. Но Настасья тогда еще не знала, что я записался в писатели, не знали об этом и три мушкетера, как называл Лешка себя и двух остальных.
Утренняя заря уже народилась где-то за спящими домами, когда вечерняя еле успела угаснуть. Это была первая мушкетерская ночь.
Егорович и Николай Иванович устроились ночевать за какими-то воротами, у поленницы. Они лежали, подложив под себя фанеру и дощечки. С тротуара их было совсем не видно.
Большая группа выпускников десятого класса прошла по тротуару с песней и с гитарами. Егорович не мог заснуть, а когда задремал, то вздрогнул. Рядом, за поленницей, раздался кошачий крик. Два кота стремительно вылетели во двор. Егорович плюнул и лег снова.
– Добро, ладно, хорошо, – сказал он. – Олешку-то… Нам бы Олешку-то выручить. Зять Станислав… Николай Иванович, как думаешь? Ежели нам к защитнику… Чтобы Олешку-то отпустили.
Но Николай Иванович ничего не ответил – он лежал на собственном кулаке и, видимо, спал.
Лешка же очнулся под утро в вытрезвителе, он лежал под простыней совершенно голый. Рядом, сидя на полу, спал Стас.
– Что, проспался, голубчик? А ну живо поднимайтесь! – Тетка в халате бросила Лешке стянутую ремнем одежду.
– Давай, давай! – кричала тетка. – Хватит, нагостились. Ну? Поднимайся, кому говорю!
Стас поморщился и продолжал спать.
Тетка вышла, звеня ключами. Лешка выпростал из-под простыни голую ногу и замер: на ляжке крупно, химическими чернилами было написано «41-й». Лешка послюнявил, потер – не отставало. Оделся.
– А тебе что, особый подъем сыграть? – Тетка дернула Стаса за ухо. – А ну поднимайся!
– Ладно, ты! – Стас зевнул. – Не ори, у меня слабые нервы. Пардон, мамочка, сейчас встаю. Гроши остались?
– Вот возьмите свои гроши. – Тетка в халате выложила на стол деньги, папиросы и ключи Стаса, – Да не твои, не твои, отдай деньги парню! – Да?
– Да. За ночлег сейчас будете платить?
Стас почесал подбородок, сделал страдальческую гримасу:
– Как, друг, подарим им два червонца? Гостиница «Люкс».
Он вытащил из Лешкиной руки двадцать рублей и бросил на стол, ему выписали квитанции.
– Иди, да больше не попадайся, – сказала тетка Лешке. – Да держись подальше от этого друга.
– Пошли, друг. Адью, мамочка!
На улице они отошли с квартал и остановились около тех самых ворот, за которыми ночевали Лешкины земляки.
– Не вешай нос, друг. Пойдем, да?
– Куда?
– На пристань, промочим горло. Скоро «Чернышевский» придет, там пиво всегда. Тебя как зовут?
– Лешка.
– Да? Лешка, да? Хорошо, Лешка, так? – И Стас надел на Лешку свой берет, поскольку шляпы не было. Лешка пошел следом.
Николай Иванович и Егорович, оба вместе, не просыпаясь, перевернулись на другой бок. Они спали ничком: под утро стало холодно. Громкие возгласы Стаса врывались в зыбкий отрадный сон Николая Ивановича. Он слышал во сне звуки ночной деревни. Стояли у речки тихие бани, березы, и дергач крякал за омутом. Красный ребячий костер горел за легким речным туманом. Желтели в лугах купальницы. Зеленели тихие палисады с выстиранным бельем на изгородях. Стояли спокойные, до последнего сучка знакомые срубы домов.
А там, дальше, за родным окоемом, целовались румяные зори. Кричал и кричал в лугах дергач, драл нога о ногу.
Но это был не дергач. Это шаркала об асфальт метла дворничихи. Пыль и окурки летели в сторону под ворота, и Николай Иванович громко чихнул. Дворничиха насторожилась, но тут же подумала, что ей послышалось, и продолжала работу. Егорович чихнул еще громче. Дворничиха начала подкрадываться к воротам, держа на изготовку черенок метлы. Увидев людей, она вытащила свисток и отчаянно начала дуть. Но свисток, видимо, засорился – чуть присвистнув, он заткнулся и только шипел. Егорович вскочил вслед за бригадиром, дворничиха отпрянула от ворот:
– Не подходи! Не подходи!
– Доброго здоровьица! – Егорович смущенно одернул рубаху. Отряхнулся, надел на голову фуражку. Николай Иванович также надел кепку.
– Не подходи! Вы тут чего делаете? – Дворничиха тщетно пыталась прочистить свисток.
– Да мы…
– Вижу, что вы, а почему за воротами?
– Ну, к примеру, это. Зять Станислав, значит… – Егорович замялся, но его осенило: —Уборная-то где? Уборную ищем.
– Так бы сразу и говорили, – успокоилась дворничиха. – Вон туда идите. После высокого дома налево, после – направо. Тут пожарная будет, так вы все прямо да прямо.
– «Все прямо да прямо», – передразнил Егорович. – Ишь, тоже на должности. Ну, Николай Иванович, теперь-то куда?
Выпускники десятого класса шли веселым гуртом обратно, посреди улицы. Они пели под гитару о том, как кто-то все едет за туманом и за таежным запахом.
– Дедушка, ловите! – крикнула бойкая девчушка в белом платье. Она бросила в Егоровича букетом увядших х утру цветов. Егорович машинально поднял букет. И вдруг букеты полетели, посыпались на путешественников. Молодежь, смеясь и бренча гитарой, исчезла, а мужики стояли в ворохе роскошных когда-то цветов.
– Ишь ты! – ворчал Егорович. – Какая нам почесть-то вышла!
– Пойдем, а то убирать заставят, – сказал Николай Иванович.
Так кончилась для них вторая ночь путешествия.
Настасья, попив у Акимовны чаю, не спеша собиралась идти к заутрене. В то же время Лешка и Стас опять были на взводе. Начав с пива, они добрались до красного, которым с утра торговали на пристани. Стас бил Лешку по плечам:
– Мы сейчас ко мне поедем, так? Жены дома нет, так?
– Мне бы это… мужиков поискать…
– Тот пахан, да? Пусть едет обратно к бабке, так?
– К зятю приехал…
– Пусть едет к своему дурацкому зятю! – Багаж вместе сдавали…
– Багаж, да? Где багаж? Мы багаж с собой забираем, так? Беоемi Шубина и едем ко мне, так? Все! Понял, да? Шубин, а ну сюда!
Вчерашний Шубин, шофер, был почему-то опять поблизости. И с машиной. Он мигом подрулил к камере хранения.
– Девушка, выдайте моему другу вещи! Что? Без квитанции, да? Бочка, да? Грибы, да? Шубин, грузи бочку!
Не успел Лешка взгромоздиться в кузов, как машина поехала. Город казался из кузова намного безопаснее. Остановились у пятиэтажного блочного дома, где был прописан Стас.
– Грибы, да? – шумел Стас. – Где грибы? Давай сюда грибы. Что? В гробу мы видели эти грибы, так! Ставь их сюда, сами идем ко мне. Так?..
Кадушка еле прошла в двери, ее надо было нести вдвоем.
– Ставим грибы здесь, сами идем ко мне, что? Леха, тс! Шубин берет твои гроши, так? Идет в кооператив, так?
Кадушку они оставили внизу, сами поднялись на пятый этаж.
– Леха, тс-с! Сейчас узнаем обстановку, так? Стас поглядел в скважину.
– Тс-с, дома! Леха, идем! Жена дома, рвем когти, так? Тс-с, тихо! Уходим, едем к Шубину! Берем Шубина, едем к Шубину, так?
Стриженый призывник в кепке стоял внизу около рыжиков. Стас, увидев его, вдруг передумал ехать к Шубину– его осенила другая идея:
– Стоим, да? Ждем, да? Привет, друг, привет! Раньше по ночам ходил, теперь по утрам, да? Ничего, парень, ничего!
Девушка, которую ждал призывник, вышла из тридцатой квартиры. Стас и с ней был так же запросто:
– Нинон? Привет!
– Привет!
Она попросила у него сигарету.
– Ждем, да? Гуляем, да? Хорошо, милочка, хорошо!
– Его в армию берут, – сказала девушка.
– Служить, да? В отправку, да? Все! Шубин? Провожаем!
Подъезд вмиг опустел. Мальчишка лет шести, пыхтя, вскарабкался зачем-то на кадушку. Перевалился, полез снова. Потом стал набирать спринцевальной резиновой грушей рассол и брызгать в играющих девчушек.
Самое неприятное было то, что Лешку забрали в милицию. Лешку надо было выручать, и Николай Иванович предлагал Егоровичу идти в милицию.
– Да ведь это… – Егорович горячился: – Ведь им только покажись, оне и нас к рукам приберут. Нет, Николай Иванович, нам туда нельзя показываться! Оне и нас-то, наверно, давно ищут. Кабы зять Станислав… Нет, надо к защитнику. Защитнику скажем: так и так, мы невиноватые, дело такое вышло. Объясним ему, кто драку завел. Скажем, что мы ни при чем. Защитника надо искать, защитника! Ты помнишь, где вывеску-то вчерась читали?
– Вроде тут, близко.
Они пошли, глядели на ворота и вывески.
– Дан… дантист, – прочитал Николай Иванович. – Вот, эти ворота.
– Он и есть, – подтвердил Егорович. – Защитник. Оне в суде супротив прокурора выступают.
– Ведь за это дело денег, поди, сдерут… Денег-то у нас мало осталось.
– Советы и разъяснения должны бесплатно давать, я в газете читал. Скажем: так и так, помогите Олешку найти, мы не виноваты. Ни в чем.
– Иди, Егорович, ты.
– Нет, Николай Иванович, тебе сподручнее… Бригадир, член правления.
– Ты старик, может, тебя-то больше послушают… Егорович почесал затылок:
– Ну, это… Ты не ходи никуда с этого места. Жди. Набравшись смелости, он одернул рубаху и открыл дверь.
Дантист был человек весьма общительный. Он любезно встретил Егоровича в прихожей и пригласил в чистый, со множеством каких-то непонятных приборов кабинет.
– Прашу садиться, любезный, прашу садиться! Из деревни, по всей вероятности? Очень харашо! Ну как нынче виды на урожай?
– Да виды… оно еще какие особо виды! – Егорович начал осваиваться. – Только недавно картошку посадили.
– Очень харашо, очень харашо! Уважаю простых людей, уважаю. Чем могу быть полезным? Я вас слушаю.
– Так ведь… Это… товарищ защитник, я к вам насчет помощи.
– Благодарю вас, любезный, за комплимент в мой адрес, благодарю. Действительно, хороший дантист всегда – защитник. Да, да, вы харашо сказали! Дорогой мой, еще в Древней Греции… Сюда, пожалуйста. Так, аткройте ваш ротик, так. Еще в Древней Греции…
– Мы, значит, это, проголодались… А какой тут обед, ежели…
– Понимаю вас, дорогой мой, зубы нужны человеку, и не только в молодости.
– Да еще какие и зубы-то! Оне, значит, не разговаривают. Схватили.
– Так, так, понимаю вас, дорогой мой, понимаю. Так продолжайте, я вас слушаю.
– Схватили в коридоре, а мы, значит, не знаем, что и делать.
– Понятно, понятно, сквозняк и простуда в таком возрасте значительно снижает сопротивляемость.
– Да не было, можно сказать, никакой сопротивляемости.
– Так, продолжайте, я вас слушаю.
– Не было сопротивляемости-то, он, значит, ядреный уж больно, а тут дело такое, выпил немного.
– Здоровый, говорите, большой?
– Ядреный, изо всего лесу.
– Так, так, ну а остальные в каком состоянии? – спросил дантист.
– А что остальные? Остальные и на ногах не стоят. Один-то ничего, а другой еле-еле душа в теле. Шатается. Я, значит, сижу с Николаем Ивановичем, на столе все холодное…
– Так, посмотрим, посмотрим. Одну минуту, любезный…
Дантист вышел на звонок, впустил посетителя и задержался в другой комнате: то ли мыл руки, то ли еще за чем-то.
Егорович оглянулся. Увидав посетителя, который стоял у зеркала, обомлел. У посетителя вдруг отвалилась во рту верхняя челюсть. Человек сделал движение ртом, щелкнул, и челюсть встала на прежнее место. Егорович, сидя в кресле, остолбенел, зажмурился. Все повторилось. Старик подумал, что ему блазнит, и совсем испугался. После он рассказывал Николаю Ивановичу, как вскочил и бросился в коридор, как перепутал двери и начал метаться, как очутился на какой-то лесенке. Через черный ход он выскочил во двор, долго искал какой-либо выход, наконец нашел и очутился совсем на другой улице. Ему долго мерещились отвалившиеся зубы. Побежал в одну сторону, ища Николая Ивановича, потом в другую. И совсем заблудился.
Николай Иванович ждал Егоровича около часа, потом зашел к дантисту и спросил, не был ли тут старичок в военной фуражке.
– Вы знаете, исчез! – Зубной врач с непонятной веселостью развел руками. – Исчез!
Дантист хотел спросить, какие нынче виды на урожай, но бригадир, мысленно ругаясь, выбежал на улицу.
Было уже десять часов с минутами, а совещание открывалось в одиннадцать. Искать спутников не имело никакого смысла. Николай Иванович решил делать свое дело, из-за которого и приехал. Но пока он ждал нужный автобус, пока доехал до места, прошло еще более часа. Он опоздал на совещание. В вестибюле Дома культуры стоял дежурный с повязкой, весь народ был уже в зале, и Николай Иванович плюнул с досады: «Ну что за канальство! Связался с кем, один в милиции, другой неизвестно где. Все из-за них!» Он в горячке хотел было плюнуть на все и сразу же поехать домой. Но пароход шел рано утром на следующий день, да и уезжать одному, бросать Лешку с Егоровичем было как-то неловко.
И вот, раздумывая, что делать, Николай Иванович вспомнил про Настасью. Пришло спасительное решение: найти пока хотя бы Настасью. Настасью же надо было искать в церкви.
– Гражданин! – Николай Иванович остановил представительного мужчину с портфелем
– Да?
– Теперь, значит, в части церквы… Церква где, скажем?
– Не знаю. Не могу, не знаю. – Мужчина спешил. – А вы что, верующий?
– Да я… не то чтобы… – Бригадир был не труслив, но от такого вопроса смутился.
– Ничем в этом отношении не могу помочь, – сказал мужчина, как-то пристально поглядел и пошел дальше.
Николай Иванович спросил у каких-то девушек, но те засмеялись. Парень в очках только пожал плечами. Никто не знал. Наконец Николай Иванович догадался спросить у старухи.
– А вот, милой, садись-ко на этот автобус да поезжай, спросишь остановку Садовую, потом все влево пойдешь, будет кладбище, дак ты иди все прямо, не сворачивай. Вон автобус-то, тут останавливается!
Пассажиры втиснули Николая Ивановича в автобус. Он спросил опять про «церкву». Одна женщина сказала, что ехать надо три остановки, а ее соседка заявила, что ехать надо совсем в другую сторону.
Он вышел из автобуса как из бани. Начал спрашивать не церковь, а кладбище. И правда, кладбище знали почти все и точно указали дорогу.
Николай Иванович ступил за разломанную оградку, под сень старинных деревьев. Шум города долетал и сюда, однако Николай Иванович почувствовал некоторое облегчение от жары и толкучки. Подростки и ребятня штурмовали чей-то еще довольно устойчивый склеп: играли в войну. Бородатая коза, не забывая про жвачку, глядела на этот штурм. Николай Иванович покосился на стакан и пустую бутылку, оставленную кем-то на древнем купеческом памятнике, прошел тропинкой к храму. Две старушки сидели на паперти и не очень настойчиво просили копеечку, в церкви шла служба. Народу было немного. Николай Иванович забыл вовремя снять кепку и, получив в бок тычка, не пошел дальше. Поперетаптывался, ища глазами Настасью, повздыхал кадильного запаху и вышел. Настасьи нигде не было.
