332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Валя Стиблова » Мой братишка » Текст книги (страница 4)
Мой братишка
  • Текст добавлен: 31 мая 2017, 15:30

Текст книги "Мой братишка"


Автор книги: Валя Стиблова




Жанр:

   

Детская проза



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Путик убежал, но потом я убедился, что он не такой уж и плохой. На следующий день в школе он признался, что всю ночь не спал – такой страх за Кима на него напал. Он таки видел, что вытворяла обезьяна, когда Ким бросился мне на помощь. Я-то упустил этот момент. Путик говорит, Ким держал обезьяну за одну лапу, а она хлестала его другой.

Слушал я это, слушал, и с каждой минутой мне становилось все страшнее.

Потом приехал папа, и все, казалось, вошло в свою колею. Одно только плохо: маленькая обезьянка все же подохла. Ким горько плакал. Он все расспрашивал папу, какие прививки делают обезьянам, как получается, что они заболевают менингитом, почему они так странно двигаются и заразна ли их болезнь.

Папу это не удивляло – Ким всегда был любознателен. И папа стал рассказывать, что вирус должен попасть непосредственно в кровь, только тогда начнется воспаление оболочек мозга. В сыворотке, которой потом лечат, имеются антитела, их должно быть определенное количество… и так далее.

Я был не в силах все это слушать. В какой-то момент я даже подумал, уж не решил ли Ким специально помучить меня этими разговорами, но потом отказался от такой мысли: Ким на подобное не способен. Просто он хотел что-то выяснить для себя, а что – никому не говорил.

И снова у меня из головы не выходила эта его царапина. Теперь я твердо знал: она появилась вовсе не после гаража, иначе кровь на руке давно бы засохла, а эта ранка все еще кровоточила.

Но потом я начал убеждать себя в обратном. Ким никогда не врет; раз сказал, что поцарапал руку о стену, значит, так оно и есть. Этому я хотел верить, и это меня успокаивало.

Есть у меня такая особенность: я люблю представлять себя кем-нибудь, и папа знает об этом. Однажды я вообразил себя неким странником, прирожденным путешественником. И вот – это было в позапрошлом году – мы с Кимом надумали пойти в горы. Родители без долгих колебаний согласились нас отпустить. Мне хотелось, чтобы с нами пошли еще два мальчика – Мирек и Зима. Но родители их не отпустили, сказали, что без взрослых им разрешат только через два-три года. А наш папа – пожалуйста!

– Почему бы вам, действительно, не отправиться в горы? Идите. И я мальчишкой ходил на Высочину.

Мама тоже не возражала. Но, заметила она, нам следует быть осторожными, взять с собой еду – в горах-то магазинов нет.

– Деньги не жалейте, Ким. Если Мариян захочет сладкого, не отговаривай его. Покупайте шоколад. В горах всегда есть хочется.

Только я тогда не очень вникал в советы родителей, потому что весь был во власти одного замечательного фильма. Герой фильма, паренек, был путешественником. В нарядной, спускающейся фалдами накидке, которая ему очень шла, он то поднимался высоко в горы, то спускался в долины, то отдыхал на опушке леса и любовался пробегающими мимо косулями, то просыпался ранним утром от пения птиц. И вся эта красота на экране сопровождалась нежной, приятной музыкой.

Когда этот паренек появлялся среди людей, то оказывалось, что все ему всегда рады. Он умел найти тему для разговора с кем угодно, и незнакомые люди гостеприимно угощали его. Паренек сидел у костра с цыганами, играл им на дудочке, а потом подарил эту дудочку цыганскому мальчику, взамен же получил коня. На этом коне он скакал по лесу. Прекрасный фильм!

Мне тоже захотелось отправиться в путешествие по родному краю. Я решил никаких вещей с собой не брать. Умываться станем в горной речке, зубы вычистим, когда вернемся домой. Пойдем налегке. Я уговорил Кима надеть не ботинки, а кеды. Сначала Ким отказывался, говорил, что в новых кедах мы сотрем ноги, потом согласился. Но на рюкзаке все-таки настоял: без рюкзака в поход не ходят. Я заявил, что четыре дня могу просуществовать без еды. Вот без воды человек действительно не может жить, так у нас на пути будут тысячи горных речек. А спать будем в стоге сена.

Ким рассмеялся:

– Какой стог сена? Ведь сейчас конец июня. Разве что найдем кучку травы. На нее не очень-то уляжешься, будешь всю ночь трястись от холода. Да еще сено залезет под рубашку, так и проворочаешься всю ночь.

Но я стоял на своем. Сказал, что запросто могу внушить себе, будто мне тепло, мне и в самом деле станет тепло. Мы долго спорили с Кимом о том, что с собой брать, и наконец я заявил:

– Можешь брать хоть сундук, а я пойду без всего. Вовсе не собираюсь выглядеть навьюченным ишаком.

После этого Ким перестал со мной спорить и стал набивать свой рюкзачок всякой всячиной. Засунул в него свернутое рулоном одеяло, в карманы рюкзака распихал баночки паштета и сгущенного молока, а сверху к рюкзаку привязал котелок. Вдобавок прихватил старую маленькую палатку – раньше мы ее ставили в саду у дедушки.

Я решил идти в одной рубашке, но тут Ким не сдержался и назвал меня дураком: насмотрелся, мол, на киношного героя и теперь готов отправиться в горы раздетым.

– Не сомневайся, того артиста наверняка раздевали в горах только на минутку, пока снимали, а остальное время он сиднем сидел в машине, да еще небось в шубу кутался.

Тут я уступил брату, и мы решили взять куртки. Летние, разумеется.

С раннего детства Ким любил рассматривать географические карты. Поэтому и сейчас он наметил маршрут, узнал, каким поездом удобнее ехать.

Мы вышли на какой-то маленькой станции, и Ким предупредил, что привал у нас будет в местечке Кралики. Надо будет только внимательней следить за дорогой, чтобы не уйти в сторону от шоссе. Когда он разложил карту на каменной тумбе, я не выдержал и рассмеялся:

– Запланированный поход меня не устраивает. Я, например, пойду куда глаза глядят.

Поначалу все шло очень хорошо. Но потом от усталости ноги у меня начали заплетаться. Да и кровавые мозоли натер себе. Мы сели у речки, сняли кеды и опустили ноги в воду. Я взглянул на Кима и ужаснулся: у него на ногах были такие же кровавые мозоли, но он не канючил, держался как ни в чем не бывало.

Я специально выставил ноги так, чтобы Ким увидел мои мозоли, раз своих не замечал, но он не отрываясь смотрел в карту.

– Ким, давай здесь остановимся на ночевку. Тут не хуже, чем у киношного паренька. А завтра двинемся дальше!

Ким вытаращил глаза:

– Во-первых, мы не прошли намеченные семь километров, во-вторых, и в последних, у нас нет хлеба. Я хотел прихватить из дома, а ты сказал, купим по дороге.

– В таком случае пошли, – согласился я. – Купим в первой же деревне. Но дальше я уж не пойду, вон какие у меня мозоли! Помнишь, в прошлом году у меня нарывала нога? Как я тогда болел!

На это Ким ответил, что в прошлом году нога нарывала не из-за мозоли, а из-за гвоздя, на который я напоролся. А вот с хлебом дело обстоит похуже – до ближайшей деревни, по его расчетам, восемь километров.

Я лег на траву и говорю:

– В таком случае не нужно нам никакого хлеба. Обойдемся паштетом и сгущенкой.

Ким, натягивая кеды, с любопытством взглянул на меня:

– Если говорить откровенно, то у тебя нет ни молока, ни паштета. Ты ведь великий путешественник, а я обыкновенный ишак, который тащит поклажу, поэтому у меня есть и то и другое. Только наши запасы предназначены вовсе не для того, чтобы мы сейчас же их слопали.

Ким настаивал идти дальше и ночевать в Краликах. Я снова надел кеды, и настроение у меня испортилось вконец. Не знаю, почему я уперся с этими кедами. Да еще натянул старые носки, которые наскоро зашил Ким, потому что все остальные были грязные. Ким только затянул дыру, и теперь жесткий шов ужасно тер мне ногу. Я отругал брата:

– Нечего было браться, раз не умеешь. Лучше бы я попросил маму.

Ким промолчал, потом снова опустился на траву, снял свои носки и протянул мне. Но носки были малы мне и сдавливали большой палец.

Теперь я уже вообще не был похож на путешественника. Я едва волочил ноги, а когда легла вечерняя роса, то почувствовал, что ноги замерзают. Не знаю, как у кого, но у меня, стоит замерзнуть ногам, коченеет все тело. Я стучал зубами от холода и угрюмо молчал.

Тут-то я понял, что спать в сырой траве было бы еще хуже, чем тащиться до этих неведомых Краликов.

Наконец мы добрались до турбазы, но там оказалось все занято. Правда, одну кровать нам предложили, одну на двоих.

Эту ночь я никогда не забуду. Соседи наши ни на минуту не прилегли. Они все время пели и каждую минуту спрашивали нас, куда мы идем. В отличие от киношного парнишки, у меня не было ни малейшего желания разговаривать с ними. Ким показал на карте турбазу, где мы собирались ночевать завтра. Но один мужчина сказал, что там уже нет никакой турбазы: дом перестраивают. Киму оставалось только поблагодарить его за предупреждение.

Едва Ким положил голову на подушку, как моментально уснул. Я же не мог заснуть до самого утра. У меня болели ноги, мне неприятно было лежать под одеялом без пододеяльника. Кроме того, в одеяле, вероятно, водились блохи, так как кто-то время от времени кусал меня. Мне было холодно и хотелось есть. Пока мы добрались сюда, магазины закрылись, и нам ничего не удалось купить, а гуляш в кафе мы есть не стали. У нас с Кимом было одно одеяло, и я все время натягивал его на себя: у меня мерзли ноги. Брат, казалось, был безразличен ко всему, он ни разу не повернулся и, похоже, мог спать вообще без одеяла. Я лежал и думал, какой Ким выносливый, а ведь он меньше меня. Не помню, как я уснул.

Утром мы развели костер, и Ким сварил в котелке гороховый суп. На веточки мы насаживали кусочки хлеба и пекли его на огне. Ну и вкуснятина! Никогда такого не ел!

После этого я признался Киму, что считаю его настоящим путешественником. Ким согласился, что путешественники налегке бывают только в фильмах. К вечеру мы оказались перед выбором: либо успеть дойти до следующей турбазы – до нее еще два холма, – либо переночевать на старом сеновале, куда надо было лезть по сломанной лестнице. Сначала я предложил поставить палатку, в ней нам было бы хорошо, но Ким не согласился: а вдруг ночью пойдет дождь? Тогда мы вымокнем и озябнем. И он оказался прав. Ночью стало так холодно, что не только у меня, но и у Кима зуб на зуб не попадал. Мы лежали, прижавшись друг к другу, и не могли дождаться-утра. Не сломайся карманный фонарик, мы так бы и пошли в кромешной тьме, лишь бы согреться.

Едва рассвело, мы поднялись – скорее развести костер. Ноги у нас закоченели и руки тоже. Мы с трудом насобирали сучьев. Наконец запылало пламя костра, и нам стало тепло.

– Ты греешься у костра, потому что тебе посчастливилось отправиться в путешествие с ишаком, – проговорил Ким. – Отправься ты один, разжечь костер тебе помог бы разве что светлячок. Ведь вы, великие путешественники, спичек с собой не носите.

Днем мы тащились как сонные мухи. На вырубке не выдержали: грохнулись наземь и заснули как убитые. Проснувшись, вдоволь наелись земляники и двинулись дальше. В этот день нам повезло. Нас угостили хлебом со шкварками, потом простоквашей, а потом еще творожными сырками. Мы снова ночевали на турбазе – в гостиницу нас не пустили. Но мы заранее купили в кафе еду и даже наслаждались тишиной: кроме нас, в доме никого не было. Так выглядел этот наш поход, и Ким таскал ношу за двоих.

С тех пор Ким иногда, смеясь, спрашивает меня:

– Когда мы снова отправимся в поход, как «великие путешественники»?

Какой я путешественник! А как мне для школьного похода всего на одну ночь потребовалось иметь самый дорогой спальный мешок?! Ну и глупо же, что я называл себя «великим путешественником»!

Вот кто настоящий путешественник, так это наш преподаватель физкультуры. Еще студентом он ездил в Скандинавию и путешествовал там совершенно один. У него с собой никаких вещей не было. Все остальные студенты жили в городе, а он уехал к морю и один бродил по побережью. Как-то вечером он подошел к угасающему костру и увидел кожуру от картошки – совсем недавно кто-то ее здесь пек. Ему уж пора возвращаться в город, но на море было так чудесно, что уезжать не хотелось, а еды с собой не было. Тогда он собрал всю кожуру от картошки и съел. Он говорил, что кожура была необычайно вкусной, ничего подобного в своей жизни он больше не ел. И сделал он это не из-за отсутствия денег. Он вполне мог бы жить вместе со всеми студентами в городе и питаться так же, как они, но он выбрал то, что представлялось ему наиболее интересным.

Я тоже с удовольствием совершил бы такую поездку, но, если говорить откровенно, одному мне никуда ехать не хочется. Вот с Кимом – с превеликим удовольствием! Мама всегда говорила, что наш Ким рассудителен и никогда не теряет голову. Он готов помочь в трудную минуту, и можно быть уверенным, он никогда не скажет: не хочу или не пойду. Рядом с ним я могу выдержать все, даже такой холод, как тогда на сеновале, а без Кима, один, я бы просто сошел с ума.

Впрочем, я совсем отвлекся от своего рассказа, от того, что же случилось с Кимом. И вспомнил все это я только из-за папы. Он протянул мне записную книжку Кима и сказал:

– Подумай обо всем. Ты все время стремишься выглядеть лучше, чем ты есть. И иногда тебе это удается. Но окружающие люди рано или поздно поймут, какой ты есть на самом деле.

Папа сердился на меня: почему я ничего не сказал ему о случившемся с нами, когда он вернулся из Словакии и Ким заболел «гриппом»? Я тогда жутко испугался. Было так. Вечером Ким вдруг весь раскраснелся, у него разболелась голова и поднялась температура. Вдобавок у него потекло из носа и покраснело горло. Папа решил:

– Ничего особенного, это грипп.

Сначала я места себе не находил – сразу же вспомнил об обезьяне. Я несколько раз спрашивал Кима, как его рука. А сам думал: вдруг температура подскочила от укуса? Тогда надо сказать папе и лечить ранку. А Ким был такой сонный, на мои вопросы почти не отвечал, ему хотелось лежать в тишине, и только.

Папа снова уверил нас, что это обыкновенная простуда. Киму нужно хорошенько лечиться и быстрее поправляться, тогда на следующей неделе мы поедем провожать папу в аэропорт, когда он полетит на съезд в Брюссель. Меня все это успокоило. Я подумал, папе лучше знать, что такое грипп. У обезьян-то не было никаких признаков гриппа! К тому же грипп обычно проходит через несколько дней. И действительно, Киму через два дня стало лучше, настолько лучше, что в воскресенье мы смогли поехать к дедушке. Папин знакомый повез нас туда на машине. Заодно мы прихватили то, что собирались взять с собой к дедушке на лето: большую клетку с попугайчиками – летом-то в городе о них некому будет позаботиться, – крупу для птичек, магнитофон (папа решил отдать его нам), детские книжки – Ким обещал их одному мальчику. Еще взяли гитару – буду бренчать на ней летом. Ким положил в машину целую корзинку картофеля, чтобы сразу, как приедем, не мчаться за ним через все Олешнице. Еще он погрузил в машину одеяла и всякую мелочь.

А через неделю у нас кончились занятия в школе. Оставалось всего ничего: рюкзаки на плечи, сесть в поезд – и вот она, деревня!

Ким и вправду чувствовал себя хорошо. Вместе с папой и паном Балоуном он ходил на тетеревов, потом носился по саду с Сомеком – собакой лесника. На улице было тепло, и мы выкупались в пруду. Ким бросал палку Сомеку, потом плыл около него по-собачьи и смеялся, что у него не получается так быстро грести руками, как это делал пес своими лапами.

Я не спускал глаз с Кима, но не замечал ни малейшего признака болезни. Мне и в голову не приходило, что такое состояние может быть обманчивым.

Вот папа потом, рассердившись, и выговорил мне:

– Тебе уже четырнадцать лет, дома ты постоянно слышишь разговоры об инфекционных заболеваниях, так неужели ты не сообразил, что у Кима мог быть инкубационный период – сначала температура и только потом болезнь?

Тогда я об этом не подумал, а вот сейчас отчетливо вспоминаю, как папа рассказывал нам, что болезнь подопытных обезьян можно изобразить волнообразной кривой, у которой два горба, как у двугорбого верблюда, а не один, как у одногорбого. Ким это даже записал куда-то чернильным карандашом и на том же листочке нарисовал два горба.

И все же я не могу сказать, что я был беспечен. Во-первых, с утра до вечера я наблюдал за Кимом. Я постоянно ловил себя на мысли, что рад видеть его бегающим, прыгающим – здоровым. Разве в другое время я думал об этом? Например, вижу, он несет картошку, и сразу говорю:

– Дай-ка мне корзинку, Ким! Ты ведь после болезни.

Или в Олешнице. Я не хотел, чтобы он долго купался: после болезни нельзя сильно охлаждаться. Теперь я и сам вижу, что на душе у меня было тогда неспокойно. Но всей серьезности случившегося я все-таки не понимал. Я изо всех сил гнал от себя мысли об опасности. Будь Ким на моем месте, он не выдержал бы такой неопределенности и не успокоился бы до тех пор, пока все не выяснил. Особенно если речь шла о здоровье его брата. Он бы не стал молчать. А я опять струсил и опять промолчал.

Глава 5. Мариян

Мне хотелось бы знать, в самом ли деле догадался Мариян, что обезьяна меня укусила. Думаю, догадался. Пан Короус тогда спросил:

– Ким, что это у тебя на руке? Кровь!

Я ответил:

– Это ссадина. Поцарапал руку, когда лез через гараж.

Пан Короус без очков плохо видит. У Марияна зрение будь здоров, но мою царапину ему явно не хотелось замечать. Папа сразу бы осмотрел руку под лампой, да еще взял бы лупу, как в конце концов сделал я сам. Папа посмотрел бы и сказал: «Не знал я, Ким, что ты умеешь лгать. Это не царапина. Видишь следы от зубов? От передних обезьяньих зубов».

Мариян боится крови, прививок – вообще всего такого.

А еще он боится, как бы папа не узнал, что мы с Путиком залезли в обезьяний питомник. Поэтому он предпочел сделать вид, что знать не знает, откуда у меня кровь на руке. Будь он уверен, что я и в самом деле поцарапал руку на гараже, поспешил бы заставить меня смазать ее йодом. А он этого не сделал, я сам уж потом взял йод.

И все же он догадывался… Как он перепугался, когда у меня подскочила температура! Сразу вспомнил о моей руке! Но я тогда притворился спящим. А ранка на руке оставалась красной и болела. Мариян видел, что она все такая же красная, чего уж тут спрашивать?

Если бы папа узнал, что случилось, он ни за что не поехал бы на съезд в Брюссель. Папа и в самом деле не раз говорил, что нельзя заразиться от обезьян, но мог ли он подумать, что обезьяны укусят кого-либо из нас?

Если у обезьяны, которая меня укусила, во рту микробы, то почему они не могут попасть ко мне в кровь? Ведь это то же самое, как если бы мне сделали укол.

Когда маленькая обезьянка умерла, пан Короус сказал:

– Малышка получила столько же бацилл, сколько и большие обезьяны, и этого для нее оказалось чересчур много. У всех остальных температура уже упала. Воспаление мозга у них начнется приблизительно через три недели.

Он имел в виду тех обезьян, к клеткам которых были прикреплены белые листочки. Остальным прививки сделали раньше, и сейчас они уже были больны менингитом. Внешне это проявлялось в том, что они выглядели как пьяные. Если я заразился, то это станет явным лишь через три недели, а тут как раз вернется папа, сделает мне уколы, и все будет в порядке.

Сейчас не стоит ему ничего говорить. Он только рассердится на Марияна и на пана Короуса. Помню, папа ему как-то сказал:

– Пан Короус, не оставляйте за шкафом ключ. Мало ли кто вздумает им воспользоваться!

На это пан Короус ответил:

– О том, что он здесь висит, никто не знает, пан доктор. – И продолжал его там оставлять, к папиному совету не прислушался.

А нам папа сто раз говорил:

– Одни в виварий не ходите. Как бы обезьяна не укусила!

Но и мы папу не послушались, да еще притащили с собой Путика.

Мариян не спускает с меня глаз, волнуется. У дедушки мы как-то играли на лугу, и я, ради шутки, завопил:

– Спасите! Спасите, умираю!

Мариян вмиг изменился в лице, бросился ко мне, закричал:

– Что с тобой? Что?

Мне стало жалко его:

– Ничего! Я просто так.

Он не виноват, что боится всего на свете больше, чем я. Мама говорит, что так бывает. Одни до смерти боятся муравьев, другие так и трясутся, что рухнет их дом, хотя он стоит как крепость. Наш Мариян тоже очень чувствителен ко всему и многого боится.

Окажись я на его месте, я сразу пошел бы к папе: «Папа, так получилось, что я пригласил в питомник глупого Путика. Он открыл засов, обезьяна выскочила и укусила Кима. С ним ничего не может случиться? Я знаю, ты строго-настрого запретил нам ходить туда. Прости нас, это больше никогда не повторится».

Но Мариян боится признаться, хотя нас никогда не колотят и не наказывают. Сначала Мариян придумывает самые невероятные вещи, на которые я просто не мог бы отважиться, а потом боится сознаться в том, что натворил. А то вдруг начнет капризничать! Так было в походе. Он без конца жаловался, что стер пятки и у него болят ноги, что на турбазах его кусают блохи, требовал, чтобы мы сняли в гостинице комнату и немного отдохнули. Я не соглашался. Тогда Мариян заупрямился: он чувствует себя плохо и хочет хорошенько выспаться. Мы направились к гостинице, но служащий, вышедший нам навстречу, прогнал нас, заявив при этом, что нам следовало бы ходить в поход вместе с родителями, и вообще интересно, откуда у нас могут взяться деньги на гостиницу.

Но если Мариян не слишком уставал от ходьбы, он был очень хороший. Когда мы ночевали на последней турбазе, где были одни, Мариян, вымыв ноги и сразу почувствовав великое облегчение, принялся играть на губной гармошке. Люди выходят из кафе – и к нам! Все стали петь. Какой-то мужчина подарил Марияну нож – очень красивый, с перламутровой отделкой. Только Мариян на следующий день его потерял. Ему было очень жаль этот нож, он его из рук не выпускал: то и дело открывал и закрывал его и даже успел вырезать из трухлявого дерева лодочку. Не потеряй Мариян нож, осталась бы добрая память о походе.

Если Мариян захочет, он может быть просто золотым. Как-то мы зашли в первый попавшийся деревенский дом попросить воды. Но хозяйка угостила нас еще и хлебом с салом. Мариян разговорился с ней и очень хвалил их деревню, сказал, что ничего лучшего он в жизни не видел. После этого женщина угостила нас еще молоком и творожными сырками. Тут уж Мариян совсем разошелся: наболтал, что нам некуда ехать летом, вот и бродим без единого геллера в кармане из одной деревни в другую. Пани расчувствовалась и предложила нам пожить денек-другой у нее – в дедушкиной комнате. Но Мариян поблагодарил и отказался: настоящие путешественники все время находятся в пути. Когда мы двинулись дальше, он признался:

– Да я здесь не смог бы прожить и дня! Ну и воняет же навозом!

Я удивился:

– Зачем же тогда говорить, что здесь так прекрасно?

А Мариян в ответ:

– Почему бы не похвалить, если это доставляет радость женщине?

Когда Мариян играл на губной гармошке и разговаривал с людьми на турбазе, он мне очень напоминал парнишку из недавно увиденного фильма. Даже внешне. Я сказал брату об этом и сразу понял, как ему это приятно. У меня внешность совсем заурядная, а вот Мариян – другое дело. Он любит, чтобы все вещи хорошо на нем сидели, а когда надевает полупальто с мехом внутри, выглядит совсем взрослым. Мама посмотрит на него и скажет:

– Какой ты у меня красивый! С тобой пройтись по улице – одно удовольствие.

Мариян никогда не наденет рваные носки, не стоит даже пытаться доказывать ему, что дырку на пальце не видно. Может быть, он и вправду станет артистом, когда вырастет. А сколько он знает наизусть стихотворений! Однажды он прочитал ребятам «Балладу о моряке» Иржи Волькера, и все пришли в дикий восторг. Это было летом у дедушки. Мы сидели у костра, уже начинало темнеть. Когда Мариян читал эту балладу, у меня на глаза навернулись слезы, но никто не заметил – было уже совсем темно, когда брат кончил.

Конечно, о том, что Мариян позвал в виварий Путика, я никому не скажу, и прежде всего папе, потому что он всегда строг к брату. Мариян ведь никак не думал, что меня укусит обезьяна. Мама часто говорит мне, когда они с папой куда-нибудь уходят: «Ким, дорогой, Марияну иногда приходят в голову сумасбродные мысли, так ты его от них отговаривай». Или: «У твоего брата такой беспокойный характер, никогда не знаешь, когда и что на него найдет». И просит, чтобы я Марияна от его затей отговаривал, потому что я могу на него повлиять.

Иногда Мариян со мной считается, а иногда и нет, как получилось, например, с обезьянами. Но преднамеренно Он никогда не делает ничего плохого. Не все всегда хорошо получается, это да, но обижать людей он не любит. Мариян и муху-то вытащит из молока, да еще обсушит ее. И слепня сгонит, а не прихлопнет. И мальчикам раздал все жвачки, которые папа однажды привез нам. Мама тоже считает, что он у нас очень добрый. Иногда она так говорит: «Дорогие мои, ведь таких детей ни у кого нет! Вы заботитесь друг о друге, как взрослые. И в магазин-то сами ходите! Ну что за жизнь у меня!»

Иногда я готовлю дома кнедлики из полуфабрикатов. Залью их яичками, а Мариян подносит блюдо к столу, как официант: «Что желаете, господа?» Мама с папой смеются, говорят, что побывали в кафе «У двух братьев».

Мне другого брата не надо. Никто не умеет выдумывать так, как Мариян. В школе все мальчишки тянутся к нему. Но когда Мариян надумает куда-нибудь идти с ребятами, он всегда спрашивает: «Где Ким? Я без него не пойду!»

И у дедушки он ведет себя точно так же. Мы никогда не жалуемся друг на друга. Никогда!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю