Текст книги "Книжный дракон"
Автор книги: Вальтер Моэрс
Жанр:
Классическое фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
Натавиел вновь поднял переднюю часть тела и вытянул голову вверх. Туман осел ватным одеялом, доходившим мне теперь лишь до колен и обманчиво скрывавшим болото со всех сторон.
«От одного лишь обилия новых мыслей мне порой казалось, что я схожу с ума. Но, наверное, так бывает со всяким, кто всерьёз учится. Я стал плаксив и мнителен. С-с-с… Когда у тебя несварение, ты ведь тоже иной раз боишься самого худшего. А на деле всего лишь объелся. С другой стороны: если я и вправду терял рассудок, то чрезвычайно приятно и увлекательно. Лучшее в этой необъяснимой суматохе в моём мыслительном органе было то, что она прогнала не только мою хроническую скуку, но и мрачные настроения, которые испокон веков отравляли мне жизнь. Эти чёрные настроения по-прежнему никуда не делись, но теперь их чудесным образом перекрывал и вытеснял непрестанно нарастающий гомон голосов, живой и сплетнический хор духов. В моём мозгу было оживлённее, чем в ратуше, сумасшедшем доме или пчелином улье. Монологи и диалоги. Пламенные речи и защитительные речи. Остроумные словесные баталии, хвалебные оды и целые доклады роились у меня в черепе. Словно на съезде профессиональных болтунов, где мне самому выпала честь председательствовать. Поначалу я целые дни, недели, месяцы почти только и делал, что без цели брёл по болоту и как можно внимательнее прислушивался к многословному хаосу в голове – ради сосредоточенности порой часами не открывая глаз. Должно быть, я производил впечатление лунатика или душевнобольного! Я слепо, как сова на солнце, шатался по грязи и туману, бормотал себе под нос и время от времени истерически хохотал. Ф-ф-ф…»
Я был так этим поглощён, что забывал есть и спать. Нередко до тех пор, пока, полуголодный, не заглатывал первую попавшуюся светящуюся медузу или болотную искру, а потом без сил валился наземь. Порой я питался одними торфяными огурцами, потому что они растут повсюду. Постепенно я научился различать голоса в своей голове и узнавать их по разным темам. Да, это и впрямь было совсем не то, что тупо размышлять о жратве и выпивке, об охоте и убийстве низших форм существования, влачить день за днём растительное существование, прежде определявшее мою однообразную жизнь. Но это ещё не было настоящим самостоятельным мышлением. Моя голова просто наполнялась всё новым сырьём, которое приходилось с трудом расшифровывать и приводить в порядок. Да и далеко не всё, что ежедневно вваливалось в мой череп, имело ценность. Кое-что приходилось отсеивать. Иногда меня просто захлёстывали мысли несказанной банальности и поверхностности. И требовалось немало времени, чтобы вытеснить их и снова забыть. Так что знания вовсе не сваливались мне с неба, понимаешь? О нет, и мне приходилось вносить свою лепту. Это был труд. Пока мышцы и сухожилия моего тела, ног и крыльев от недостатка движения всё больше дрябли и атрофировались, извилистая мыслительная мышца за лбом день ото дня раздувалась. Если предыдущие годы я почти исключительно охотился за живой добычей, то теперь охотился за той пищей, которая не имеет тела и должна перевариваться умом.»
Натавиел ухмыльнулся мне. «В какой-то момент мой мозг так раздулся от идей, что я вообразил, будто способен мыслями раскалывать горы. Если прежде я боялся сойти с ума, то теперь мне всё не хватало безумных затей. А может, я и в самом деле от них возомнил о себе слишком много. Раньше я отодвигал всякую трудную мысль в сторону, вместо того чтобы додумать её до конца. Я предпочитал набить желудок туннельными крысами, чтобы оттянуть кровь от мозга, направить её на пищеварение и тем самым задушить в зародыше всякую умственную деятельность. Или вздремнуть – и тут же проспать целую неделю. Любую проблему можно проспать. Теперь же я предпочитал быть голодным и совершенно бодрым! Эти новые мысли заполняли духовный вакуум, который столько лет был подлинной причиной моей неугомонности. Наконец-то я нашёл замену своей беспокойной страсти к скитаниям и пожиранию. Я мог отпускать свои мысли в полёт, мог грезить с открытыми глазами, в полном сознании. И это были не мучительные кошмары, в которых я пожирал самого себя, начиная с хвоста. Нет, это были ясные и бесстрашные сны, словно бесконечные игры мысли, которые имели смысл и приводили к решению моих проблем. Полезные. Так вот что такое мышление! Не просто следовать одному инстинктивному побуждению за другим, а самому определять, организовывать и устраивать свою жизнь. Я становился разумным. Нет, я не сразу стал умным и не мудрым – это пришло позже, – но я постепенно превращался из животного, подвластного инстинктам, в сомневающееся разумное существо. Одна хорошая идея в день – этого в конечном счёте достаточно, чтобы наполнить даже самый пустой череп». Дракон ухмыльнулся. «И вот однажды утром, когда я проснулся, там была эта штука. Эта штука в моей голове».
«Штука? В твоей голове?» Я содрогнулся. «Что ты хочешь этим сказать? Уж не болезнь ли?»
«Нет, нет», – отмахнулся Натавиел и, к моему великому облегчению, рассмеялся. «Всего лишь конгломерат слов. Текст. Это было, как бы сказать, это было… э…»
«Ты хочешь сказать – это была л и т е р а т у р а?»
«Именно. Литература. Пожалуй, так и можно сказать. Она была удивительного качества. Это были не просто несколько сияющих фраз, случайно сложившихся вместе. Это была настоящая история, так и сочившаяся Ормом. Мне самому для этого вовсе ничего не пришлось делать. Она пришла ко мне, как… да, как ребёнок к девственнице». Дракон снова рассмеялся. «Я объясняю это так: дело было в книгах-чешуях. На этот раз мой обмен веществ извлёк из них не только красивые слова или сияющие фразы, но и связную историю высочайшего литературного уровня». Дракон вдруг сделал вид, будто напряжённо размышляет. «Скажи-ка, ты случайно не знаешь книгу «Город мечтающих книг»?» – спросил он.
«Не просто случайно!» – гордо ответил я. «Это книга Хильдегунста фон Мифореза. Я заучиваю наизусть всё его творчество и потому даже ношу его имя».
Я и вправду не ожидал, что в истории книжнеца окажусь я, вернее, одно из моих произведений. Я соответственно опешил, но поостерёгся перебивать рассказ книжнеца. Ведь мне куда больше хотелось узнать, что было дальше.
– Хильдегунст Второй продолжил: «Ого, – сказал дракон. – Да это же прямо-таки судьба. Эта книга находится среди моих книг-чешуй, поэтому я знаю её содержание почти дословно. Короче говоря: в этой книге Мифорез, как тебе известно, находит рукопись, так и сочащуюся Ормом, и его описание напомнило мне о качестве текста, который теперь находился у меня в голове. Мифорез описывает это так: „Первой моей мыслью при виде этого текста было, что каждое слово находилось на своём месте. Каждая буква утверждалась как самодержавное произведение искусства; это было подобно балету знаков, срежиссированных в упоительный хоровод. От этих фраз исходил холод, заставлявший меня содрогаться, но то был не земной холод льда, а возвышенный, великий, вечный холод космоса“»
«Это было мышление, письмо, сочинительство в чистейшем виде», – без труда закончил я цитату по памяти: «Никогда прежде я не читал ничего хотя бы отдалённо столь безупречного».
«Именно! – воскликнул дракон. – Это были слова Мифореза – и это были мои мысли перед лицом этого совершенного текста в моей голове».
«О чём она была?» – взволнованно спросил я дракона. Мне не терпелось узнать содержание этой истории.
«Ну, это я тебе могу сказать, – с улыбкой ответил дракон. – Она всё ещё целиком у меня здесь». Дракон постучал когтем по виску. «Но до этого мы доберёмся позже, мой маленький друг». Он откашлялся. «В моём черепе происходила революция. Вменяемые области моего мозга постепенно брали командование на себя. Над телом, над всеми моими привычками. Я давно перестал пожирать всё, что движется. Ведь мне доставляло куда больше удовольствия беседовать с живыми существами, чем жевать их. Тем более что те, кто владеет речью, просто невкусны – это можно считать общим правилом. Как и с девственницами. Еды в болоте и без того было в изобилии. Она не обязательно должна была иметь ноги, крылья или плавники. Годились и листья с кореньями. Я почти стал вегетарианцем». Дракон широким жестом указал на затянутое туманом болото.
Ормракул
Хильдегунст Второй сделал короткую передышку, хотя сияние его глаза теперь, казалось, достигло такой силы, какой я ещё никогда не видел у книжнеца. Это было почти пугающе. Затем он продолжил:
«Одновременно с новой гибкостью ума мои привычки одиночки, кажется, начали ослабевать, – продолжал Натавиел. – Во мне рос интерес к обмену мыслями. Не всё, что можно узнать, написано в книгах. К тому же в моём тесном черепе возникло мучительное избыточное давление, как в клокочущей кастрюле с заклинившей крышкой. Потребность высказаться – пожалуй, так это и называется. Я стал общительным. Мне хотелось общаться. Поэтому я заболтал каждого своего гостя с головы до ног и лишь потом отпускал – вот это было ново! И имело последствия. Потому что со временем пошёл слух, что на Ормовом болоте обитает вовсе не злобный дракон, пожирающий всё живое. Ф-ф-ф… О нет! А удивительно культурная и толковая гигантская ящерица, с которой можно чудесно побеседовать. Она не только внимательно слушает, но и сама может многое поведать. Да у неё ещё и поистине сенсационные энциклопедические познания. И она щедро и великодушно ими делится. С-с-с…
Вскоре сюда стало приходить всё больше смельчаков и любопытных. Сначала, понятно, обычные искатели приключений и золотоискатели, люди, которым жизнь не мила, и прочие безумцы. Но затем всё больше людей, свободных от алчности, – если не считать любопытства и жажды знаний, единственных приемлемых форм ненасытности. А под конец – учёные и прочие образованные люди с серьёзным интересом. Вплоть до специалистов: криптозоологов и пещерных биологов, книгохимиков и библиософов. Беседы становились оживлённее, темы – сложнее и специальнее, учёные степени посетителей – всё внушительнее. По части общей эрудиции я с большинством запросто мог тягаться, а многих даже превосходил на целую башню. Я сам снова и снова больше всех удивлялся тому, сколько всего во мне таится. Хотел я того или нет, я стал медиумом, игольным ушком для духов минувших времён и исчезнувших культур. Я обладал специальными знаниями в самых различных областях. Знаниями, отчасти давно развеянными, из самых отдалённых сфер. Лишь много позже я понял, что это Орм говорил из меня».
Дракон снова опустил ко мне голову и понизил голос, словно хотел сообщить нечто очень доверительное. «А если Орм однажды не говорил из меня – что вполне случалось, – то было умнее вообще ничего не говорить, чем подыскивать слова и нести чепуху. Понимаешь? Молчание порой и впрямь золото. Вскоре в подобных случаях острого ормозапора я стал напускать на себя загадочную неразговорчивость. И поддерживал беседы односложной задумчивостью. Знаешь ли ты, что четырьмя простыми полуфразами можно справиться даже с самой сложной дискуссией? Вот эти фразы: во-первых, „М-м-м, да…“ Во-вторых, „М-м-м, нет…“ В-третьих, „М-м-м, ха-ха-ха…“ И в-четвёртых, „М-м-м… над этим мне ещё надо подумать…“
Натавиел вновь одарил меня своей бесстыжей драконьей ухмылкой. «Больше ничего и не нужно, поверь мне! Большинству гуманитариев всё равно куда больше нравится слушать собственное бормотание. Очень важно, чтобы каждый раз это „м-м-м…“ звучало как можно более задумчиво. Ф-ф-ф… Так я мало-помалу приобрёл славу всеведущего оракула. Чудесного существа, выдающегося и ростом, и знаниями, которое располагает ответами на все вопросы. Лично не познакомиться со мной считалось постыдным пробелом в образовании и общественным изъяном, особенно если ты принадлежал к ведущим фигурам катакомб. Тогда можно было прослыть неосведомлённым, плохо советованным и отсталым. А этого едва ли кто-нибудь может себе позволить, даже деспот не захочет, чтобы о нём такое говорили. Это было как докторская степень или профессорское звание. Ты рос в общем уважении, если решал проблему с моей помощью. А моя собственная репутация от этого тоже росла автоматически. На встрече с оракулом никто не мог проиграть. Я стал достопримечательностью номер один в катакомбах, опередив даже книгопоезд Ржавых Гномов. А болото превратилось в самое модное место паломничества лабиринтов. Здесь так и кишели люди. Сегодня, оглядываясь вокруг, в это едва верится». Натавиел бросил тоскливый взгляд на окутанный туманом пейзаж, из которого торчали лишь вялые растения, редкие поросшие мхом сталагмиты и торфоогуречные деревья.
«Могущественные книжные князья и пресловутые книжные пираты являлись сюда за моим советом. Можешь себе представить, что вон там стоял Желтушный Илан Урефф с ведром, полным бриллиантов? Чтобы спросить меня, как ему выпихнуть за борт своего интригана министра юстиции? Они советовались со мной главным образом о политике, но нередко и о делах самых личных. В ответах мне, кстати, помогал не только Орм, но и мой жизненный опыт. Я исходил вдоль и поперёк как скудно освещённые пещеры Подземного мира, так и залитые солнцем просторы Верхнего мира. Я даже путешествовал в воздушном пространстве над замонийским континентом. Я знал, как выглядят луна, облака и море, – кто здесь, внизу, мог сказать о себе такое? Вряд ли кто-то путешествовал так далеко, как я. Кто знал столько о географических взаимосвязях Замонии – и Верхнего, и Подземного мира. Кто знал столько народов и культур. И кто уничтожил столько из них? С-с-с…
Нет, шутки в сторону: я и теперь ещё воображаю, что тогда дал несколько довольно хороших советов. Хотя мои воспоминания об этом, к сожалению, понемногу блекнут. Конечно, я нёс и чепуху. Что обычно болтаешь, когда молод и самоуверен: делайте это! Делайте то! Не делайте этого! Лучше сделайте то! Мойте ноги пять раз в день!
Жёлтые Гномы Нижних катакомб, вероятно, и по сей день съедают по свече за каждой трапезой, потому что я однажды напутствовал этим советом их вождя. Просто ради смеха! Понятия не имею, откуда у меня была такая самоуверенность – указывать князьям и королям, вождям и визирям, всем их племенам и народам, что им, будьте любезны, следует делать. В делах, о которых я зачастую не имел ни малейшего понятия! Я просто это делал. Как подумаю об этом теперь – холодный пот прошибает! Ф-ф-ф…
Ну – Орм говорил из меня, верно? Орм освящает каждое слово, так? Значит, я ведь и не был по-настоящему ответствен за свои дерзкие изречения, правда? Это был Орм! Ха-ха! Свалим всё на Орма! Я был не просто оракулом, я был чистейшим ормракулом». Натавиел от души рассмеялся. «Ну да ладно, как бы то ни было, время было захватывающее. Всем было что-то от меня нужно. Конечно, долго пребывать в таком положении не особенно полезно для душевного здоровья, но всё-таки очень щекотно побыть какое-то время в центре внимания. Воспользоваться этой привилегией, то есть, с-с-с… я не хотел бы от этого отказываться! Это было как-то возбуждающе. Живёшь тогда, можно сказать, вдвое и втрое. Горишь с обоих концов. Ты и представить не можешь, что тут тогда творилось! Люди валом шли на Ормово болото, было как на ярмарке. Немало посетителей приносили палатки и ставили их. Они разбивали лагерь, ночевали здесь и днями стояли в очереди, лишь бы задать мне свои жгучие вопросы: как мне разрешить пограничный конфликт с полумёртвыми читающими монахами, Натавиел? Что же мне делать с моей интриганкой-тёщей? Рискнуть ли мне напасть на Окаменевшую библиотеку Вулканических Гномов? Сколько лет мне ещё осталось, Великий Оракул? С-с-с…
И так далее, и так далее. Невероятно: у меня была крышка для каждого горшка. Ключ для каждого замка, лекарство от каждого недуга. В виде спонтанных ответов, которые бывали либо а) совершенно однозначными, б) довольно расплывчатыми, либо в) абсолютно загадочными. Смотря в каком я был настроении. Тёк в тот миг Орм или не тёк. В последнем случае я просто нёс какую-нибудь таинственную чушь. Например: улитка без дома – как тигр без полос. Я предоставлял бедным просителям до конца жизни ломать над этим голову. С-с-с-с… Важно было, что я никогда не оставался должен ответом. Понимаешь? Никогда не лезть за советом в карман! Только так и приобретают славу абсолютно непогрешимого. Нахальство побеждает. Ну, не всегда, но довольно часто. Они тащили еду, гостинцы и дорогие подарки. Поэты приносили собственные книги и читали мне свои творения. Один король подарил мне свою корону! Должно быть, эта штука у меня где-то ещё лежит. Мне предлагали служить советником при дворах могущественных княжеств Подземного мира. Мне предлагали министерские посты. Учёные-книжники записывали мои изречения и затем распространяли их по катакомбам. С-с-с…»
– Э… Можно спросить? – спонтанно прервал я рассказ Хильдегунста Второго. – Как ты вообще можешь помнить столько подробностей? Спустя столько времени? Дракон действительно сказал всё это? Именно так? Или лишь примерно так? Насколько точна твоя память?
– О, – сказал книжнец, – ну, довольно точна. Не дословно, конечно. И не в точности те же самые слова в абсолютно верном порядке. Но почти.
– Почти? Что значит почти? Почти те же самые слова в почти верном порядке? Это всё равно было бы поразительно точно.
– Что ж, это как раз то, что мы, книжнецы, умеем хорошо. Единственное, чем мы действительно владеем: мы умеем помнить тексты. Причём дословно. Мы умеем заучивать наизусть лучше, чем любая другая замонийская форма существования. Это наше дело. Поэтому мы способны безошибочно запоминать полные собрания сочинений писателей и хранить их вечно. Большинство людей считают, что хорошо помнят прочитанные книги. Но это всего лишь иллюзия. Большую часть они забывают, едва захлопнув книгу. Мы же, книжнецы, читаем книгу всего один раз – и никогда потом её не забываем. Так же обстоит дело и с другими воспоминаниями, связанными с языком, со словами, с текстом. Мы ничего не забываем.
Я вздохнул. – Хотел бы я иметь такую память. Она бы очень облегчила мне работу.
– Ты уверен? – спросил Хильдегунст Второй. – Смысл и красота твоего писательского труда ведь в том, чтобы заменить голую память чем-то иным. Иначе ты мог бы стать вычислителем. Мы, книжнецы, всего лишь машины воспоминаний. Ты писатель. Мы вспоминаем нечто старое, давно бывшее. Ты создаёшь новое. Мы лишь воспроизводим. Ты творишь. Э… Это отвечает на твои вопросы? Теперь я могу продолжить?
– Конечно! – сказал я. – Прости, что перебил.
– Ничего. Прости, это долгая история, и когда-нибудь мне хотелось бы всё-таки её закончить. Но лучшее ещё впереди. – Хильдегунст Второй глубоко вдохнул.
– «Так вот, – сказал дракон, – потом случилась история с чешуёй, и она всё изменила. Одна-единственная чешуя из моего панциря – трудно поверить, правда? Я, быть может, и поныне оставался бы популярным оракулом, которому задавали много вопросов, если бы не… С-с-с… если бы в один проклятый день несколько чёртовых учёных не попросили у меня одну из моих книжных чешуй для своих научных исследований и экспериментов. Это были книгохимики, кажется, из Средних катакомб. Давно это было. Ну, неважно. Во всяком случае, мне польстило: меня собирались подвергнуть научному анализу – кому такое выпадает при жизни? И всего одна чешуя? Одна-единственная? Да у меня этих штук на теле было предостаточно, вообще-то их всегда было слишком уж много.
Это не было серьёзным хирургическим вмешательством – не сложнее и не болезненнее, чем, скажем, выдавить прыщ. Я и сам время от времени такое проделывал, просто так. Вот я и исполнил их просьбу. Они могли снять с моего чешуйного покрова толстую книгу, которую по названию и автору сочли особенно ормоносной. И забрать на пробу немного крови, что при этом пролилась. Они удалились, чтобы исследовать всё в своих лабораториях и провести несколько экспериментов. Сказано – сделано. Вскоре они вернулись и чрезвычайно взволнованно доложили о поразительных результатах. Они высушили книгу-чешую, гальванизировали, измерили, взвесили и бог весть что ещё. Затем размололи в порошок. Порошок растворили в спирте, эфире и циллобиме. Затем снова смешали эти растворы. При последующих опытах на испытуемых они установили, что даже ничтожных доз этого вещества хватало, чтобы вызвать у некоторых людей мощнейшие ормовые опьянения, приводившие к спонтанному написанию целых циклов романов, качество которых, как утверждали, было необычайным. Причём некоторые участники эксперимента прежде не умели ни читать, ни писать. Они утверждали, что и в моей крови Орм бурлит вовсю».
Хильдегунст Второй замахал руками, вероятно, чтобы передать мне волнение дракона. Я понимающе кивнул. – Опять Орм, – сказал я. – Он никого не оставляет равнодушным.
Книжнец продолжил свой рассказ: – «Понимаешь? – сказал Натавиел. – Вот оно, разрешение великой загадки! Рациональное и даже научно обоснованное объяснение моего чудесного превращения. Так сказать, официальное подтверждение догадки, которую я уже давно вынашивал: Орм всегда найдёт свой путь! Из мозгов писателей он через книги проник в мой кровоток и в моё мышление. Я не был ни сумасшедшим, ни одержимым манией величия, ни страдающим каким-либо иным недугом – я всего лишь заразился Ормом странными окольными путями. Книги давно уже были здесь, чтобы мне было не так одиноко. Вот для чего, собственно, и существуют книги. А поскольку я был слишком туп, чтобы самому найти к ним путь – прочитать их, – им пришлось найти путь ко мне».
«Они проникли тебе под кожу», – вставил я.
«Именно, – сказал дракон. – Буквально! А потом – в мою кровь и, наконец, в голову. Хорошо и успокоительно было это знать. Но всё-таки: следовало мне сразу похоронить этих чёртовых книгохимиков в болоте. На месте. Вместе с их сенсационной новостью.»
«Почему же?» – спросил я дракона.
«И не без причины! Надо было закопать их головами вниз – тогда и наступил бы покой. Но нет – я так гордился своими проклятыми ормочешуями, что взял и отпустил их. Чтобы они могли растрезвонить об этом повсюду. Вот тогда-то, собственно, все неприятности и начались». Натавиел застонал.
«Неприятности? В каком смысле?»
«Неужели не можешь представить? Разумеется, это навлекло целое нашествие новых посетителей. Слышал когда-нибудь об алмазной лихорадке на побережье Орнии? Когда там обнаружили вид раковин, в которых вырастали изумруды? Так вот, то, что творилось тогда в Орнии, было ничто в сравнении с тем, что теперь разыгрывалось на Ормовом болоте. Каждый хотел выклянчить у меня, знаменитого чудо-дракона, чешую. Или купить её за деньги. Или заслужить в подарок. В худшем случае – украсть. Понимаешь? В воображении населения катакомб я превратился в ходячую сокровищницу. Моя популярность и ценность моего панциря возросли драматически, прямо-таки астрономически. Одна чешуя с моей кожи могла породить десятки, а может, и сотни пронизанных Ормом книг. Она могла сделать неграмотных успешными писателями. Писателей – миллионерами. Издателей – князьями.»
«Понимаю.»
«Да, я снова преобразился. Сначала я мутировал из дракона в оракула, теперь – из оракула в золотоносного осла. Каждая моя чешуя стоила целое состояние, а у меня их было тысячи.
В фантазиях обитателей Подземного мира я теперь был существом не только с десятками разных крыльев и сотнями ног, но и с десятками тысяч чешуй из драгоценных книг.
Тот, кто содрал бы с меня кожу, стал бы самым богатым охотником на драконов и книгоохотником всех времён. Я бежал в глубины замонийских недр, но судьба настигла меня и многократно увеличила награду за мою голову! И на этот раз меня преследовали не просто несколько неуклюжих рыцарей. А все книгоохотники и авантюристы катакомб. Я стал самым желанным сокровищем Подземного мира. Дороже всех книг из Золотого списка, вместе взятых. Представь себе сокровище, которого жаждут все пираты всех океанов мира. Корабль, на котором находится это сокровище, – вот кем был я».
Я кивнул. «И все знали, где ты живёшь. Тут выражение „не хотел бы я оказаться в твоей шкуре“ приобретает совсем новый смысл».
«Ты понял, малец, – простонал дракон. – Я не просто угодил в ловушку, я даже сам стал своей тюрьмой. И, как я уже говорил, так раздулся от всех этих ормовых книг, что уже ни в один выход не пролезал».
«Что же ты сделал? – спросил я. – Я хочу сказать – ты ведь всё ещё жив».
«Именно. Не будем делать эту историю более напряжённой, чем она есть. Итак, прежде всего: я всё-таки дракон, ясно? Одно из самых крупных и опасных живых существ Замонии; даже в лабиринтах меня боятся все. Даже книгоохотники, наделённые полнейшим презрением к смерти, хорошенько подумали бы, прежде чем связываться с таким ходячим похоронным бюро, как я.
И всё же я должен был быть готов к этому в любой момент. Значит, не было повода прятаться, скуля, но всё же была причина соблюдать осторожность. Справиться я мог с кем угодно, но ведь и я не то чтобы неуязвим или бессмертен, или что-то в этом роде. Для начала вполне хватило сожрать нескольких идиотов, которые и вправду осмелились попытаться украсть у меня несколько чешуй, пока я спал. Но некоторых я оставил в живых, чтобы они разнесли весть о моей беспощадности».
«И тогда стало тихо?»
«Нет. Да. Нет. То есть сначала – да. Поскольку преступные методы с ходу не сработали, стали пытаться решить проблему честным и научным путём. Книгохимикам поручили подражать природе. Они должны были искусственно изготовить книги-чешуи, столь же действенные, как мои.
Вообще-то мысль хорошая, но им пришлось установить, что недостаточно сварить книги благословлённых Ормом писателей в воде Магмосса, распевая при этом йодлем книгохимические жуткостишия. Получалось это с тем же успехом, что превращать свинец в золото или воду в вино, – то есть никак. Настоящему нет замены. Не хватало драконьего элемента!
Книготорговцы, антиквары и книжные князья пожертвовали для опытов самыми драгоценными частями своих библиотек, велели своим книгохимикам переработать уникальные ормовые книги в бумажную кашу, чтобы затем неделями купаться в ней. А потом удивлялись, что Орм не течёт в них так, как в моём черепе. Им пришлось на горьком опыте усвоить, что в моём случае произошло нечто уникальное, нечто неповторимое, чего несколько шарлатанов не могли наколдовать по воле деспотов никаким фокусом-покусом.
Что ж, мне было бы только на руку, если бы опыты удались, потому что тогда меня и правда оставили бы в покое. Но, вероятно, в моём чешуйном жире, в моей драконьей крови или в извилинах моего ящеричьего мозга содержится нечто – уникальное биохимическое связующее звено, неисследованный драконий фермент, бог знает что, – без чего это чудо природы было бы невозможно.
Мои чешуи невозможно было подделать, и точка! Что ж, как обычно бывает в таких случаях, полетели несколько голов – голов книгохимиков. А потом на мою ящеричью шею всё-таки натравили всякий сброд.»
«Ого. Как неприятно.»
«Ну… на самом деле это не было проблемой. Просто досаждало. Ладно, поначалу на меня полезли самые опасные типы: книжные пираты, кладоискатели и те, кому жить надоело, даже пресловутые книгоохотники. Некоторым и вправду удалось украсть у меня несколько чешуй, пока я спал. А нескольким счастливчикам даже удалось ускользнуть, прежде чем я окончательно пришёл в сознание. Драконы крепко спят, чтоб ты знал.
С кошмарами, да. Но крепко. Это почти как обморок. Пока утром я как следует приду в себя, другие уже позавтракают. Но потом я был настороже! Я ставил ловушки. Сам снова ходил на охоту. Разбирался с каждым, кто осмеливался хотя бы вступить в болото. И с ними я поступал так, как следовало поступить уже с болтливыми книгохимиками.»
«Ты их…»
«Именно. В болото головой вниз и всё такое. И снова отпустил нескольких, чтобы они разнесли страшную историю. Понадобилось некоторое время, чтобы и это тоже стало известно повсюду. Мне пришлось похоронить ещё целый ряд жадных субъектов, которые были не в курсе. Но после этого и вправду стало тихо. Никто больше не осмеливался приблизиться ко мне – кроме насекомых, пиявок, лягушек и болотных крыс. Моя оракульская карьера закончилась. Никому больше ничего от меня не было нужно: ни моего совета, ни моих чешуй. Я стал легендой. Снова. Злой дракон, добрый дракон – и снова злой дракон. Ф-ф-ф…
Но и в остальном обстановка в катакомбах с тех пор кардинально изменилась. Были войны и природные катастрофы. Большинство высокоразвитых народов вымерли и сами стали мифами, как йойойя или колофониты. Некоторые бежали на поверхность, где они рассеялись или смешались с другими формами существования. А другие, в свою очередь, буквально стали безумными. Не будет преувеличением, если я скажу, что целые культуры катакомб коллективно лишились рассудка. У некоторых народов Подземного мира из-за постоянных наводнений выросли жабры и присоски. Говорят, они прозябают где-то глубоко внизу, в лабиринте, ходят по потолкам пещер и питаются слизнями и светящимися грибами. Большинство областей катакомб вернулось в первобытное состояние; теперь там господствуют формы существования, которые вообще-то должны были вымереть.
Здесь, внизу, время сорвалось с петель. Оно стоит вверх ногами, или бежит вспять, или боком. Да кто знает в мире, где порой нельзя отличить верх от низа? Некогда процветавшие высокоразвитые цивилизации превратились в руины, в которых единственная пряжа, которую ещё прядут, – это паутина гигантских тарантулов. Мы живём здесь, внизу, в мавзолее, катакомбы – это гигантское подземное кладбище с ходячими мертвецами внутри, и больше ничего. Пока наверху, в Книгороде, бурлят культура и жизнь. Х-х-х…».
Дракон тоскливо застонал. «Ну, короче говоря: мне стало очень одиноко. Лишь совсем изредка сюда ещё забредал какой-нибудь книгоохотник. Какой-нибудь безмозглый идиот, не понявший знаков времени. Я прикончил их всех. Из всей катакомбной нечисти больше всего я терпеть не могу книгоохотников и расхитителей могил – это падальщики. Крысы. Паразиты. Зато они превосходно годятся на удобрение! Там, где я их хороню, часто вырастают деревья, светящиеся в темноте. Ф-ф-ф…»
Дракон ещё раз фыркнул и долго смотрел на меня. «Так. Теперь ты знаешь мою историю. А теперь твоя очередь. Ну, выкладывай! Зачем ты здесь? Какой у тебя вопрос?»
«Прости?» – удивлённо переспросил я.
«Твой вопрос. Как он звучит?»
Я растерялся и оказался застигнут врасплох, всё ещё оглушённый историей жизни Натавиела. «Э-э… Чт… как… откуда ты знаешь, что у меня есть вопрос?»
«У каждого, кто сегодня ещё приходит на Ормово болото по доброй воле, есть вопрос. Я оракул, мой друг. Оракул. Я отвечаю на вопросы. За этим сюда и приходят. Ну же! Задавай свой вопрос!» Дракон повёл плечами, словно боксёр, готовящийся к бою.
