Текст книги "Мертвый час"

Автор книги: Валерий Введенский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава одиннадцатая

Отвергнув предложение Сашеньки заплатить за свидание с Урушадзе надзирателю, Тарусов отправился в Петергоф к уездному прокурору.

Тот разве что не расцеловал Дмитрия Даниловича:

– Давненько вас поджидаю. Удивлены? Зря. Уезд наш маленький, в одном углу чихнешь, из другого «Будь здоров!» кричат. Уже осведомлен, что будете Урушадзе защищать. Чему, признаться, очень рад. Когда такой матерый адвокат за дело берется – внимание прессы обеспечено. А значит, и начальство про мою персону наконец вспомнит. А то в министерстве поди позабыли, что Петергофский уезд существует. Тих потому что до неприличия. В соседних уездах каждый день что-нибудь приключается: то грабеж, то разбой, нет-нет и смертоубийство произойдет. Но здесь словно заколдовали. А ежели и случится какое происшествие, выть хочется от скуки. Нате вот, полюбуйтесь, – Михаил Лаврентьевич протянул князю лежавшую перед ним папку, – вдова статского советника Кулебякина заявила на бывшую горничную, что та, недовольная суммой расчета, украла у нее две серебряные ложки. Горничная же твердит, что хозяйка сама их подарила на Пасху, да по дряхлости ума позабыла. Или вот… – Прокурор достал из ящика другую папку с набранным крупным шрифтом заголовком «Дело». – Крестьянин Митька Черепко обвиняет своего кума Ивашку Подкорытова в мошенничестве. Мол, продал тот ему перину. Уверял, что из гусиного пера, однако, когда стали ее сушить, выяснилось, что из куриного. Подкорытов же божится, что обо всем честно предупреждал, но кум при совершении сделки был сильно пьян.

– Сочувствую, Михаил Лаврентьевич, – проникновенно произнес Дмитрий Данилович.

– Дело Урушадзе того же поля ягода, – прокурор достал из стола очередную папку. – Тесть с зятем приданое не поделили. Анекдот-с. Полистать не желаете?

– С преогромным удовольствием, – сказал Тарусов.

Его не покидало ощущение, что прокурор не так прост, как хочет казаться, только зачем-то комедию ломает.

– Однако теперь об этом анекдоте все газеты напишут. На поверенного Тарусова репортеры слетятся, как мухи на… – Михаил Лаврентьевич было запнулся, однако с ходу нашелся: – На варенье. После дела Муравкина от вас одних сенсаций ждут: вдруг опять истинного преступника суду предъявите.

– Где ж его взять? – развел руками Дмитрий Данилович.

– Знаем мы вас, хитрецов, – погрозил шутливо пальцем прокурор. – Поэтому хочу предостеречь. По дружбе, так сказать. Со мной этакий фокус не пройдет.

– Не понимаю, о чем вы?

– Шутка. Читайте-читайте, не буду мешать.

Когда Тарусов закончил, задал вопрос:

– А какие-то иные версии следствие рассматривало?

– Нет, Дмитрий Данилович. Зачем? Все и так ясно.

– Но дача Волобуевых не охраняется, даже собаки ночью не бегают. Что стоит какому-нибудь бродяге перемахнуть через забор, забраться по веревочной лестнице…

– Речь ваша, так понимаю, уже готова. Что ж, буду счастлив схлестнуться в суде. Однако свои аргументы пока попридержу.

– Тогда не буду злоупотреблять вашим гостеприимством. – Тарусов привстал. – Разрешение на свидание где получить?

Прокурор позвонил в колокольчик. Дверь приоткрылась, и в кабинет протиснулась скрюченная канцелярской службой фигура, напомнившая князю вопросительный знак.

– Разрешение на свидание с Урушадзе князю Тарусову. Живо! Дмитрий Данилович, присядьте, не спешите. У меня ведь тоже к вам просьба. Не возьмете ли Урушадзе под поручительство? За пять тысяч ассигнациями прямо сейчас выпущу[115]115
  В случае выпуска обвиняемого под залог сумма вносилась сразу, если по поручительству – только в случае неявки на суд.


[Закрыть]. А то ораниенбаумский полицмейстер меня замучил. Арестное помещение у него маленькое, всего две комнаты, из-за Урушадзе весь поганый народец пришлось в одну затолкнуть[116]116
  Дворян, а также чиновников содержали отдельно от остальных заключенных.


[Закрыть]. А в среду другая морока предстоит – князя в Окружной суд везти. В уезде и без того перерасход средств…

Тарусов задумался. Риск, конечно, велик – а вдруг скроется обвиняемый? Однако свобода, хоть и на два дня, может стать решающим аргументом в переговорах с Урушадзе, который до сего дня от адвокатов отказывался.

Дворник с Артиллерийской Тимофей Саночкин держался без робости, отвечал спокойно, уверенно, о Красовской отозвался с уважительной теплотой: добрая барыня, за три месяца, что флигелек арендовала, четыре раза одарила его серебряными полтинниками.

– Почаще бы такие флигель сымали. А то кой с кого даже на Пасху гривенника не допросишься.

– А на прощанье полтинник дала? – поинтересовался Крутилин.

– Нет, вашеродь. Пропустил я ейный отъезд.

– Как так?

– Праздник на ту субботу выпал, супруга с утра в церковь поволокла. А ахтриса в сей момент – бац – и укатила. Пришлось ейный сундук безо всякой для себя пользы грузить. Ух и тяжелый! Одна радость – Маланья напоследок расцеловала.

– Кто такая? – Крутилин сделал вид, что про прислугу Красовской слышит впервые.

– В услужении у ахтрисы. Ух, и девка, доложу. Титьки такие, что зашибить ими может. Кабы я без супруги в Питере куковал, гулял бы Дорофейка мимо.

– А это что за зверь?

– Дорофейка? Ломовик с Лиговки, ейный полюбовник.

– Значит, блудлива Маланья?

– Нет. Кого попало не подпустит. Тока людей сурьезных, вроде меня. Ну или Дорофейки.

– А Красовская? Тоже блудлива?

– Не знаю, вашеродь, ахтрисы нам не по чину.

– Да я не про тебя толкую. Господа к актрисе хаживали?

– Хаживали. Но токма это секрет, вы, вашеродь, не выдавайте, что сболтнул…

– Ты что? Забыл, где находишься? Чай, не в кабаке сплетничаешь, а на опросе у начальника сыскной полиции.

– Простите, вашеродь.

– Описать кавалеров можешь?

– Никак нет.

– Это еще почему?

– Не видел-с.

– Но уверен, что хаживали. Что-то ты темнишь…

– Никак нет. Потому что стеснялась ахтриса. Года не прошло, как муженек ейный гигнулся. Не положено еще шуры-муры разводить. Поэтому, когда хахаль ожидался, даже Маланью из дома спроваживала. Ну и я, раз такое дело, подальше от флигеля мел.

– Это еще почему?

– Полтинники, вашеродь, просто так с неба не падают.

– Тьфу, дурак.

– Да и болтлив я апосля третьей рюмки, потому лишнего стараюсь не знать.

Крутилин рывком вскочил, подбежал к несгораемому шкафу, открыл ключиком замок и вытащил недопитый полуштоф. Вылив остатки чая из своего стакана на пол, Иван Дмитриевич наполнил его до краев водкой и протянул дворнику:

– Пей.

– Благодарствую. Токма в одиночку не положено. Уважьте, вашеродь!

– Я тебя щас в Литовский замок уважу. А ну пей!

Тимофей крякнул и медленно, не поморщившись, выкушал стакан. Занюхав рукавом, улыбнулся:

– Справочку тока для супруги выдайте, ведь не поверит, что в полиции напоили.

Крутилин начал закипать:

– А кто сказал, что домой отсюда пойдешь?

– Ежели так, наливай еще. – И Саночкин сунул Крутилину стакан.

Иван Дмитриевич в сердцах замахнулся на него, но сдержал себя, не ударил. Чтобы успокоиться, отошел к столу, вынул из коробки папироску, продул и закурил, наблюдая, как дворник доходит до нужной кондиции – члены Саночкина постепенно расслаблялись, щеки и нос порозовели, глаза затуманивались.

Каким бы вопросом огорошить?

Сделав по кабинету круг, Крутилин внезапно остановился около Саночкина:

– Где револьвер взял?

Саночкин испуганно заморгал:

– К-кто?

– Ты!

Саночкин икнул:

– Нигде.

– А Дорофей?

– Об ентом без понятия.

– Дорофей актрису застрелил?

– Че? Ее заст-стрелили?

После десятка вопросов Иван Дмитриевич от злости бросил папиросу на пол и раздавил сапогом. Первый из подозреваемых, увы, невиновен. Оставалось еще двое: Дорофей и Маланья. Если и они ни при чем, дело Красовской превратится в сущий кошмар. Месяц за месяцем Крутилина будут шпынять, тыкать носом, могут и очередной чин, что вот-вот ожидался, не присвоить.

Рука потянулась к сонетке, но Иван Дмитриевич вовремя вспомнил о бутылке. Схватив ее со стола, запер обратно в шкаф.

– Ахтрису точно убили? – спросил вдруг Саночкин.

– Да, в твоем флигеле. И мне надо выяснить кто.

– Слухай сюда, начальник, – подозвал Крутилина дворник. – Это не Дорофей. Мухи не обидит, такой вот человек.

– А кто?

– Кабы Маланька с Африкашкой путалась, я бы не сомневался. Африкашка – душегуб, каких свет не видывал.

– Что за Африкашка?

– Как же! Известная личность.

– Адрес! Адрес!

– Ныне и во веки веков – Сибирь. Уже три года там. Алку Стогову утюгом огорошил.

Крутилин дернул сонетку так, что лишь чудом не вырвал.

– Как проспится, отправьте домой, – велел он удивленным агентам.

– Вроде трезвым был, – сказал один из них другому.

Иван Дмитриевич отвернулся, сделав вид, что не слышит.

– Сам-то сможешь идти? – спросил дворника второй агент. – Где ты так надрался?

– Тсс… – Саночкин приложил палец к губам. – Хороший, братцы, у вас начальник.

– Миллион двести тысяч раз говорил: не нужен адвокат, – заявил Урушадзе, угрожающе жестикулируя перед самым носом Тарусова. – Сеньке с «грязной» половины нужен. Семеро детей, кормить нечем, украл хлеб. Ему помогай!

– Ваше сиятельство, прокурор обвиняет вас в разбое по статье 1634 «Уложения о наказаниях исправительных и уголовных», то есть в похищении чужого имущества, учиненное с оружием, которое сопровождалось покушением на убийство. Согласно статьям 1634, 1459 и 1458 вам грозит лишение прав состояния и ссылка в каторжные работы на срок от восьми до двенадцати лет. Но так как, слава богу, Четыркин остался жив, с учетом статьи 115-й наказание будет более мягким, от одной до трех степеней ниже. Но даже самое минимальное наказание будет достаточно сурово – от четырех до шести лет каторжных работ на заводах.

– Без вас знаю.

– А я знаю, как вас спасти.

– Хуже адвокат только врачи, что у кровать умирающий обещают вылечить.

– Спорить не стану, среди адвокатов попадаются мошенники. Но я не из них. Вот доказательство.

– Я свободный? – спросил Урушадзе, быстро пробежав глазами распоряжение прокурора выпустить его под поручительство.

– Да, но есть ряд условий: вы дадите мне честное слово, что не скроетесь.

– Вот мой рука. Наш род, знаешь, какой древний? Никогда не обману.

– Также дадите согласие, чтобы я представлял вас на суде.

– Сколько стоит?

Тарусов задумался. Сказать правду, что за защиту платит Илья Игнатьевич? Нет, нельзя. Гордый кавказец не согласится стать пешкой в чьей-то игре.

– Нисколько. В вашем деле выступлю по назначению…

– Думаешь, Урушадзе нищий? Есть, есть деньги.

И князь Автандил вытащил из сапога пачку ассигнаций.

Дмитрий Данилович озадачился. Получать за дело двойную оплату – незаконно. И потом… Откуда у Урушадзе деньги? Неужели таки он ограбил Волобуева? Впрочем, какая разница?

– Поймите, я пришел не из-за денег, а по велению души. – Тарусов знал, что не умеет врать, потому отвернулся. – Я и сам однажды попал в безнадежную ситуацию, и на помощь мне пришли добрые совестливые люди. Теперь мой черед.

Урушадзе снова протянул ему руку, но теперь в его темных очах блестели слезы.

– Спасибо, князь. И прости. Пойду, хочу к жене.

– Подождите. Надо обсудить стратегию защиты. Позволите присесть?

Урушадзе указал на застеленную кровать.

Дмитрий Данилович устроился с края, князь Автандил опустился на табурет.

– Итак, где вы были той ночью?

Урушадзе вскочил:

– Вам зачем?

– Я ваш адвокат. Какой бы ужасающей, компрометирующей ни была правда, я сохраню ее в тайне.

Автандил Урушадзе долго смотрел на Дмитрия Даниловича, потом усмехнулся и произнес:

– В парк гулял.

У Тарусова сжались кулаки. «Вот упрямец!»

Но уточнил, будто поверил:

– В Ораниенбауме их два: Верхний и Нижний. В каком из них?

Урушадзе пожал плечами:

– Не помню.

– И оба ночью закрыты. Так где же были?

Автандил вскочил опять:

– Не ваш дело…

– И на суде так заявите? Ой, не советую. Восстановите против себя присяжных. Лучше промолчите, имеете на то полное право.

– Тогда молчу. Где я был, к ограблению не относится.

– Еще как относится. Это ваше алиби.

Князь Урушадзе помотал головой.

– Ну, если так… – развел руками Дмитрий Данилович, – вам придется признать вину.

– Что? – в третий раз подпрыгнул Урушадзе.

– Сядьте. Если бы имелось алиби, мы отрицали бы вашу вину, утверждая, что Четыркин обознался. Но алиби нет. А присяжные Четыркину поверят, точно вам говорю. Потому предлагаю сознаться…

– Но я…

– …чтобы заставить прокурора изменить обвинение на менее тяжкое. Заявите, что в кабинет графа пришли безоружным, а револьвер, что обнаружили у вас при обыске, нашли в ящике, когда его взломали. Тогда Михаилу Лаврентьевичу придется снять обвинение в разбое, заменив его кражей и покушением на убийство. Это понятно?

– Убийство? Все равно каторга. Зачем тогда адвокат?

– Каторги не будет. Заявим, что выстрел случился самопроизвольно. Револьвер в ящике лежал с взведенным курком, когда взяли его в руки, он выстрелил. Доказать обратного прокурор не сможет. Ну а с обвинением в краже поступим так: насколько мне известно, тем вечером вам доставили письмо…

– Нет!

– Запоминайте, что говорю. В тот вечер вы получили письмо от родных, узнали об их тяжелом материальном положении, разнервничались и в который раз потребовали от тестя выплатить приданое. Волобуев снова отказал, вы с горя напились и перестали контролировать себя. В пьяном угаре вас посетила мысль самому забрать эти облигации. Не присвоить, нет, а просто поставить графа перед фактом, что расчет произведен. Думаю, присяжные проникнутся к вам сочувствием и признают вас по этому обвинению невиновным.

Тарусов видел, как внимательно Урушадзе его слушает, как отторжение и неприязнь сменяются непростыми размышлениями – что делать? Настаивать на своей невиновности и очутиться на каторге или признать вину и выйти на свободу.

– Гарантий не дам, но почти уверен, что наказание, если и случится, будет символическим. Арестантские роты или другая какая ерунда.

– Ты умный человек, князь, – подвел наконец черту под раздумьями Урушадзе. – Поступлю как скажешь. Теперь к жене…

– Постойте, в доме Волобуева вам появляться нельзя.

– Там Ася. Я жить без нее не могу!

– Ваше появление спровоцирует новый конфликт между вами и графом.

– Жаль, что он мой тесть. Иначе выпустил бы ему кишки. Не человек – шакал.

– Этого я и боюсь. Давайте я сам схожу к вашей супруге, сообщу, что вы на свободе. Если она согласится, снимете номер в гостинице…

– Опять ты прав…

– А пока пообедайте. Компанию вам составит мой помощник.

Как только Дмитрий Данилович вышел от прокурора, он телеграммой вызвал в Ораниенбаум Выговского.

– Спасибо.

– Извините, князь, последний вопрос. Деликатный. Вы больны сифилисом?

– Дозвольте, Иван Дмитриевич, самому допрос провести, – попросил Арсений Иванович, доложив, что Дорофей Любый доставлен на Большую Морскую.

– Валяй.

Похоже, не его сегодня день. А вдруг у Яблочкова получится?

Городовые втолкнули ломовика. Средних лет, высокий, крепкий, глаза серые, волосы густые каштановые, скулы широкие, уши оттопыренные.

– Доброго дня, – по-крестьянски поклонился полициантам Любый.

– Садись, – Яблочков показал Дорофею на стул, на котором десять минут назад сиживал Саночкин. – Знаешь, за что задержан?

– Нет, ваше благородие.

– За убийство.

– За какое убийство? – оторопело переспросил Любый.

– Значит, не одно совершил?

– Ваше благородие, ей-богу! – Любый упал на колени и, крестясь, пополз к Яблочкову. – Кроме скотины, никого не резал. Разрази меня гром.

Арсений Иванович со всего размаху въехал ему ногой под ребра:

– Не богохульствуй, сволочь.

Иван Дмитриевич постучал карандашиком по столу. Мол, не рукоприкладствуй.

Выбитым показаниям он не доверял. От боли и нестерпимого унижения любой может оговорить себя, а уж другого – за милую душу. Но следствию от этого пользы нет, наоборот, потеря драгоценного времени. Ведь пока выяснишь, что подследственный из-за хлипкости натуры чужую вину на себя взял, настоящий преступник и скрыться может, и новое злодеяние учинить.

Любый восстановил дыхание, кряхтя, поднялся и вновь уселся на стул.

– Рассказывай, как актрису убивали, – велел ему Арсений Иванович.

– Не было такого…

– Хватит баки вколачивать![117]117
  Врать (воровское арго).


[Закрыть] Маланья твоя созналась. Но утверждает, что стрелял в актрису ты.

– Врет.

– Вот и мы не верим. Потому что не похож ты на душегуба. Расскажи, как дело было, облегчи душу.

– Знать не знаю.

– Зубов у тебя сколько? – неожиданно для Крутилина спросил Яблочков.

– Как положено, тридцать два.

– Хочешь ополовиню? – Арсений Иванович поднес к лицу Дорофея кулак, в который демонстративно вложил кусок свинца.

– Помилуйте, ваше благородие.

– Тогда признавайся.

– Не в чем! Про убийство знать не знаю. Маланью полмесяца не видал.

– Полмесяца?

– Ей-богу.

– День тот хорошо помнишь?

– Какой?

– Не прикидывайся дураком. Когда сундук из Озерков везли.

– Помню, ваше благородие. Как вчерась было. Сундук, хоть и велик, легким оказался, сам его в их флигель занес. Но на следующий день мы с Тимохой, это дворник тамошний, еле его подняли. Маланья еще смеялась: мол, пить меньше надо…

Любый подробно рассказал то, что и без него было известно.

– Скажи-ка, Дорофей, – впервые подал голос Крутилин, – а могла Маланья сама убить хозяйку?

– Нет, что вы! Привязана к ней была. Да и платила актриса хорошо.

– А вдруг повздорили? Вдруг хозяйка Маланью в воровстве уличила?

– Нет, ваше… не подскажете, как величать? Чина вашего не знаю…

– Высокоблагородие.

– Маланья – баба богобоязненная. За три месяца воскресную службу ни разу не пропустила.

– Богобоязненная, говоришь? – ехидно улыбнулся Крутилин. – Почему тогда с тобой путалась? У нее ведь муж имеется.

– Так пять лет его не видала. А баба-то молодая. Хочет, аж пищит! Понимать надо.

– Ты тоже пищишь?

– Я тоже человек. А жену свою раз в году тискаю. Остальное время на заработках. Жизнь наша такая…

Обвинить Любого было не в чем, но и отпускать никак нельзя. А вдруг виновен и после допроса скроется?

– У нас пока побудешь, – решил Крутилин. – Вдруг чего вспомнишь…

Как только городовые увели Любого, Яблочков предложил:

– Давайте Щеголя к нему подсадим.

Крутилин кивнул, мол, молодец, хорошую идейку внес.

Карманный воришка Костя Щеголев орудовал неподалеку, на Невском, опустошая карманы зевак-провинциалов. Ловили его часто, однако в суд не передавали. Потому что кроме искусного щипачества обладал Щеголь и другим даром: без вазелина к любому в душу влезть, чем сильно помогал сыскной полиции.

– Отправь за ним. Да прикажи экипаж заложить. Пора нам на Артиллерийской осмотреться.

– Митенька! Каким солидным вы стали. Встретила бы на улице – не узнала.

Дмитрий Данилович чуть было не ляпнул, что тоже проскочил бы мимо. От запечатленной в памяти пятнадцатилетней волшебницы, увы и ах, ничего не осталось, даже агатовые глаза, пленившие когда-то его неопытное сердце, и те потускнели.

Смущенно пробормотал:

– Вы все так же прелестны, графиня.

– Машенька! Для вас я по-прежнему Машенька. Признайтесь, что были влюблены. Ну?

– Я и сейчас у ваших ног, – покраснел от вранья Тарусов.

– Помните моего брата? – графиня указала в глубь беседки, где в кресле раскачивался Леонидик.

– Нет, увы.

– Уверены? Вдруг позабыли? Впрочем… Покойные родители не выпускали его, когда приходили дети.

– Но почему? – изобразил удивление Дмитрий Данилович.

– Мой брат необычен. Слишком необычен. Погружен в себя, говорит редко, зато всегда что-то напевает. Слышите?

Диди кивнул.

– А дети жестоки к тем, кто на них не похож. Дразнят, обижают. Вот родители и оберегали брата. Леонидик, Леонидик! Это князь Тарусов. Помнишь, я о нем рассказывала?

Леонидик, не переставая напевать, почесал рукой макушку.

– Как не помнишь? – пожала плечами графиня. – Ты даже прозвище ему дал – Серый Волк.

На этот раз Леонидик кивнул головой, но на Тарусова так и не взглянул.

– Почему Серый Волк? – удивился Дмитрий Данилович.

– Ну, – смутилась графиня, – помните мою шляпку с красными шелковыми лентами…

– Отлично помню, очень вам шла.

– Из-за этой шляпки Леонидик звал меня Красной Шапочкой. Когда я рассказала ему про вашу влюбленность… Уж простите! Хотелось похвастаться. Все равно он ничего не понял.

– Почему?

– Потому что лишен чувств. Любовь, ненависть, ревность, дружба для него – пустой звук.

– Как это?

– Я же говорю, Леонидик другой, не такой, как мы с вами. Зато очень талантлив. Может воспроизвести любую мелодию, что когда-то слышал. Или наизусть рассказать книгу, которую прочел двадцать лет назад.

– Он и читать умеет?

– Не считайте его сумасшедшим. Он очень много читает. Правда, беллетристику терпеть не может, там ведь про чувства и эмоции, зато обожает словари и энциклопедии, где только факты. А еще любит криминальные романы. Особенно Габорио[118]118
  Эми́ль Габорио́ (1832–1873) – французский писатель, один из основателей детективного жанра, автор романов о сыщике сыскной полиции Леккок.


[Закрыть]. В них ведь тоже лишь факты и умозаключения.

– И все же, вы так и не объяснили, почему он окрестил меня Серым Волком?

– Я пыталась ему втолковать, что такое любовь: что влюбленные сначала встречаются, потом играют свадьбу, а затем девушка навсегда покидает отчий дом. Вот Леонидик и решил, что вы меня хотите украсть.

Тарусов рассмеялся и предположил:

– А затем это прозвище перешло к вашему мужу? Так?

– Нет, Андре он зовет Тараканом. Ой! Не вздумайте сказать графу.

– Ну что вы…

– Но согласитесь – и вправду похож.

– Мы не знакомы.

– Что вы говорите? Это надо исправить, – графиня схватилась за колокольчик, но, что-то вспомнив, звонить в него не стала. – Увы, Андре нет дома. У вас, мужчин, вечно дела.

– Очень жаль, – сказал Дмитрий Данилович, на самом деле обрадовавшийся.

Возможно, в отсутствие отца Ася согласится на встречу с мужем.

– По пятницам мы принимаем, – сообщила графиня.

– Супруга говорила…

– Ваша Сашенька – ангел. Я ею очарована…

– Спасибо, передам.

– В эту пятницу ждем вас вместе. Тогда и познакомлю.

– Увы, как правильно заметили, мы, мужчины, постоянно заняты. В Ораниенбаум я заехал буквально на пару часов…

– Как жаль.

– …чтобы повидаться с подзащитным, князем Урушадзе. В среду буду его представлять в суде.

– Ах, вот зачем пожаловали. А я-то, дура старая… Что ж, рада, что Авик наконец выбрал заступника. Надеюсь, сумеете ему помочь. А теперь прошу удалиться. Дальнейший разговор вызовет недовольство супруга. Всего хорошего.

– Хотел переговорить с вашей дочерью.

– Исключено. Прощайте, князь.

– Всего хорошего, графиня. Прощайте, Леонид Дмитриевич. Рад был познакомиться.

Тарусов не ожидал, что Леонидик, ни разу на него не посмотревший, подойдет попрощаться. Дмитрий Данилович подал ему руку, но Масальский, вместо того чтобы ее пожать, крепко схватил, вывел князя из беседки и повел к дому. Через минуту-другую они вошли внутрь, миновали гостиную, поднялись по лестнице на второй этаж и, сделав десяток шагов по коридору, остановились у одной из дверей. Леонидик в нее постучал.

– Да, войдите, – раздался женский голос.

Анастасия Урушадзе сидела у окна и смотрела в сад.

Дмитрий Данилович кашлянул:

– Позвольте представиться – князь Тарусов, адвокат вашего мужа.

Ася повернула голову:

– Простите, думала – слуги… Очень приятно, княгиня Урушадзе.

– Муж ожидает вас в привокзальном ресторане.

– Авика освободили? – Радость с надеждой прозвучали в голосе и засветились в заплаканных глазах.

– Нет, выпустили на пару дней под мое поручительство.

– Вы оправдаете его?

– Буду с вами честен. Шансы есть, но их мало.

– Помогите ему, заклинаю. Авик не виноват. Облигации украл разбойник. Леонидик его видел. Леонидик, расскажи!

Тарусов повернулся к Масальскому. Но тот уставился на трещину в потолке и на просьбу племянницы никак не отреагировал. Князь, выждав несколько секунд, снова обратился к Асе:

– Боюсь, история с разбойником нам не поможет. Присяжные в нее не поверят.

– Но Леонидик не врет. Он просто не умеет.

– Митенька, оставьте мою дочь в покое, – в комнату, тяжело дыша, зашла графиня.

– Маменька, – кинулась ей навстречу Ася. – Присядьте.

– Еле забралась. Сердце у меня больное, – объяснила графиня Тарусову. – И если не желаете моей смерти, очень вас прошу, уходите.

– Но, маменька… Князь обещает спасти Авика, – горячо возразила Ася.

– Я сама его спасу. Я почти убедила Андре… Почти! Граф уже и сам не рад. Понял, что погорячился. Но вы, мужчины, так упрямы. Вам легче застрелиться, чем признать свою ошибку.

– Даже если граф отзовет жалобу, суда не избежать, – возразил Дмитрий Данилович. – Кроме кражи, князя Урушадзе обвиняют в покушении на убийство…

Договорить не успел – Леонидик схватил его вновь, в этот раз за рукав, и потянул в коридор. Дмитрий Данилович сопротивляться не стал, а то, не дай бог, фрак попортит. Сделав по коридору десяток шагов, они снова остановились у одной из дверей. В нее Леонидик стучать не стал – просто распахнул. Дмитрий Данилович осторожно заглянул вовнутрь. Какая огромная комната! По бокам книжные шкафы, у окна дубовый письменный стол. Наверно, кабинет графа.

– Простите, Леонид Дмитриевич, но в отсутствие хозяина осматривать его кабинет я не имею права.

Леонидик подтолкнул Диди.

– Нельзя, – закричал Тарусов.

– Входите. Не бойтесь, – послышался сзади голос Аси. – В этом доме хозяин – он, Леонидик. Мы лишь гости.

За княгиней Урушадзе подошла и графиня:

– Леонидик, я тебя прошу, не надо. Андре страшно разозлится. И тогда мне не удастся спасти князя…

Леонидик, пожав плечами, переступил порог. Сделав шаг, развернулся и указал Тарусову на дверной косяк.

– Он хочет, чтобы вы дырку от пули осмотрели, – догадалась Ася.

Диди осторожно заглянул в кабинет и увидел в дверном косяке пулевое отверстие. Но что толку? Пистолеты, револьверы, гильзы, пули и дырки от них были Тарусову столь же непонятны, что и геометрия Лобачевского. Леонидик, почувствовав непонимание, пошел к письменному столу, взял какой-то предмет и принес Дмитрию Даниловичу. Какая изящная вещь – складная линейка из слоновой кости!

– Английская работа. Покойный отец ее очень любил, – сказала с чувством Мария Дмитриевна.

Тарусов пожал плечами, не понимая, зачем сумасшедший сунул ему линейку? Леонидик в ответ подтащил к двери стул. И тут князь понял – ему предлагают измерить диаметр отверстия. Встав на стул, он развернул линейку и приложил к косяку – ноль целых двадцать две сотых английского дюйма. Значит, стреляли из оружия двадцать второго калибра. Но как это возможно? У Урушадзе был изъят револьвер другого, сорок четвертого калибра – Дмитрий Данилович всего лишь час назад читал о том в протоколе обыска.

– Пуля двадцать второго калибра была выпущена из «кольта» 1860 года. Вы это хотели показать? – уточнил он у Леонидика.

Тот с выражением блаженства на лице замурлыкал какую-то мелодию.

– Боже, какая радость! – воскликнула Мария Дмитриевна. – Фантазия ре минор. Ну наконец-то. Не знаю, как и благодарить вас, Митенька. Я так устала от Первой сонаты.

– Я ничего не понимаю, – призналась Ася.

– Почему полиция не извлекла пулю? – вместо объяснений спросил ее Диди.

Его так и подмывало обрадовать Асю, но он сдержался. Граф Волобуев не должен знать, что появился шанс оправдать его зятя вчистую.

– Полицмейстер сказал, что доказательств и без того предостаточно.

– Надо исправить его ошибку.

– Нет-нет, – запричитала Мария Дмитриевна. – Если расковыряем дверь, Андре узнает, что мы заходили в кабинет.

– Пуля сидит неглубоко. Смогу вытащить ее щипчиками для сахара.

– Сейчас их принесу, – Ася, поняв, что князь нашел что-то важное, побежала за ними на первый этаж.

– Бедная девочка. Очень за нее переживаю, – сказала вслед дочери графиня. – Потому и не знаю, что делать. Андре, конечно же, прав – Автандил ей не пара. Увы, мы поздно это поняли. Урушадзе глуп, груб, неотесан, вдобавок заразил Асю сифилисом. Но она его любит. Вот в чем проблема. Вдруг не переживет развода?

– Я как раз хотел спросить…

– Что, что? Леонидик, будь добр, отойди к окну, из-за твоей «Фантазии» не слышу князя. Так о чем вы, Митенька?

– Прочитав показания вашего мужа, я удивился. Судя по его словам, графа не столько ограбление волнует, сколько возмущает этот сифилис.

– Что в том удивительного? Сифилис убил нашего внука.

Графиня достала платочек и вытерла глаза.

– Но князь Урушадзе заверил меня, что сифилисом не страдает.

– Разве можно ему верить? Любой врач, осмотрев его, сие опровергнет.

– Хорошая мысль, спасибо. А у кого лечится Анастасия Андреевна?

– Ни у кого. Разве сифилис лечится? Тише, князь, Ася возвращается.

И действительно, в кабинет вошла княгиня Урушадзе.

– Подойдут? – спросила она, подавая Тарусову щипцы.

– Надеюсь, – Дмитрий Данилович снова залез на стул, после нескольких попыток ухватил торчавший из дерева кончик пули, потянул на себя. – Вуаля!

– И что? Этой пуговкой можно убить человека? – недоверчиво спросила Ася, увидев вытащенный Дмитрием Даниловичем кусочек свинца.

– Не только человека, слона можно уложить. – Князь положил пулю на ладонь и протянул ее дамам. – Внимательно осмотрите. На суде вам обеим придется подтвердить, что я в вашем присутствии извлек ее из дверного косяка.

– Но я не собираюсь в суд, – возмутилась графиня.

– А мне отец запретил, – виновато произнесла Ася.

– Придется вызвать вас повестками. Что ж, разрешите откланяться. Прощайте, графиня. Рад был познакомиться, княгиня. Спасибо за помощь, Леонид Дмитриевич.

Леонидик, не прекращая напевать, кивнул. А Тарусов, близорукий с детства, понял, что не видит его лица.

«Придется менять очки», – с грустью подумал Дмитрий Данилович.

Черт побери!

Четыркин носит пенсне! Князь обратил на это внимание сегодня утром, когда Глеб Тимофеевич зашел познакомиться.

«Раз ходит в пенсне, значит, близорук, как и я!»

– Мария Дмитриевна, пожалуйста, припомните. В ночь ограбления, когда все прибежали в кабинет, на Четыркине было пенсне?

– Спросите что попроще.

– Анастасия Андреевна, вдруг вы помните?

– Не было.

– Асенька! Не придумывай, как ты могла это запомнить?

– Не знаю почему, но помню очень отчетливо. Четыркин был без пенсне.