Текст книги "Паломничество на Синай"
Автор книги: Валерия Алфеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)
Фаран – рай каменистой Аравии
Во вторый год, во вторый месяц, в двадцатый день месяца, поднялось облако от скинии откровения;
И отправились сыны Израилевы по станам своим из пустыни Синайской, и остановилось облако в пустыне Фаран…
И последнее благословение Моисея, умирающего на горе Нево, с которой дано ему увидеть издали обетованную землю, начинается словами:
Господь пришел от Синая, открылся им от Сеира, воссиял от горы Фарана, и шел с тьмами святых…
Вади Фаран… совершившие путь через раскаленную пустыню, входили в это ущелье, как в райскую долину. Мы сидим в глубокой тени террасы, и ее каменный барьерчик обрамляет снизу чудесную панораму монастырского сада. Несколько высоких пальм с роскошными кронами украшают собой передний план; ниже – апельсиновое дерево в зелени ветвей и золотых шарах. Сад простирается вглубь долины, а с обеих сторон к нему нисходят багровые горы и смыкаются в перспективе…
Игумения – герондиса Геннадя – разговаривает с Владыкой; английского она не знает совсем, и я могу только видеть ее милое смуглое лицо и черные глаза с выражением ласковой и печальной кротости. Монахиня Себастия в низко повязанном платке ставит на садовый столик стаканы с грейпфрутовым соком. Три монахини сейчас в Греции или болеют, и сама мать Геннадия передвигается с палочкой: нужно ехать в Каир на лечение, но не на кого оставить монастырь.
Пока не стемнело, Владыка отпускает меня посмотреть руины древней церкви и резиденции епископа на высоком холме рядом: когда монастыря еще не было, с начала IV века до VI гора Синай и долины с келлиями отшельников входили в Фаранскую епископию.
Холм стоит посреди ровного каменистого поля, пересеченного дорогой. За ним почти отвесно поднимаются порфировые и гранитные горы, и в их сломах чернеют зевы пещер. В Саранской долине люди селились с доисторических времен, когда пещеры служили единственным убежищем: еще в прошлом веке здесь находили могильники каменного века с остатками захоронений. Природные пещеры сменились высеченными в скалах, потом хижинами из камня. В библейские времена этот оазис, самый зеленый и плодородный на всем полуострове, заселяли амаликитяне. Не одолев их, израильтяне не получили бы доступа к обильным источникам, финиковым пальмам, фруктовым садам и зелени пастбищ, и главное, к наиболее проходимым путям в обетованную землю. А уже в XI веке география Птолемея обозначает местечко Фаран с оседлым населением. И, как вокруг Синая, в окрестных пещерах селились отшельники, спасавшиеся в отдаленной земле от гонений.
Первое имя епископа Фаранского упомянуто в «Достопамятных сказаниях»: «Рассказывали об авве Нетре, ученике аввы Силуана: когда жил он в своей келлии в горе Синайской, он в известной мере исполнял требования своего тела; когда же сделался епископом в Фаране, – начал жить гораздо строже. Ученик его сказал ему: Авва! когда мы были в пустыне, ты не так строго жил. Старец отвечал ему: там была пустыня, безмолвие и бедность, и я поддерживал тело мое, дабы не изнемочь и не искать того, чего я не имел. Но здесь – мир; тут есть все удобства, если и случится заболеть, то есть кому помочь. Здесь боюсь я, как бы не погубить в себе монаха!»
Как меняется со временем представление обо «всех удобствах»…
Поднимаюсь по осыпающемуся склону к руинам базилики V–VI века и брожу в разрушенных стенах. Отчетливо прочитывается план древнего храма: приподнятая алтарная часть, три нефа и боковые приделы, нартекс, отделенный стеной. Все это вместе с остатками массивных гранитных колонн делает архитектуру здания похожей на Синайский храм, его прообраз, или, наоборот, уменьшенный и удешевленный проект. И невольно приходит на ум, что здешний строитель помнил об усеченной главе легата – так точно поставлена базилика на темени холма.
Еще в прошлом веке в пещерах вокруг него находили медные кресты, светильники и остатки монашеской утвари, старинные монеты. А ко времени сбора фиников сюда приходили караваны, бедуины разбивали походные палатки и жгли костры.
Четкие контуры гор на тусклом небе, безлюдье, сумерки, тишина… Опять, как на берегу Красного моря, возникает чувство нереальности окружающего пространства – так оно невиданно красиво. Если бы холм не был огромным, он казался бы насыпанным в самом живописном месте, где сходятся три долины. Воздух на глазах сгущается, лиловеет, сливаются тени в долинах, и в них погружаются кубики домов, разбросанные по склонам ущелий, украшенных садами и купами пальм. Часовней, сторожкой в саду видна сверху церковка Пророка Моисея, едва различим крест.
Потом Себастия ведет меня в эту церковь, построенную пятнадцать лет назад. Колонны, поддерживающие навес над порталом, из древнего храма, все остальное – иконостас, резные стасидии и кресло архиепископа из светлого дерева – блестит свежим лаком. Но церковь кажется пустой: это пустота еще не обжитого, не намеленного дома, предназначенного Богу, но как будто пока не заселенного. Литургия совершается раза два в месяц, когда приезжает иеромонах из монастыря или Владыка Дамианос. Конечно, и Верховный Владыка заходит сюда, но ненадолго и пока не оставил явных благодатных следов Своего присутствия – это придет с долгими годами.
Себастии около сорока, невысокая, худенькая, слабенькая, вся она – приветливость и смирение. Гречанка, с детства любившая церковь, она уже шесть лет в монастыре; вместе с игуменией вычитывает последование богослужения, монашеское правило, принимает паломников и туристов. В ее келлии поражает отсутствие вещей – кровать, тумбочка, бумажные иконы, четки, несколько книг… – должны же у человека быть хоть какие-нибудь вещи? У монаха – нет, он отказывается ото всего, чтобы ничто не стояло между ним и Богом, даже самое малое. Но как должна быть заполнена жизнь изнутри, чтобы ни в чем земном не нуждаться…
– Вы не боитесь здесь? – спрашиваю я, глядя в узкое черное окно.
Себастия смотрит с тихой радостью, отвечает застенчиво, и в английской фразе я с трудом узнаю слова псалма: Живый в помощи Вышнего в крове Бога Небесного водворится…
– Оставайтесь с нами, – говорит она, – мы будем очень рады…
Сад уже освещен фонарями, и потому еще более таинствен. Как бледные лампочки, светятся в ветвях лимоны, забытые шары грейпфрута пригибают ветки до земли, рассыпаны по ней ржавеющие мандарины. Давно отцвел миндаль, но в воздухе разлит запах садовой мяты, и арка над дорожкой увита виноградной лозой. Звезды и листья плавают в большом водоеме, из которого орошается сад. Над ним стволы пальм высоки и прямы, как корабельные мачты, и между их кронами сверкают звезды. Я стою под пальмой и смотрю вверх, в неподвижную черную крону с прорезями небесного света, погружаясь в благоуханную свежесть и тишину ночи. Остаться здесь, все забыть, для всего умереть… Что еще не прошло или не утрачено, о чем стоило бы сожалеть? Чем мы живем в миру? – строим жилища, семьи, растим детей, ходим на какую-то службу, рисуем или пишем – занимаемся внешним строительством. Но однажды – опустеет ли дом, совершится ли разлом в привычных устоях – и душа обнаруживает зияющую пустоту, потому что была заполнена не изнутри, а снаружи, пусть любимым, но другим, внешним для той последней глубины, на которой она одна перед Творцом. И ты видишь, что стена, в которую всю жизнь укладывал кирпичи, – выросла между тобой и Богом.
А они, отшельники и монахи, ото всего отрекшись, оторвавшись с кровью, строят храм души, в который рано или поздно войдет Господь. Это они – плоды древнего избрания, удел Божий из всех народов, род избранный, царственное священство, закваска, на которой замешана история человечества, все еще ожидающего своего исхода. Потому и преследуют их императоры, фараоны, убивают варвары – это князь мира сего борется за каждую душу; но в смерти своей избранники и празднуют последнюю победу – воскресение. Зато любовью вечною возлюбил их Господь, и Он изменит печаль их на радость, и утешит их, и обрадует их после скорби их… А все остальное и так пройдет, отцветет, отболит, погаснет, изменится из радости в печаль или изменит…
Сад спускается несколькими уступами и заканчивается пустырем. Через несколько лет и на нем вырастут деревья: монастыри превращают пустыню в цветущий сад – это отражение и символ их внутреннего предназначения. В разной мере оно исполняется, и не только личным трудолюбием и благочестием монахов: совершается литургия, и Божественная благодать нисходит незримыми потоками. Покаянием, подвижничеством, постом очищается и утончается окаменевшее сердце, становится прозрачным для благодати, и через него она проливается на землю – и животворит.
Взывай громко, не удерживайся; возвысь голос твой, подобно трубе, и укажи народу Моему на беззаконие его, и дому Иаковлеву – на грехи его.
Они каждый день ищут Меня и хотят знать пути Мои, как бы народ, поступающий праведно и не оставляющий законов Бога своего…
«Почему мы постимся, а Ты не видишь? смиряем души свои, а Ты не знаешь?..»
Таков ли тот пост, который Я избрал, – день, в который томит человек душу свою, когда гнет голову свою, как тростник, и подстилает под себя рубище и пепел?..
…Вот пост, который Я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо;
Раздели с голодным хлеб, твой, и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого – одень его, и от единокровного твоего не укрывайся.
Тогда откроется, как заря, свет твой, и исцеление твое скоро возрастет, и правда твоя пойдет пред тобою, и слава Господня будет сопровождать тебя.
Тогда ты воззовешь, и Господь услышит; возопиешь, и Он скажет: «вот Я!» Когда ты удалишь из среды твоей ярмо, перестанешь поднимать перст и говорить оскорбительное.
И отдашь голодному душу твою, и напитаешь душу страдальца: тогда свет твой взойдет во тьме, и мрак твой будет как полдень;
И будет Господь вождем твоим всегда, и во время засухи будет насыщать душу твою и утучнять кости твои, и ты будешь, как напоенный водою сад…
Не потому не слышит человек призываний Божиих, что не верит в истинность их, а потому что они превышает его меру. Замысел Божий о нем божественно высок, а человек слаб, неразумен и низок. И в надежде на счастье продолжает убивать и отнимать у голодного хлеб, чтобы напитать свою душу, но остается алчущим и жаждущим в пустыне, ибо всякое растение, которое не Отец Мой Небесный насадил, искоренится.
Монастырь – оазис в пустыне, царство не от мира сего, островок земли обетованной, напоенный водою сад…
Кто возделает его? Маленькая сестра Себастия, игумения с палочкой, Владыка Дамианос?
Да, с Божией помощью…
Слабый человек может так полюбить Божий замысел о себе, что исполнится решимостью и вырастет до его величия. Если не сломается, не надорвется, не погибнет, если не затопчут окружающие, если хватит сил на долгий крестный путь, если… если…
Помоги, Господи, всем однажды давшим обеты, которые нельзя взять назад, ушедшим из мира, чтобы в него не вернуться, но повернуть его к вечному свету.
Святая Екатерина
Белая мраморная рака в алтаре храма Преображения хранит мощи великомученицы Екатерины. К ним можно подойти и из придела Синайских мучеников, поставить свечу в желобок с песком, протянутый вдоль подножия раки с крестом на стене и двумя ланями по его сторонам: Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже!
В первые же дни мне показали и серебряные кованые раки, похожие на саркофаги. На крышке одной из них – чеканное изображение фигуры святой в рост, а на круглых щитах по стенкам – пространная надпись, сделанная литыми позолоченными буквами и повествующая о том, что в 1689 году «великие Государи цари Иоанн Алексеевич, Петр Алексеевич и великая Государыня Софья Алексеевна… известие приемше от присланного к нам из оныя святыя горы от Преосвященнаго архиепископа Иоанникия архимандрита Кирилла, яко оное святое тело не имать сребреныя раки, тем же воусердствовахом и царским нашим желанием взжелахом тощне оному святому телу сию сребряную и позлащенную раку из нашея царския казны…» Эту раку, вместе с четырьмя сотнями голландских червонцев и жалованной грамотой от названных Великих князей, и привез на Синай архимандрит Кирилл, ездивший «бити челом» о разрешении на сбор милостыни в российских пределах. Другая рака, тоже привезенная в дар от русской царственной фамилии в 1860 году, выглядит еще роскошней. Рельефная фигура святой Екатерины на крышке позолочена, в овалах на боковой поверхности златокрылые ангелы несут ее тело на вершину горы. Раки украшены драгоценными камнями, богатой и сложной чеканкой. Но мощи так всегда и оставались в строгой и изящной мраморной раке, в которой хранится небольшой серебряный ковчежец с главой и десницей великомученицы. В прежние века драгоценные дары русских Государей монахи скрывали от взоров арабов, разграбивших многие сокровища обители, позже одну раку приспособили для хранения старинных облачений. Но главным в этом выборе, вероятно, было соответствие простой древней раки аскетическим вкусам братии и ее удачное расположение между алтарем и доступной всем частью храма.
Памяти святой посвящено и множество икон. Самая маленькая из них написана на округлой створке раковины из Красного моря. Самая большая размещена справа от образа Спасителя в иконостасе XVII века замечательного письма Иеремии Критянина. Святая Екатерина изображена сидящей на троне, корона и красное одеяние символизируют царственность ее происхождения, а также кровь и увенчание мученичества; раскрытая книга, циркуль, длинное перо в руке – знаки ее премудрости, колесо с зубьями – орудие пытки. У нее высокое чистое чело, правильные и несколько утонченные черты, длинные брови; глубокий взгляд обращен к Распятию. Великолепна мантия, накинутая на ее плечи, похожая снизу на горностаевую, а сверху расшитая золотыми цветами по темно-зеленому бархату, – символ одеяния славы, пересекающиеся ниже груди концы пояса напоминают монограмму Христа. На заднем плане – гора Синай, объятая пламенем, с фигуркой Моисея на вершине, и гора святой Екатерины.
Несколько икон, различных по композиции, выразительности и мастерству, по времени – начиная от XIII века, в этом явлении торжествующей красоты подвига, а иногда в чертах и деталях, подобны друг другу. Но есть одна неповторимая икона, до сих пор мало замеченная. Она написана испанским мастером и является даром монастырю Каталонского консула в Дамаске. Некоторые цветные репродукции датируют ее XVI веком; альбом-путеводитель, изданный монастырем – XV веком; а наш исследователь Синайских памятников В. Бенешевич, посетивший монастырь в начале этого столетия, называет точную дату, когда она была принесена в дар – 1387 год. Остановившись перед этим образом в первый раз от неожиданности и удивления, я часто к нему возвращалась.
На светлом золотисто-бежевом фоне высокой иконы, треугольником срезанной в верхней части, написана в рост тонкая, нежная девушка. Пленителен наклон ее коронованной и обведенной светлым нимбом головы под золотыми волнами волос, собранных сзади, похожими на драгоценное обрамление склоненного лица, открытой шеи. Пленителен мягкий овал лица, взгляд светло-ореховых глаз из-под едва намеченных бровей, маленький рот. Женственно легка и слаба рука, опирающаяся на зазубренное колесо пытки, и другая, держащая перо в тонких пальцах. Фигурка задрапирована в синюю ткань с разбросанными по ней красными цветами, слегка распахнутую на облеченной в красное талии и груди. Женственность, очарование, нежность – художник видел этот образ с высокой и чистой влюбленностью, очень высокой и чистой, но непозволительной в иконе. В ее красоте душевное преобладает над духовным, живое чувство – над канонической сдержанностью. Образ выступает из плоскости иконы и готов превратиться в живописный портрет, но удерживается на грани. Может быть, его нельзя поставить в иконостас рядом со Спасителем, но и взгляда не оторвать… И перед этим образом ты вспоминаешь, что кроме блеска увенчанной славы есть в мученичестве и кровь, и смертное страдание разрываемой плоти, как есть они и в подвижничестве, и в обыденной жертвенности монашества.
– Простите, я боюсь оскорбить ваши религиозные чувства, но, если быть честным, я не могу читать жития святых, – признавался молодой художник, искавший веры на Святой земле. – Те, кто их пишут, задаются целью показать, что все мученики торжествуют в самые часы казни. Их четвертуют, а они произносят многословные риторические обличения… лютые мучители скрежещут зубами от бессилия, палачи вместе с жертвами спешат в костер… А им ничего не больно, ничего не страшно, их ни огонь не жжет, ни расплавленное олово не плавит, ни хищные звери не едят… Что это – условность жанра или просто плохая литература? Может быть, три века назад это годилось для благочестивого чтения поселянина, а наш современник в это не поверит, да и читать не станет. Христос принял позорную смерть на кресте, да? – по-зор-ну-ю… Он до кровавого пота молился в Гефсимании, чтобы чаша сия миновала Его… В это я готов поверить… Вспомните наших последних мучеников, концлагеря, как там умирали миллионы людей – от голода, пыток – безмолвно и бесславно, а палачи до сих пор лежат в мавзолее или совсем поблизости в Кремлевской стене, ограждающей нашу государственность… Должна же благочестивая условность хоть как-нибудь соизмеряться с реальностью?
Литература, конечно, есть хорошая и плохая, и благочестивая назидательность редко совмещается с художественной силой и достоверностью. Потому ли, что это разные дары – творчества и веры? Потому ли, что пишущие о мученичестве не обладали опытом мученичества? А те, кто им обладал, редко оставались в живых и еще реже писали о своих страданиях. Душа, прошедшая через смертные муки и милостью Божией избавленная от них, не хочет к ним добровольно возвращаться.
Но есть свидетельства, которые могут стать как бы ключом к жанру. Однажды обретя такой ключ, ты сможешь потом открывать потайную дверцу, когда захочешь, и проходить сквозь условность – в достоверность. Для меня этот ключ нашелся в «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря», собранной архимандритом Серафимом Чичаговым, впоследствии мучеником.
Вот святой Серафим пошел с тремя сестрами в пустыньку, благословив их идти впереди. «Идем это мы лугом… Трава зеленая, да высокая такая… оглянулись, глядим, а батюшка-то и идет на аршин выше земли, даже не касаясь травы. Перепугались мы, заплакали и упали ему в ножки, а он и говорит нам: «Радости мои! никому о сем не поведайте, пока я жив…»
Другая запись – рассказ старицы Дивеевской обители о том, как святой кормил из своих рук медведя. Или известный рассказ Мотовилова о том, как явился ему святой Серафим в Фаворском свете, дав испытать блаженство будущего века и озарение благодатью… Один из таких рассказов о том, как батюшка угощает гостей малиной с куста, вдруг выросшего в углу келейки, тоже давая им вкусить от плодов рая, – Серафим Чичагов заканчивает словами: «…Для убеждения во всем этом необходимы подлинные выражения и описания участников событий, которые поэтому и приводятся здесь в точности». Все в этих рассказах за пределами реального и все несомненно, потому что обладает самоочевидной достоверностью пережитого. И душа исполняется трепетом, сокрушением, радостью, узнавая в них, как поется в Пасхальном каноне – иного жития вечного начало, касаясь светоносной ткани этого жития…
Но представим, что воспоминания эти только повторяются из уст в уста пять веков, пятнадцать… И вот их излагает коптский монах, не видевший ни преподобного Серафима, ни зимнего леса, ни медведя. Возможно, чтобы сделать события понятными для своих слушателей, он заменил бы сосну – пальмой, а малину – финиками, медведя – леопардом; искренне желая возвеличить святого, переоблачил бы его из старенького балахончика в златотканный гиматий; речь его расцветил бы привычными оборотами византийской риторики, и, не найдя перевода слова «колода», посадил его на некое подобие трона… Что осталось бы от жития? Именно то, что мы часто читаем в пересказах подвигов древних мучеников и святых. Как же с этим быть? Не отвергать жития за недостоверность изложения, и помнить, что невозможное человеку возможно Богу.
Святая Екатерина происходила из греческого царского рода и жила в начале IV века в Александрии. С юности читала она не только поэтические творения Гомера и Вергилия, но и философские труды Платона и Аристотеля, и это подготовило ее ум к восприятию глубин христианской догматики. Епифаний Кипрский утверждал, что она родилась на его острове, посещала святые места и перед яслями Спасителя в Вифлееме посвятила себя Христу. Когда это обращение совершилось, в Александрию прибыл римский император Максимин, устроив торжество с кровавыми жертвоприношениями языческим идолам. В ревности о Боге Истинном девушка обратилась к императору и народу со свидетельством о Христе и после пыток была публично казнена.
Рассказ об обретении ее мощей приводит первый русский паломник, описавший путешествие на Синай, священноинок Варсонофий: «И лежало тело ея на святой горе больше трех сот лет, никому не видимо, дондеже проявил Господь Бог святому старцу в Раифском монастыре: на высоце горе лежат мощи; и повеле мощи ея положити во святей церкви, монастыре святые горы Синайския. И пошед же старец во святый монастырь Синайский, и сказа им и глаголющим между собою: где есть высокая гора? И отпустиша священницы и клирики со всеми кандилы, со свещами на взыскание, отпустиша их по числу восемь. И егда изыдоша из монастыря и недоумеющимися им, куда пойти, срете их святый ангел в монашеском образе и рече им: аз вем путь к высоким горам. И поведе их ангел. Егда возведе их на гору высокую, идеже лежат мощи святыя Екатерины, и невидим бысть от них. Святии же отцы с радостию и со страхом взяша святыя мощи великия мученицы Екатерины и несоша во святый монастырь Синайский и с псалмы и песнями, и положиша в велицей церкви близ святаго престола на правой стране, идеже и доныне лежат».
Местное предание сохранило еще один эпизод: когда отцы измучались от жажды и чуть не решили вернуться, они увидели голубицу, пьющую из скрытого между камнями источника, – до сих пор его называют Голубиным.
Уже с IV века началось почитание святой. Служба в ее честь составлена в глубокой древности. В средние и близкие к нам века святая стала одной из самых почитаемых в Европе: об этом говорит и множество икон, храмов в честь мученицы и распространенность ее имени в христианских странах.
Паломники католического Запада совершали свой дальний путь исключительно для того, чтобы подняться на Синай и гору Святой Екатерины и поклониться ее мощам. Сам монастырь оставался им чуждым: до XVI века они останавливались в особых келлиях со своей часовней. Поток западных паломников со временем изменил даже название монастыря Неопалимой Купины, и только базилика Преображения сохранила древнее имя, соединяя времена закона, дарованного чрез Моисея, и благодати и истины, которые произошли чрез Иисуса Христа. В них продолжается житие святой Екатерины, как длятся жития всех святых после окончания земного срока их благодатного служения.
Через несколько дней после меня в монастырь прибыло около ста паломников из Греции. За литургией пели с хором, все причащались. Братия радовались:
«Сегодня у нас, как Пасха…» После богослужения вынесли столик, покрытый парчой; с амвона сошел архимандрит Адриан с серебряным ковчежцем, предшествуемый дьяконом с кадилом. Открыли тяжелую крышку; горело много свечей, благоухал ладан, дымок поднимался по солнечному лучу. Служили молебен и хором пели «Святая великомученица Екатерина, моли Бога о нас». Паломники совершали земные поклоны перед святыми останками и прикладывались к ним. И я благоговейно коснулась губами потемневшего от времени чела мученицы, и из руки старца Адриана получила колечко с ее именем – благословение монастыря.
