Текст книги "Паломничество на Синай"
Автор книги: Валерия Алфеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
«Карамелла! Карамелла!»
По благословению Владыки отец Павел ведет меня и молодую паломницу-гречанку Кириаки к преподобному Иоанну Лествичнику. Отец Павел в подряснике и длинном жилете, с рюкзачком за плечом идет впереди, изредка оборачиваясь и ожидая нас. В монастыре он один из двух священников, служащих череду. Другой, уже старенький отец Адриан, отслужив две недели, уходит за гору в свой скит Галактиона и Епистимии. А отца Павла в свободные от богослужений часы я часто вижу в саду – в той же скуфье, высокий, худой, с порывистыми движениями, он то поливает из шланга грядки, осыпая их веерами брызг, то подпиливает и обрубает сухие стволы или ветки. И даже сверху и издали – а я вижу его от ограждения площади перед монастырем, ниже которой развернута длинная панорама сада, – кажется, что он с азартом отдает нерастрачен-ные силы возделыванию сада.
За площадью с витринами магазинов поселка Санта-Катарина, за его окраиной, дорога поворачивает в ущелье, противоположное долине Леджа: отец Павел останавливается и показывает взглядом – там, между крутыми срезами гор, за высокими итальянскими тополями в роскоши золота и зелени – монастырь Сорока мучеников.
Спускаемся по осыпающейся каменистой дороге между склонами, по которым разбросаны дома бедуинов. Двое мальчишек выглядывают из-за низкой ограды и вдруг стремглав, с каким-то воинственным пронзительным кличем кидаются наперерез: «Карабелла! Каравелла!». И вот уже с другого склона несется орава детей с тем же ликующим воплем и окружает нас. Отец Павел развязывает рюкзак: появляются пачки фломастеров, блокноты, тетрадки, карандаши. Все это мгновенно исчезает за пазухой или в карманах маленьких бедуинов, снова протягивающих темные ладошки. Дети лет от пяти до двенадцати прыгают вокруг него, кричат, когда он вынимает из рюкзака горсти конфет в ярких обертках, толкаются, каж-дый старается выхватить конфеты первым: «Карамелла! Карамелла!», и еще какое-то арабское слово выкрикивают они порознь и вместе.
Отец Павел, поворачивается на мгновение – лицо оживленное, с выражением радостным и смущенным:
– Знаете, что они кричат?! – «Я не брал! Я не брал!»
Он опускает руку в рюкзак, достает пригоршни конфет.
«Карамелла!» – доносится со склонов впереди, и прежняя орава пополняется новыми бедуинчиками, самые маленькие дергают за полу подрясника, чтобы обратить на себя внимание, те, кто повыше, хватают отца Павла за руку, и все кричат: «Я не брал!»
Кириаки, с прямыми, до плеч, золотыми волосами, с ласковым выражением карих глаз под золотыми ресницами, переводит медленный взгляд с детей на отца Павла, на меня:
– Здесь вокруг очень бедные селения… У детей ничего нет…
Так мы и продвигаемся в глубь ущелья, через каждые метров двести попадая в окружение и выбираясь из него ценой малого выкупа, доставляющего отцу Павлу нескрываемое удовольствие: для того он и нес за плечом рюкзак, как Санта Клаус. Ему лет пятьдесят пять, в густой нестриженной бороде еще нет седых волос, оживле-ние делает моложе его лицо со светлыми улыбающимися глазами.
– Очень бедные селения… – повторяет он. – Непонятно, чем живут…
И обрывается, словно наткнувшись на отсутствующее выражение моего лица, которого я до этого не осознавала. А мне вдруг вспомнились нищие, появившиеся на наших улицах и вокзалах, женщины с грудными детьми, сидящие в жидкой весенней грязи на ступеньках в метро, старушки, низко повязанные платком, низко склонившиеся над протянутой дрожащей ладонью… – и это после новых долгожданных и громко возвещаемых преобразований.
Вспомнилось где-то опубликованное письмо: мать – пьяница, отец в тюрьме (или наоборот), бабушка-инвалид осталась с двумя маленькими детьми, утром они плачут: «Бабушка, дай каши!», а она отвечает: «А у меня нет»…
И еще вспомнились наши ребятишки на Казанском вокзале, робко, с затаенным ожиданием в глазах обступившие группу веселых туристов из Германии, разламывающих для себя плитки шоколада, – дети победителей… Многие из них и не видели таких блестящих карамелей.
Не станет ли наш народ беднее бедуинов, если Бог превращает реки в пустыню и источники вод – в сушу, землю плодородную – в солончатую, за нечестие живущих на ней?..
Пещера святого Иоанна Лествичника, Игумена Синайского
Лет двадцать назад мне подарили кусочек зернистого гранита из пещеры святого Иоанна Лествичника, камешек лежал на чаше подсвечника, как осколок метеорита, упавшего из звездных пространств. Могла ли я вообразить, что сама войду в эту пещеру? Тогда, впервые погружаясь в бездонную глубину святоотеческих писаний, среди первых великих творений я прочла «Лествицу». И это оставило впечатление вещаний из иного мира, с которым у моей жизни не было реальных соприкосновений, мне не на что было там опереться. «Исшедший из мира… да не прерывает безгласных рыданий сердца до тех пор, пока и он не увидит Иисуса, пришедшего и отвалившего от сердца камень ожесточения и ум наш разрешившего от греховных уз, как воскрешенного Лазаря…» Живя в миру среди себе подобных, человек не может увидеть их мертвецами, а весь многоцветный, многозвучный и многозначный мир – как зону смерти с зияющим провалом в сердцевине. А любовь, творчество, бессмертное искусство? Для меня только начиналось счастливое открытие православия, связавшего все разорванные звенья и заполнившего все пустоты секуляризованного бытия. Меня захватил светоносный поток богословия, но тогда оно еще казалось увенчанием других познаний, синтезом и возведением на высший уровень всего данного, а не исходом из него. Зачем эти самоистязания, слезы, пепел, ржавые вериги и погружение в пещерный мрак, если над миром уже воссияло Солнце правды, и ты, наконец, узнал об этом?
Предстоял долгий путь – литургической жизни, прозрения бездны между «понимать» и «быть», или «знать» и «иметь» и бессилия перейти эту бездну, разрушения временем в прах того, что казалось твоим непреложным достоянием, земных утрат, скорбей, сокрушения сердца и покаяния – пока не начался этот непрестанный плач над своей душой, как гробом Лазаря.
В «священном жительстве» монаха «есть время бесстрастия, и время побеждения страстями… Есть время слез, и время окаменелости сердца; есть время повиновения, и время повелевания; время поста, и время принятия пищи… Время бури душевной, и время тишины ума; время сердечной печали, и время духовной радости; время учить и время учиться… Время борьбы, и время твердого мира; время безмолвия, и время деятельности безмолвной; время непрестанной молитвы, и время нелицемерного служения. Итак, да не обольщает нас горделивое усердие, побуждая прежде времени искать того, что придет в свое время… Ибо есть время сеять труды, и есть время пожинать неизреченные дарования благодати… Некоторые, по непостижимому Божию промыслу получили духовные дарования прежде трудов; другие в самых трудах, иные после трудов, а некоторые уже при смерти…»
Таинственная новая жизнь, отречение от царства князя мира сего и всех благ, и всей силы его, во имя царства Божиего в сокровенной глубине сердца, рая зеленеющего, осуществление божественной свободы и божественного призвания человека – твари, получившей повеление стать богом. И через двадцать лет от начала, перечитывая преподобного Иоанна заново, под оболочкой его слов – сухих, жестких, весомых, как камни синайской пустыни, – я видела их сверкающие сердцевины, кристаллы, отшлифованные благодатным огнем и хранящие его.
Поднимаясь и спускаясь по склонам гор, мы оставили справа последнее селение на дне ущелья. Слева все вырастали обрывы, лишенные признаков жизни. Нечаянной отрадой прошли мимо два монастырских сада за стенами в рост человека. Отец Павел повернул скрытый в камнях кран, и мы напились от чистой струи воды:
– Раньше здесь была Темница… Помните, в «Лествице» – место, где жили кающиеся иноки…
Многим казалось страшным, почти отталкивающим описание подробностей добровольных мучений тех, кто совершил тяжелые грехи после вступления в монастырь. Вкусившие райской сладости и утратившие ее по своей вине, изгнанные из рая, как Адам, ниспавшие из божественного света в кромешный мрак, они удалялись сюда – одни по воле игумена, другие по своей воле, – чтобы плакать «о душах своих, как о мертвецах». Как жаждали они претерпеть мучения временные и тем умолить Господа об избавлении от муки вечной… Лишив себя всякой радости, принимая так мало хлеба, воды и сна, чтобы только не умереть до извещения о прощении, они проводили дни и ночи на камнях, в зное и холоде, в рыданиях и молитвах. А что значило быть прощенным, если не возвращение из одинокой опустошенности и смертного холода грешной души, из темного отчаяния богооставленности – к благодатной причастности божественной любви?
Кто из нас, читающих сейчас творение святого Иоанна, вправе судить о высоте этих откровений и о страдании и горечи от их утраты? Многие ли причастны райскому блаженству и покаянному рыданию: Изведи из темницы душу мою… Многие ли готовы пожертвовать хоть чем-нибудь из того, что можно съесть, выпить, чем можно обладать теперь, ради неведомых благ, «превысших естества», которых не видел… глаз, не слышало ухо, даруемых после великих трудов, а то и не даруемых вовсе?
Вот и эта плачевная юдоль поросла травой забвенья, садовой зеленью, и покаянные труды ушедших иноков принесли теперешним золотые и сладкие плоды. Но никто не знает вкуса плодов, которые вкушают изведенные из этой темницы: в доме Отца Моего обителей много…
Фола… Мертвое, глухое место, совершенно лишенное зелени или другого утешения для чувства и зрения, обведенное темными с багровым оттенком горами и обрывающееся в провал ущелья. Величественная, мрачная, в трещинах, древних складках и осыпях скала, заслонившая половину пространства и неба, – в этой скале пещера преподобного.
Но сначала в церкви под белым куполком, выстроенной из того же камня, что и окрестные скалы, отец Павел служит короткий молебен. Церковь пуста, ветер дует через выбитое стекло, угашая огарки свечей. Опять я забыла взять свечи и хоть малым огоньком явить святому свою любовь. И чувствуя перед ним эту вину, и зная, что он простит ее, я прошу молитв святого Иоанна о сыне, обо всех проходящих свой каменистый путь к Богу.
И наконец поднимаемся еще немного в гору, отец Павел отпирает навесной замок. И мы входим в сумрак пещеры, положив земные поклоны. Она неожиданно просторна и высока. Бледный свет падает из узкого окошка, пробитого в скале; под ним широкое каменное ложе… Напротив – высокий престол, высеченный в толще скалы, одетый старым шелковым покровом. Тишина глубокая, плотная, отстоявшаяся и сгустившаяся за века… В этой пещере преподобный безмолвствовал сорок лет.
В шестнадцать лет он пришел на Синай, девятнадцать лет пребывал в послушании у аввы Мартирия. И вот что записал об этом времени другой синайский монах: «Некогда авва Мартирий пришел с Иоанном к Анастасию Великому; и сей, взглянув на них, говорит Мартирию: «Скажи, авва, откуда этот отрок, и кто постриг его?» Тот отвечал: «Он – раб твой, отче, и я постриг его». Анастасий говорит ему: «О, авва Мартирий, кто бы подумал, что ты постриг игумена Синайского!» И святой муж не погрешил: по прошествии сорока лет Иоанн стал нашим игуменом».
В другое время, повествует тот же монах, авва Мартирий пришел с Иоанном к великому Иоанну Савваиту, обитавшему в пустыне: «Увидев их, старец встал, налил воды, умыл ноги авве Иоанну и облобызал его руку; авве же Мартирию ног не умывал, и потом, когда ученик его Стефан спросил, почему он так поступил, отвечал ему: «Поверь мне, чадо, я не знаю, кто этот отрок, но я принял игумена Синайского и умыл ноги игумену». В день пострижения аввы Иоанна (а он постригся на двадцатом году жизни) авва Стратигий предсказал о нем, что он будет некогда великой звездой».
Так судьбы предвидены на небесах; предвидены – но не предопределены: великие судьбы совершаются великими испытаниями и подвигами. И молитвы святых, омывших душу покаянными слезами до прозрачности для благодати, становятся светлой энергией, включающейся в исполнение судеб других людей и мира.
«Некогда в Палестинских странах было бездождие, – продолжает монах краткое сказание. – Авва Иоанн, по прошению тамошних жителей, помолился, и сошел обильный дождь. И нет ничего тут невероятного, ибо желание боящихся Его Господь исполняет и молитву их слышит».
И еще одну чудесную историю приводит составитель краткого жития, уместившегося на полутора страницах. Когда избрали Иоанна игуменом, собралось за монастырской трапезой около шестисот гостей. И видел игумен некоего мужа с короткими волосами, одетого по-иудейски в плащаницу, который отдавал приказания поварам, экономам и келарям, чтобы праздник прошел удачно. Гости разошлись, сели за столы служители, но неведомого распорядителя трапезы нигде не нашли. Тогда новый игумен сказал: «Оставьте его: Моисей ничего не сделал странного, послужив на своем месте».
Дивен Бог во святых своих… Ни место, ни время, ни границы жизни и смерти уже не разделяют их. И блаженный Иоанн Мосх рассказывает не менее таинственную и для неверующих недостоверную историю об авве Георгии, родном брате Иоанна Лествичника, которого он, устав от бремени игуменства, поставил на это служение еще при своей жизни, чтобы на ее позднем и светлом закате возвратиться к возлюбленному безмолвию. В Великую Субботу пришло старцу Георгию сильное желание праздновать Пасху в Иерусалиме. Весь день он молился об этом. «В Светлый же день Пасхи он, силою Всемогущего Бога, был восхищен, поставлен в Иерусалимской церкви Воскресения, и рукою блаженного Патриарха Петра принял вместе с его пресвитерами дары Святого Причащения. Когда член синклита по повелению Патриарха пригласил сего игумена Синайского вкусить пищи вместе со Святителем, авва Георгий ответил: «Воля Господня да будет!» Но, поклонившись Святому Гробу стал невидим в Иерусалимском храме, и увидел себя в своей келлии». Синаиты знали, что авва Георгий уже семьдесят лет не выходил из монастыря, а епископы в храме Воскресения приветствовали его пасхальным целованием.
Сохранилось послание игумена Раифского к Иоанну, игумену Синайскому. Оно содержит смиренную просьбу: «Преподай нам, непросвещенным, то, что ты видел в богооткровении, как древний Моисей и на той же горе; и изложи это в книге, как на богописанных скрижалях…», чтобы это учение стало «лестницей, утвержденной до небесных врат», по которой иноки могут совершать восхождение, несмотря на извечную вражду к ним мироправителей тьмы века сего и духов злобы поднебесных. В ответном послании Синайский игумен пишет, что из послушания принимается за труд, превосходящий его меру. Неизвестно, сколько лет святой Иоанн снова провел в уединении после того, как отказался от игуменства, но в эти годы он и написал книгу, вместившую опыт восьмидесяти лет послушания, подвижничества и безмолвия.
Мысленно проходя по ступеням этой лестницы – отречение, беспристрастие, странничество, послушание и покаяние, плач и смертная память – ты видишь, что они расположены очень высоко над землей, как часто пожарные лестницы в высотных домах, сразу с третьего этажа, от земли никак не достать, и снизу кажется, что эти ступени уже перед самыми небесными вратами. Великие святые, умирая, плакали о том, что они еще не начинали покаяния, что их место там, где сатана, и каждый считал, что из всех грешников «первый есмь аз»: с этими словами подходят к Святой Чаше все жаждущие причащения божественной жизни. Покаяние, смирение, молитва – они и начало, и средства, и цель, альфа и омега духовной жизни. Они порождаются усилием падшей природы, но и ее превосходят: в них самих уже есть то, что превыше естества – здесь встречаются две воли и две энергии – человеческая, восходящая, преодолевающая себя, и божественная, нисходящая в прощении и любви.
Одни говорят, – пишет преподобный, – что смирение в том, чтобы считать себя самым последним и грешным; другие, что это осознание своей немощи и бессилия, или сокрушение и отречение от своей воли, но нельзя передать вкус меда тому, кто никогда его не пробовал: «Смирение есть безымянная благодать души, имя которой тем только известно, кто познал ее собственным опытом;
оно есть несказанное богатство, одно из имен Бога; ибо Господь говорит: научитесь не от Ангела, не от человека, не от книги, но от Меня, то есть от Моего в вас вселения и осияния и действия, яко кроток есмь и смирен сердцем…»
А что же слово – только намек, условный знак, символ, понятный посвященному? Только указание пути и призыв? Но благодать, сокрытая в словах, идет через них от сердца к сердцу…
С радостью узнавания прикоснулась я к стене пещеры – под рукой был знакомый зернистый крошащийся гранит, осколок которого когда-то попал в мой дом как предвестник этого дня. В таком камне легче выкопать пещеру, чем высечь ее в монолитной породе. Мелкие камешки осыпались мне в ладонь; потом, на свету, они неожиданно оказались розовыми, с чистыми сверкающими вкраплениями кварца.
Но долго еще мы стояли молча в пещере великого синаита – благодать была растворена в самом безмолвии.
Лечебница души
Знаменитая синайская библиотека по количеству и ценности манускриптов уступает в мире только Ватиканской.
В прежние века в монастырских лабиринтах можно было встретить указатель со стрелкой: «Лечебница души», и табличка с этими двумя словами висела на двери библиотеки.
Жаль, что в юности не попался на моем пути такой указатель к хранилищу всеисцеляющей мудрости, я пробиралась в книжных лабиринтах вслепую и вышла к святым отцам только в тридцать пять лет: лучше поздно, чем никогда, но все-таки еще лучше – раньше. Потом я собирала эти книги по страничке – в России их относили к запретной литературе, приходилось тайно делать ксерокопии, и на месячный литературный заработок, если не тратить деньги ни на еду, ни на что другое, можно было приобрести два святоотеческих тома. Лет через пять у меня собралась библиотечка, где было все насущное и любимое – Симеон Новый Богослов, Исаак Сирии, Макарий Египетский, Добротолюбие, основные труды по догматике… Но что эти домашние десятки книг перед тем, к чему в праве иметь доступ любой человек, чтобы жива была душа его…
Сопровождает меня, за временным отсутствием библиотекаря, Анастасис – Тасис, как называют его монахи, интеллигентный молодой фотограф, приглашенный из Афин, чтобы делать микрофильмы с древних рукописей и ценных книг – работа на много лет. Он с удовольствием показывает сначала фотолабораторию и современную аппаратуру, с помощью которой уже сделаны первые сотни микрофильмов.
Потом отпирает еще одну дверь, металлическую, тяжелую, как дверь сейфа, и мы входим в просторное помещение высотой в два этажа, построенное для библиотеки в верхней части нового монастырского корпуса. Очень светло, стеллажи установлены в простенках между большими окнами – по четыре секции в длину, по шесть рядов вверх. Сквозные лесенки ведут на мощные антресоли, поднятые на каменных колоннах, там секции повторяются еще на шесть рядов вверх, до потолка; такие же стеллажи стоят посреди зала, во всю его протяженность.
Какой разительный контраст представляет эта радостная даже на первый взгляд картина с нарисованной нашими паломниками прошлого века – епископом Порфирием Успенским и архимандритом Антонином Капустиным, потрудившимися для систематизации и составления упомянутого каталога!
Или вот страничка из «Путешествия на Синай в 1881 году» русского академика Н. Кондакова, знатока византийского искусства и иконографии. Отдав дань восхищения богатейшему складу древних пергаментных кодексов, к которому уже с XVI века устремляются палеографы, исследователи и библиоманы со всей Европы, он упоминает, что из этого склада обогатилась венецианская библиотека Марциана; а наша публичная библиотека украсилась дивной и величайшей драгоценностью – древнейшим Синайским кодексом Евангелий, вывезенным из монастыря профессором Тишендорфом. И далее Кондаков пишет: «Великолепные и рядом же сгнившие или истлевшие манускрипты кучами разложены по ящикам и мирно покоятся там до тех пор, пока не приедет любитель. Толстый, добродушный отец эконом принесет тогда связку ключей в полпуда весом, отомкнет заветные ларцы и начнет носить вам, трудясь истинно в поте лица своего, груду за грудой. Рукописи, положим и понумерованы, да номеров нельзя никак добиться: все сложено по формату в ларцы, а шкапов сделать не на что. Рукописи находятся притом в трех местах, перемешаны с инкунабулами; иные сохраняются только потому, что их никогда не трогают, а тронь, так рассыпется мелким мусором, – так она истлела. Как во времена Тишендорфа, двадцать лет назад, так и теперь есть и корзины с листками, только их не употребляют уже на приманку для удочек и не дают туристам. Синайский кодекс ведь был открыт на дне такой корзины. Как начнешь рыться в такой корзине, так просто делается дурно от затхлости, и отец эконом упрашивает оставить хлам: ему самому неприятен этот дух, и он старается держаться ближе к окну; десятки насекомых и паучков торопливо разбегаются, потревоженные в своих жилищах. И, конечно, мало приятно видеть древние, едва держащиеся папирусы завернутыми в тряпку, или смотреть на выставку наиболее любопытных листков унциального письма, наколоченных гвоздиками на доски, но ведь причиною этого варварства та же бедность».
Наши паломники желали лучших времен для Синая. И вот эти времена настали. Монастырь достаточно богат, чтобы содержать свои несметные рукописные и печатные сокровища в порядке и достаточно знает им цену, чтобы не позволять приезжим библиофилам обследовать стеллажи и извлекать из них бесценные находки. История с Синайским кодексом послужила уроком на века, и горькие воспоминания о ней изливаются даже в строки путеводителей: «Сейчас наиболее значительным манускриптом библиотеки является Сирийский кодекс V века… В прошлом библиотека имела также Синайский кодекс IV века, который был заимствован в 1865 году немецким ученым Тишендорфом в интересах русского царя для исследовательских целей. Кодекс, посланный в Санкт-Петербург, никогда уже не был возвращен. В 1933 году советская власть продала его Британскому музею за огромную сумму в 100 000 фунтов».
Справедливости ради следует сказать, что в путеводителе утрата монастырем кодекса передана превратно.
Полтора века назад, в 1844 году, в первое посещение монастыря, известный библейский филолог и палеограф, лейпцигский профессор Тишендорф, знакомясь с библиотекой, нечаянно обнаружил корзину с отрывочными листами и клочками старых рукописей, предназначенных для растопки печки. В одном из пергаментных листов он к своему изумлению обнаружил древнейший список библейского текста. Таких листов он извлек из корзины 129 и 43 из них выпросил у монахов, посоветовав им хранить остальные. Через девять лет он снова отправился на Синай, драгоценной рукописи уже не нашел, но не утратил надежды. Еще через три года, встретившись в Германии с приехавшим на минеральные воды министром народного просвещения России Авраамом Сергеевичем Норовым, известным паломником на Святую землю и человеком, близким к царскому двору, Тишендорф увлек его своими планами. Для нового путешествия на Синай нужны были разрешения турецких и египетских властей, синайского архиепископа и немалые средства. Вернувшись в Петербург, Норов доложил о намерениях ученого императору Александру, – так была решена и субсидирована из личных средств царской фамилии третья экспедиция Тишендорфа для изучения христианских древностей на Востоке: она состоялась в 1859 году.
В подарок монахам Тишендорф привез несколько экземпляров своего издания текстов Ветхого и Нового Заветов и продолжил занятия в библиотеке. Перед самым его отъездом, эконом упомянул, что у него есть список текста 70 толковников и, развернув красное сукно, показал 346 листов большого формата. Среди них Тишендорф сразу же с великой радостью узнал листы, пятнадцать лет назад извлеченные им из корзины. Только он один вполне понимал цену вновь обретенному сокровищу: это был почти полный текст Ветхого Завета, весь Новый Завет, послание Варнавы и Пастырь Ерма.
Не смея вначале и мечтать о приобретении манускрипта, ученый добился разрешения переписать ее. Рукопись на почтовом дромадере привезли в Каир. Два месяца Тишендорф неотрывно наблюдал за перепиской, которую осуществляли немцы – медик и аптекарь, разбирал стертые временем слова и исправлял бесчисленные искажения текста, сделанные переписчиками прошлого тысячелетия. Одновременно велись переговоры о приобретении кодекса. Слухи об открытии уже привлекли в монастырь английского исследователя, предлагавшего большие деньги. Но игумен принял решение поднести рукопись в дар императору Александру. Переговоры продолжались еще десять лет, и только в 1869 году монахами монастыря был подписан акт подношения, точно оговаривающий условия и суммы возмещения. Акт гласил, что монастырь приносит императору России «в дар» рукопись Ветхого и Нового Заветов, а взамен получает 7000 рублей для своей библиотеки и 2000 рублей в пользу монастырского подворья на Фаворе, – для того времени это было немало.
Еще до приобретения рукописи, в 1862 году, она была великолепно издана в России в четырех факсимильных томах с предисловием и комментариями Тишендорфа. Из трехсот роскошных экземпляров сто предназначались автору, двести были разосланы в дар публичным библиотекам, в том числе и в синайскую.
Конечно, это не может служить утешением синаитов в их утрате, как неутешительно и то, что советская непримиримая к духовности власть распродала и растратила все остальное, что за долгие века накопила Россия. Дивная и величайшая драгоценность украшает ныне коллекцию Британского музея, – и однажды мне довелось увидеть там разворот страниц древнейшего кодекса под стеклянной витриной.
Из синайского монастыря вывезен и приобретенный для библиотеки под Женевой исключительно ценный и прекрасно сохранившийся папирусный кодекс, написанный красивыми заглавными буквами около 200 года и содержащий двадцать одну главу Евангелия от Иоанна.
Несмотря на огромные потери, монастырская; библиотека не оскудела великими сокровищами, накопившимися с первых веков гонений, когда многие христиане находили здесь последнее убежище. Теперь в библиотеку пускают редко и лишь для того, чтобы окинуть ее единым взором. Ученые мужи, приезжающие из Греции и других стран, получают нужный им фолиант в отдельном зале и работают в присутствии библиотекаря, а через несколько лет им будут выдавать на просмотр микрофильмы.
Прежде чем подняться наверх, Тасис подвел меня к нескольким столам под стеклянными прямоугольными колпаками и откинул плотную солнцезащитную завесу с первого из них. Под стеклом хранятся некоторые исторические документы и послания, скрепленные печатью патриархов, императоров и турецких султанов.
Большой лист с потрепанными краями и оборванным углом оказался копией знаменитого ахтинаме, дарованного самим Магометом отцам монастыря в 624 году, – по некоторым свидетельствам, к тому времени в горах Синая обитало около семи тысяч пустынников. Это завещание основателя ислама и его пророка – удивительное свидетельство его веротерпимости, обещает монастырям, инокам и христианам не только неприкосновенность и защиту во всех пределах Синайской пустыни, но и особые преимущества, вроде освобождения от податей даже в военное время, неприкосновенности владений и помощи в обновлении храмов. Подлинник ахтинаме с рисунком маленькой мечети на полях, исписанный сплошной арабской вязью, утвержденный подписями двадцати одного свидетеля и – вместо печати – отпечатком всей приложенной в нижнем углу правой руки Магомета, хранится в сокровищнице султана в Константинополе.
А эта копия – с той же вязью, рисунком и приложением руки – спасала монастырь от полчищ магометан даже до начала XVI века, когда турецкий султан Селим завоевал Египет. По-своему пересказывает Магомет в двадцатой главе Корана явление Бога Моисею в Неопалимой Купине и начало исхода, но мусульмане почитают ветхозаветного пророка, и даже в одном из опустевших монастырей недалеко от Иерусалима, ныне занятом мечетью, под разноцветными коврами стоит гигантская гробница, посвященная мусульманами памяти Моисея. В прежние века на небольшой макушке горы Синая рядом с церковью Преображения находилась мечеть, теперь разрушенная; мечеть была построена даже внутри самой монастырской ограды, она до сих пор сохранилась и занята под склад.
Рядом с ахтинаме – грамота, украшенная приложением другой руки покорителя народов – Наполеона Бонапарта, вторгшегося в Каир в конце XVIII века – разумеется, не ее отпечатком, а собственноручной подписью императора. В девяти параграфах приказа на французском языке, с ошибками в правописании и символом Республики, Наполеон объявляет себя покровителем монастыря, обещает синаитам свободу от податей, пошлин и всякой посторонней духовной власти «из уважения к Моисею» и для того, чтобы синаиты «передавали будущим векам память о завоеваниях» Наполеона! По этому поводу епископ Порфирий много иронизировал: Наполеон мечтал увековечить свое имя даже в пустыне, забывая, что монахи предпочитают военной славе – славу Божию, а именам кровавых завоевателей – имена мучеников и святых.
Как образец одного из пергаментных манускриптов Нового Завета развернута под стеклом драгоценная рукопись, от начала до конца написанная золотым литургическим унциалом – разделенными, высокими и особенно красивыми буквами – с фигурными заглавными буквами и миниатюрами. Сохраняется предание, что это дар монастырю императора Феодосия Хризографа VIII века, хотя палеографы склонны относить его к более поздним векам. Какое благоговение вызывают эти изящные золотые буквы, инициалы в виде условных растительных побегов и птиц, держащих веточки в клювах, эти писанные по золоту миниатюры с фигурой Христа в пурпурном хитоне и голубом гиматии, Богоматери и евангелистов… Такими буквами и нужно писать бессмертные слова, такими красками напоминать образ бессмертного Слова, чтобы они отражали сияние Славы Отчей.
Есть ли слова нашего времени, способные выдержать испытание красотой и золотой весомостью унциального письма? Обесценившиеся слова на серой газетной бумаге, пачкающей руки, в развалах на тротуарах – вот удел многословящей пустоты.
И разве возможен перевод богослужения на наш язык – падший, обесцвеченный, безблагодатный и омертвевший?
И другую «золотом писанную, расцвеченную, блестящую книгу, которую прогремел совершенный глашатай Бога, величайший книжник между пастыре-начальниками» и которую «изготовил инок Иосиф… во искупление, во очищение грехов» увидела я на соседнем столе – «Слова» святого Григория Богослова.
