Текст книги "Девочка, Которая Выжила"

Автор книги: Валерий Панюшкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Мужчина и женщина, которых Елисей видел в зеркальной полке, встали и пошли в туалет сквозь строй односолодовых виски. Вместе. И тяжелая кованая щеколда лязгнула за ними. Теперь Елисей остался один во всем баре, крутил в руках стакан с одинарной порцией «Талискера» на донышке и все отчетливее представлял себе, как это могло произойти. Нара сидела на окне и рисовала. Она любила сидеть на окне и рисовать. Аглая подошла к ней, да? И Нара продолжала сидеть на окне, не ожидала со стороны подруги никакой опасности. Они разговаривали, предположим, да? Аглая обиделась. Или уже подошла обиженная, чтобы выяснить отношения, но от выяснения отношений стало только хуже. Можно представить себе, что Аглая крикнула что-то оскорбленным тоном, развернулась и пошла прочь. С ним, с Елисеем, Аглая тысячу раз так делала, а он тянул к ней руки и говорил: «Малыш, постой. Малыш, давай поговорим спокойно». И теперь можно ведь представить себе, что Линара потянулась и схватила Аглаю за свитер? А Аглая развернулась резко и толкнула ее. И та выпала из окна. Елисей представил себе тот миг, когда дочь поняла, что совершила непоправимое. Линара еще здесь, на подоконнике, но уже потеряла равновесие, всплеснула руками. Аглая тянется к ней, но не достает. Причинение смерти по неосторожности. Кошмар какой! Но эту воображаемую картину Елисей уже не мог развидеть.

Лязгнула щеколда. Мужчина и женщина вышли из туалета. Мужчина был немного смущен, женщина сияла от счастья. Между бутылками Glen– morangie и Oban ее отражение прильнуло к его отражению и поцеловало в ухо. «А потом что? – подумал Елисей. – Испугалась? Прыгала по лестнице через две ступеньки, надеясь никого по дороге не встретить? И что – не встретила? Выбежала из института черным ходом? Помчалась домой? Сидела тряслась одна? Не могла собраться с силами и вернуться на место преступления, пока не приехал отец и не предложил отправиться туда вместе? А телефон? Как у нее оказался Линарин телефон? И что в нем? А блокнот? Почему ей было так важно отыскать ее блокнот? И что в блокноте?»

Елисей написал дочери сообщение: «Как у тебя оказался Нарин телефон? – подумал и исправил: – Малыш, а как у тебя оказался Нарин телефон?» Отхлебнул виски. Ничего не почувствовал, как будто бармен Маша незаметно заменила алкоголь на воду. Через минуту пришел ответ: «Пап, давай не будем это обсуждать в ватсапе». – «А что в блокноте?» – «Пап, не в ватсапе».

– Дай еще двойной виски, пожалуйста, – попросил Елисей Машу.

– Ты же хотел сегодня не выпивать?

– Пожалуйста, – он говорил очень тихо, но казалось, будто кричит. – Пожалуйста, пожалуйста, не надо вот это. Ты бармен? Бармен. Можешь просто налить виски?

Маша пожала плечом и отвернулась налить виски. Бутылка «Талискера» на минуту покинула свое место на полке, и Елисею стало хорошо видно, как женщина в зеркале целует своего спутника в краешек губ, а тот незаметно запускает руку в карман, чтобы сбросить в телефоне эсэмэски типа «Ты где?», «Когда вернешься?», «Тебя ждать?».

В ватсапе от Аглаи пришло сообщение: «Пап, я люблю тебя».

Но Елисей уже не мог остановить вихрь мыслей. Достал сигарету, вышел на улицу, закурил. На улице шел снег. Первые признаки зимы. Снежинки кружились в свете фонарей, как мысли в голове у Елисея. Делать-то что, Господи? Надо признаваться, пока этот громила-следователь не раскрутит все. Надо – сделку со следствием. Убийство по неосторожности – это сколько лет? Лет? Колонии? Его девочке?

И нет, нельзя признаваться прямо следователю. Надо делать это с хорошим адвокатом. Кто хороший адвокат? Елисей больше не знал хороших. Если бы был жив Юрий Маркович Шмидт, можно было бы прямо сейчас сорваться в Петербург, прийти к нему на Мойку, посидеть у него на кухне, из которой по какому-то странному акустическому капризу петербургской архитектуры слышно все, что происходит на Дворцовой площади, как будто она – во дворе.

Ах, Юрий Маркович! Елисей вспомнил, как встретил знаменитого адвоката в последний раз. Вышел из маленькой петербургской гостиницы, двинулся по Большой Конюшенной, а навстречу – Шмидт. Он шел посередине улицы, счастливо щурился на солнце и ел мороженое. «Здравствуйте, Юрий Маркович». – «Здравствуйте, Елисей, голубчик, только я вас прошу, не говорите никому, что видели меня с мороженым, мне мороженое категорически нельзя». Елисей обещал сохранить тайну, а вскоре Шмидт умер. И нет теперь, нет никого, кому можно довериться, спросить, как вести себя, если твоя дочь случайно убила свою лучшую подругу.

Она ведь ее случайно убила? Мысль о том, что убийство было преднамеренным, Елисей запретил себе думать. Бросил окурок, вошел в бар и сделал большой глоток виски.

– Что там опять случилось? – Маша, ничего не отмеряя, плеснула Елисею в недопитый стакан еще «Талискера». Это значило – бесплатно. – Что там еще случилось?

– Если бы твой ребенок, – спросил Елисей, – сделал что-нибудь плохое, ты бы как поступила?

– Мои дети террористы, – Маша пожала плечами. – Они каждый день делают что-нибудь плохое, я их бью за это по жопе, а они ржут.

– Нет, – Елисей покачал головой. – Я имею в виду действительно плохое, а не шалость. Представь себе, что твой сын Гитлер.

– Гитлер? Мой сын? – Маша улыбнулась. – Ну, он же мой сыночек. Я его рожала, то-сё, кормила сиськой, меняла подгузники…

– …а он убил шесть миллионов евреев, – подхватил Елисей. – Ты бы что сделала?

– Я бы… – Маша задумалась. – Я бы научилась ненавидеть евреев. Я бы убедила себя как-нибудь, что убивать евреев правильно. Иначе мне пришлось бы признать, что мой сыночек чудовище, а этого признавать нельзя. Нет в голове такого механизма, чтобы признать.

– А Тарас Бульба своего сына убил, – парировал Елисей.

– Ну и мудак! – Маша усмехнулась. – Что случилось-то?

– Да-а-а! – Елисей отмахнулся и допил виски. – Дочка там попала в нехорошую историю.

Маша не стала комментировать и не стала связывать месячной давности рассказ Елисея про то, что у дочки погибла лучшая подруга, с сегодняшним рассказом о том, что дочка совершила что-то ужасное.

– У меня, – сказала Маша, – дочка воровала вещи в дорогих бутиках. У них был такой спорт. Воруешь шмотку, фотографируешься и выкладываешь во «ВКонтакте».

– И? – спросил Елисей.

– Ее поймали.

– И?

– Никаких «и». Влезла в долги, дала следователю взятку. Дело закрыли. Дочка плакала, просила прощения, а я рассказала ей, что сама всегда мечтала что-нибудь украсть, только смелости не хватало.

Елисей расплатился, вышел из бара, опять закурил, хотя от табака в горле уже драло и затылок ломило. Пошел медленно к дому, задирая голову и глядя, как кружатся в свете фонарей снежинки. Остановился, достал из кармана телефон и перечел последнее Глашино сообщение: «Пап, я люблю тебя».

Глава 13

Наутро Елисей встал по будильнику, побрился, почистил зубы, опорожнил кишечник, съел легкий завтрак, состоявший из греческого йогурта, кофе, бетаблокатора конкор, розувастатина крестор и алка-зельтцера. Оделся, подхватил большую сумку Firetex и спустился в спортивный зал, который располагался на первом этаже его дома. В раздевалке встретил своего обычного спарринг– партнера Диму. Дима, дядька примерно Елисеевых лет, только более сухой и мускулистый, стоял посреди раздевалки совершенно голый, если не считать браслета на ноге. Он был бизнесмен, этот Дима, против него завели налоговое уголовное дело, он сидел под домашним арестом, но судья разрешила ему посещать спортивные занятия.

– Привет, как жизнь?

– Нормально, у тебя?

– Нормально.

Елисей отвечал так, но думал наоборот – ничего себе, один под арестом, у другого того и гляди будет под арестом дочь, но оба говорят «нормально», и не принято ничего другого говорить, а принято одеваться в боксерскую форму, Елисею в белую, Диме – в красную. Тренер Андрей, молодой человек лет двадцати пяти, весь в блэкворк-татуировках, заглянул в раздевалку и поторопил их:

– Старики-разбойники, привет. Корвалол обсуждаете? Хва, разминка уже.

Они вышли и присоединились к разминке. Прыгали три минуты на скакалке. Потом прыгали друг перед другом, на каждый прыжок касаясь плеча партнера то правой, то левой рукой. Елисей думал: «Почему я тут прыгаю вместо того, чтобы бежать куда-то, спасать как-то? Куда? Как?» Потом стали перекидываться большим тяжелым мячом, а пока мяч летел, каждому из партнеров следовало успеть сделать упражнение «бурпи» – упасть на пол, отжаться и вскочить. Елисей ничего не думал, просто задыхался. Пока бинтовали руки, надевали шлемы и перчатки, Елисей спросил:

– Скоро с тебя браслет-то снимут?

– Бодаемся пока.

Это все, что они сказали друг другу, но тренер Андрей характерным судейским жестом велел им прекратить бессмысленную болтовню.

– Что-то ты смурной какой-то сегодня, – прошептал Дима. – С бодуна?

– Да там пришлось вчера… – начал было Елисей.

Но тренер Андрей лаконичными жестами поменял ему спарринг-партнера. Поставил с ним Руслана, парня лет двадцати трех, на голову Елисея выше, не курившего, не пившего и имевшего десяток хоть и любительских, но официальных боев. «Мне пиздец», – подумал Елисей и полез на ринг, над которым красовалась надпись: «Упадешь телом – поднимут. Упадешь духом – затопчут». Это высказывание приписывалось великому чемпиону Федору Емельяненко.

В айфоне у тренера Андрея прозвенел гонг, и начался первый раунд спарринга. Елисей встал в самую закрытую стойку, на которую только был способен. Старался двигаться на ногах, но на самом деле только переминался с ноги на ногу. Руслан танцевал вокруг него. Выбрасывал джеб за джебом, двойки, тройки, «почтальон», то есть два легких удара левой рукой и один сильный правой. Танцевал, менял ярусы, корпус – голова – корпус. А Елисей только защищался, и в голове у него роились вчерашние мысли.

Его любовь к дочери – как она устроена? Джеб в голову, успел поставить защиту. Он любит дочь только потому, что она прекрасна? Два джеба левой в голову, третий – правой в живот. Не успел свести локти, пропустил, но удар несильный. А если дочь совершила преступление, ты сможешь ее любить? Если она торчит или снимается в порно, или убила человека – ты сможешь ее любить? Руслан накрыл левую руку Елисея своей перчаткой, потянул вниз и в тот же миг запустил в открывшуюся голову хлесткий крюк. В голове у Елисея зазвенело, из глаз посыпались искры, и он упал.

– Эй, там, поосторожней с дедушкой! – крикнул тренер Андрей.

А Руслан склонился над Елисеем, протянул руку, чтобы помочь подняться, и проговорил с едва заметным кавказским акцентом:

– Извините, не рассчитал. Как? Нормально?

Прозвучал гонг, извещая о конце раунда. Елисей поднялся. Главное, за что он любил бокс, – это за то, что на ринге нельзя думать о постороннем. Отвлечешься – прилетит. Эту фразу не приписывали великому чемпиону Федору Емельяненко, но часто повторяли. Еще Елисею нравилась за многие годы выработавшаяся у него благодаря боксу способность соображать в стрессовых ситуациях. Тебя бьют, а ты соображаешь. С тобой беда, а ты терпишь и думаешь – вот про что он забыл во всей этой истории с Аглаей и Нарой. Вот как про это надо подумать, но не сейчас. Сейчас гонг.

Во втором раунде спарринга Елисей не предпринял ничего нового. Переминался с ноги на ногу и защищался. Руслан танцевал вокруг него и осыпа́л ударами. Но краем глаза Елисей видел, как в зал вошла девушка. Красивая, из тех, что в детстве занимались балетом, а годам к двадцати, поняв, что балетной карьеры не получится, переключились на кроссфит и просто создание красивой фигуры методом поднятия тяжестей. Мышцы у нее были уже не балетные, но походка еще балетная. Она шла так, будто невидимый партнер нес ее за талию, помогал сделать каждый шаг чуть шире. Она на каждом шагу словно бы пробовала пол пальцами, прежде чем поставить ногу. Она пропорхала вот так мимо целого ряда тренажеров, подошла к рингу, взяла гриф от штанги и принялась делать становую тягу, то есть поднимать штангу от пола до середины бедра, красиво оттопыривая попу.

«Сейчас ты оглянешься, – подумал Елисей про спарринг-партнера, который продолжал колошматить ему в защиту, уже не ожидая контратак. – Сейчас ты оглянешься. Не может молодой парень не оглянуться, если в трех метрах от него красавица делает становую тягу. Сейчас…» И Руслан оглянулся. Он оглянулся на эту девушку всего на пару мгновений. Он даже не сильно раскрылся, просто перестал прижимать правый локоть к ребрам. Но времени, образовавшегося зазора и паузы в граде ударов хватило Елисею, чтобы провести короткий левый хук в печень. Несильный боковой удар, но точный и хлесткий. Звук этого удара был такой, что тренер Андрей оглянулся. Звук удара, который – попал. На лице Руслана промелькнула удивленная улыбка. Он попытался сделать вдох, но не смог. Попытался сделать шаг, но движение доставляло такую боль, что он опустился на пол и прислонился к канатам.

– Я же говорил, осторожней там с дедушкой! – хохотнул тренер и через секунду добавил озабоченно: – Нормально там всё?

Руслан, все еще часто дыша, утвердительно кивнул. Девушка со штангой оглянулась, улыбнулась и сделала самую красивую становую тягу в честь поверженного богатыря. А Елисей склонился к по– верженному, протянул руку и проговорил:

– Прости, не думал, что попаду. Как? Нормально?

Руслан зацепился перчаткой за перчатку Елисея, попытался встать, но не смог.

– Сейчас, отдышусь…

И в этот момент Елисей испытал никак не проявленное торжество. В этот момент впервые после гибели Нары почувствовал, что может справиться. Что вот он будет терпеть, соображать и ждать, а в нужный момент нанесет удар. Кому он собирался нанести удар, Елисей не смог бы ответить. Судьбе? Богу, который сотворил мир, где двадцатилетние девчонки летают из окон?

– Вставай, ладно, – Елисей посильнее потянул Руслана за руку, поднял, обнял и ободряюще постучал перчаткой по плечу.

Весь день Елисей спокойно работал. Составил письмо в Минздрав. Уговорил подписать это письмо нескольких директоров благотворительных фондов и нескольких известных артистов, которые были у этих фондов «амбассадорами». Из письма следовало, что государство по просьбе артистов и благотворителей должно закупить то самое дорогое лекарство от рака, на продвижение которого у Елисея был контракт. Потом позвонил в фармкомпанию, отчитался о проделанной работе. Получил от менеджера, красивой женщины лет сорока, предложение поужинать вместе. Вежливо отказался, сославшись на необходимость встретиться с дочерью. Действительно была такая необходимость. Потом долго говорил по скайпу со своим приятелем, программистом и философом Феликсом Герценротом. Феликс предлагал написать компьютерную программу, которая исследовала бы социальные сети, вычленяла бы деструктивные группы людей, фашистов, например, гомофобов или домашних насильников.

– А потом что, Феликс?

А потом, говорил Феликс, эта машинка, эта компьютерная программа анализировала бы их записи в социальных сетях и определяла их нравственные постулаты, их парадигмы мышления, заставляющие этих людей считать, будто фашизм, гомофобия или домашнее насилие – это хорошо.

– А потом, Феликс?

А потом строила бы информационные триггеры, которые корректировали бы деструктивное поведение.

– Я не знаю, может быть, им про розовых пони рассказывать надо, чтобы они жен не пиздили. Но это можно просчитать, смоделировать и протестировать.

– А лекарства такой машинкой продавать можно?

– Все что угодно можно. Смотри, вся таргетная реклама анализирует только потребительское поведение покупателей. Если ты купил электрорубанок, то соцсети еще пару месяцев потом предлагают тебе электрорубанки. А можно исследовать не поведение, а мировоззрение. Чуешь разницу?

– Чую. А сколько стоит?

– Разработка? Недорого. Меньше миллиона долларов. Тысяч шестьсот – восемьсот.

– У меня нет, – Елисей разводил руками, и приятели весело смеялись – один в Москве, другой в Иерусалиме.

А Елисей думал: «Черт, у меня, похоже, дочь убила человека, а я по скайпу обсуждаю компьютерную программу по захвату мира – идиот!»

После работы Елисей послал Глаше сообщение:

Зайду?

Заходи, конечно.

Мама дома?

Нет, в театр идет со своим Толиком.

Что принести?

Кофе с халвой.

Кофе с халвой – это был любимый Аглаин напиток, его варили в кафе в соседнем доме. Елисей взял большой стакан и принес его дочери еще горячим.

Она что-то готовила, чтобы накормить отца, какие-то оладьи из кабачков, кажется, или из картошки. Елисей сидел на кухонном диванчике у Аглаи за спиной, любовался ее тонкой шеей – волосы были высоко заколоты китайской палочкой для еды – и думал, что совершенно не готов к разговору, к которому готовился больше суток.

– Малыш, ты какие детские книжки помнишь?

– Чего? – Аглая обернулась, пытаясь запястьем почесать глаз, слезившийся от чада.

– Детские книжки какие помнишь? Самые первые.

– Про мышонка Пика.

Книжку про этого мышонка года в четыре Аглая действительно знала всю наизусть. Девочка производила большое впечатление на разных бабушек и тетушек, с важным видом перелистывая страницы и изображая беглое чтение. Пока однажды не допустила ошибку – стала изображать чтение, держа книгу вверх ногами.

– Нет, мышонок Пик – это года в четыре, в пять. А раньше ты помнишь что-нибудь?

– Помню жуткую книжку про лиса.

Елисей кивнул. Он хотел, чтобы Аглая вспомнила именно эту книжку. Книжку, в которой лисенок спрашивает папу-лиса, будет ли тот его любить, если он вырастет плохим. И папа-лис отвечает – да, будет любить. И тогда лисенок спрашивает, будет ли папа любить его, если он вырастет очень плохим. Папа-лис отвечает – да, буду любить и совсем плохого. «А если я вырасту ужасным крокодилом?» – спрашивает лисенок. «Что ж, буду любить ужасного крокодила», – отвечает папа.

– Почему эта книжка жуткая? – поинтересовался Елисей.

– Потому что ты всегда плакал, когда ее читал, – Аглая поставила перед Елисеем на стол блюдо с оладьями. – А я думала, что тебе плохо. Или что ты плачешь из-за меня. Не знаю. Кароч, это была мука, когда ты мне читал эту книжку.

– Я же тебе ее каждый вечер читал?

– Вот каждый вечер и была мука. Почему, кстати, ты плакал?

Аглая поставила на стол тарелки, сметану, перец в деревянной мельнице и бутылку воды «Феррарелле», которую покупала за то, что она не стил и не спарклинг, а что-то среднее.

– Потому что, – сказал Елисей. – Я чувствую себя, как этот лис.

– Любишь крокодилов?

– Люблю тебя. Несмотря ни на что. – Елисей глубоко вдохнул и выпалил: – Даже если это ты убила Нару.

– Что? – Аглая задохнулась и вытаращила глаза.

– Расскажи мне, как на самом деле погибла Нара.

– Пап, ты пьяный? – Аглая покраснела, и ноздри у нее раздулись, как у арабской лошади.

– Малыш, поверь мне, я с тобой, я в любом случае на твоей стороне. – Елисей говорил, понимая, что звучит неубедительно.

– Так! Стоп! Фух! – Аглая выдохнула и, очевидно, взяла себя в руки. – Ты решил, что это я убила Нару?

– Случайно, – пытался оправдаться Елисей.

– Так, ты на моей стороне?

– Да.

– Ты мне веришь?

– Да.

– Ты готов помочь мне так, как я считаю нужным?

– Да.

– Тогда, – Аглая смотрела отцу прямо в глаза, – возьми и поверь мне, что я никого не убивала.

Елисей помолчал. Подумал, что можно было бы спросить про серую шерсть Loro piana, про алиби, про телефон, про блокнот… Но Аглая просила просто поверить, и он сказал:

– Я верю.

Аглая обошла стол, обняла и поцеловала отца.

– Бедный папа. Как тебя угораздило? Ешь! – положила ему на тарелку пару оладьев, плюхнула сверху сметаны и припорошила перцем из мельницы. – Ешь.

– Ну, вот это всё. Шерсть, телефон, блокнот, алиби…

Елисей отломил вилкой кусок оладушка, подцепил и понес ко рту. Но рука дрожала. Не донеся кусок до рта, Елисей уронил его. Кусок шлепнулся сначала на брюки, а с брюк, оставив жирное пятно, – на пол. Елисей быстро нагнулся.

– Не ешь же ты с пола! – взревела Аглая.

Но Елисей уже засунул кусок в рот и жевал.

– Быстро поднятое не считается упавшим.

– Па-а-ап! Ты в медицине работаешь. Ты почти врач! Гигиена, якши?

– Нет, не слышал, – и он впервые со дня гибели Нары беззаботно засмеялся, как будто лопнул застарелый бубон в средостении, отпустило в груди и стало можно дышать.

Глава 14

Два кабачковых оладушка Аглае показались плотным ужином. Пять кабачковых оладушек для Елисея были скорее закуской. Однако никакой еды в доме больше не было. Аглая убрала тарелки. Елисей вышел на балкон покурить. В последнее время у него завелась странная привычка: закуривая, он непроизвольно скашивал глаза на огонь, пламя зажигалки из-за катаракты на Елисеевом левом глазу двоилось, троилось, пятерилось, превращалось в огненный цветок, глаза смотреть на этот цветок уставали. Прикурив, Елисей зажмуривался, тер ладонью глаза и только потом выпускал дым первой затяжки. Это было что-то вроде нервного тика. Впервые за тридцать лет курение не доставляло удовольствия.

Когда Елисей вернулся с балкона, дочь валялась на диване, помавала в воздухе ногой в шерстяном носке, мимикрировавшем под собачку-папильона, и демонстрировала крайнюю степень сытости.

– Приёживаться? – предложила Аглая.

Это было слово из ее детства. Оно означало, что отец и дочь лежат обнявшись и болтают о чем-нибудь, что-нибудь друг другу рассказывают. Елисей лег рядом. Такой роскоши дочь не предлагала ему уже несколько лет, по крайней мере с тех пор, как появился Фома.

«Шашкажи шкашку» – это тоже были слова из детства, «расскажи сказку», Елисей рассказывал маленькой Аглае много сказок, которые выдумывал на ходу. Чем старше Аглая становилась, тем меньше она просто слушала, тем чаще подсказывала сюжетные ходы.

– Жил-был старый папка… – начал Елисей.

– Это баянище! – прервала Аглая.

– Конечно, папка был такой старый, что жить для него – это уже совершенный баянище, тем не менее он жил, просто от безысходности. И вот однажды…

– Ему закралось в голову черное сомнение, – продолжила Аглая. – Помнишь, ты мне рассказывал сказку про драконов? Как их звали? Помнишь, эпидемия черного сомнения?

– Марк, – Елисей назвал имя одного из героев. – И забыл, как звали девочку.

Но сказку в целом помнил, да. Был у них такой период в жизни, в Аглаины лет десять или одиннадцать, когда Елисей устроил дочь в модную школу, но далеко от дома. Каждое утро возил ее туда на машине и по дороге рассказывал сказки, потому что не было еще ни аудиокниг, ни проекта «Арзамас». Одна из сказок, которые Елисей на ходу выдумывал, была про маленьких драконов Марка и Тали. Они жили в Долине Драконов, разумеется. Но там, в Долине Драконов, началось что-то вроде поветрия – драконы заражали друг друга вирусом черного сомнения, переставали друг другу доверять и превращали свою жизнь в ад.

– Эпизоотия, – поправил Елисей. – Драконы – это все-таки животные. Не-е-ет, старый папка перенес черное сомнение в легкой форме. Но после выздоровления его стала мучить загадка.

– Загадка?

– Тали! – вспомнил Елисей имя дракона-девочки.

– Точно, Тали!

– Так вот, четыре загадки. Как погибла Нара? Что у нее в телефоне? Что у нее в блокноте? И как шерсть с твоего свитера оказалась у нее под ногтями?

Аглая подняла голову с его плеча, и Елисей печально подумал, что сеанс приёживания окончен.

– Две из четырех загадок могу тебе разрешить прямо сейчас.

Аглая встала, пошла в свою комнату, немного скользя, как на коньках, в своих толстых собакообразных носках по паркету. Через минуту вернулась. В руках у нее были телефон и блокнот. Она снова легла рядом с Елисеем, снова положила ему голову на плечо. А смартфон и блокнот положила ему на живот. Елисей их взял. Сначала изучил содержимое телефона. Телефон был пуст. Как пустыня Сахара. Как Земля, когда она была безвидна и пуста и Дух носился над бездной. Ни одной фотографии, ни одной записи, ни мессенджера, ни почты, ни ватсапа – ничего.

– Так не бывает, – сказал Елисей. – Ты все вычистила?

– Не я. – Она говорила, а Елисей плечом ощущал, как движутся, производя речь, ее височная и крыловидная мышцы. – Фома все вычистил. В самый день смерти у Нары сломался телефон. Фома вызвался быстро починить его у какого-то своего френда, забрал и ушел. Нара пошла в деканат, а я пошла в кафе слушать онлайн-лекцию про супрематистов. Там, кстати, папочка, меня видели. Официанты, наверное, могут подтвердить, что я там была больше часа и что я не была в сером свитере. Там, наверное, и камеры есть, и я на них записана.

– Ну ладно, – Елисей лениво отмахнулся одним только указательным пальцем. – Какого еще раскаяния ты хочешь? Посы́пать голову пеплом?

– Снять сандалии и уйти в Индию. Кароч, через час Фома вернулся. Сказал, что в Нарином телефоне пришлось полностью все снести и все переустановить. Мы пытались найти Нару, но ее не было в онлайне. Я написала ей: «Вернись в онлайн», но ее нигде не было. Я написала ее соседке по общежитию, но та ответила, что Нары нет в комнате. В тот момент, когда я ее искала, она уже погибла.

Аглая замолчала, а Елисей спросил:

– Как же ты просила ее вернуться в онлайн, если ее телефон был у тебя?

Он почувствовал, что Аглая покачала головой на его плече:

– У нее было два телефона. Один у меня, а второй пропал.

– Может быть, – спросил Елисей, – второй телефон нашел этот следователь?

Теперь Елисей плечом почувствовал, как дочь отрицательно крутит головой:

– Нет, по крайней мере, Рыжей Глаше следователь сказал, что никакого телефона у Нары не нашли.

– Может, он соврал? Может, у него тайна следствия?

– Тайна от Рыжей Глаши? Лол! – Аглая хихикнула. – Пап, можно я не буду вдаваться в подробности, но там точно была не такая ситуация, чтоб врать Рыжей Глаше.

– Ок. То есть пропало два телефона. Один совсем пропал, а из другого пропала вся начинка.

– Шур, – подтвердила Аглая.

Елисей почувствовал, что у него затекла рука. Выпростал руку, повертел ею так и сяк. Удобно было бы обнять Аглаю этой рукой, но жест получился бы мужской, а не отеческий. Еще пару секунд Елисей думал, куда бы эту руку приладить, и наконец приладил дочке на голову – это была допустимая, на его взгляд, ласка.

Другой рукой Елисей взял Нарин блокнот и попытался листать. Листать одной рукой было неудобно.

– Я подержу, – сказала Аглая.

Они пролистали весь блокнот, но это было бессмысленно. Каждая страничка блокнота покрыта была разрозненными линиями. Как будто бы Нара только и делала, что рисовала кучу хвороста. Несколько десятков разных куч хвороста на всех страничках.

– Она всегда так рисовала, – Аглая встала, вот теперь приёживание точно было закончено. – Она говорила, что так видит мир. Кофе хочешь?

Елисей опять вышел покурить на балкон. Оттуда, с балкона, видны были ночной двор и ночная улица. Неоновые вывески – «Братья Караваевы» и «Аптека». Проехал троллейбус, ярко освещенный изнутри. На самом высоком месте в троллейбусе сидела старуха, а в руках у нее была огромная лопата для снега. Оранжевая пластмассовая лопата на черной ручке. И Елисей подумал, что старуха эта не кто иная, как дурацкая смерть, глупая смерть, нелепая смерть – с пластиковой лопатой вместо косы.

Вошел внутрь. Аглая сунула ему в руку чашку эспрессо. Себе перелила в керамический стакан и разогрела в микроволновке давешний кофе с халвой, отхлебнула, облизала губы, зажмурилась от удовольствия и сказала:

– Давай мыслить логически.

– Давай. – Елисей сделал глоток, и его кофе сразу кончился.

– Фому никто не видел в тот час, когда погибла Нара, – в голосе Аглаи не было никакого ужаса.

– Та-а-ак, – кивнул Елисей.

– За этот час Фома успел вычистить Нарин телефон абсолютно. Это факт.

– Та-а-ак! – Елисея охватывало такое же беспокойство, как вчера в баре.

Но Аглая ничего, была даже весела:

– Ну так получается, что это Фома убил Нару и уничтожил следы.

– Не исключено, – согласился Елисей. – Но у него нет никакого мотива.

– А у меня какой мотив? – Аглая развела руками. – Ты же подумал на меня? Какой мотив?

– У тебя, – Елисей не понимал, хоть убей не понимал, почему они так весело говорят об этом, – куча мотивов. Твои однокурсники предложили целых три. Первое, – Елисей выкинул большой палец, – ты ей завидовала. Второе, – выкинул указательный, – ты хотела хайпануть на этой истории. Третье, – выкинул средний, – ты задумала чудовищную по цинизму своему художественную акцию, частью которой должно было стать убийство.

Аглая засмеялась:

– Но ты веришь, что все это хрень собачья.

– Но я верю, что все это хрень собачья.

– Ок, – Аглая потянула отца за руку, усадила на стул и сама села напротив. – Тогда вот тебе мотив для Фомы.

– Ну?

– Он встречался с Нарой.

Елисей замер.

– В смысле?

– В смысле, тайно от меня они были любовниками. Нара хотела, чтобы Фома был с ней, грозила раскрыть их отношения, и Фома ее убил. Хороший мотив?

– Хороший. – Как будто бы тысяча иголочек одновременно укололи Елисея в лоб и на месте каждого укола проступила крохотная капелька пота. – Хороший, только почему ты ржешь?

– Потому что я верю, что это хрень собачья.

– Типа, у тебя иммунитет к черному сомнению.

– Не знаю, но можем прямо сейчас спросить Фому.

С этими словами, быстро перебирая по экрану смартфона большими пальцами обеих рук, Аглая настрочила Фоме сразу несколько посланий. «Ты встречался с Нарой втайне от меня?», «Зачем ты стер все из Нариного телефона?», «Ты ее убил? Неужели нельзя было поговорить со мной?». Четвертое послание Аглая настрочила Рыжей Глаше: «Привет. Можешь узнать у своего следователя по биллингам, где был Фома во время убийства Нары? Это шесть вечера плюс-минус час».

Через минуту пришел ответ от Фомы: «Ты что там куришь?» Еще через минуту – ответ от Рыжей Глаши: «Спрошу».

– Можно мне еще кофе? – Елисей вздохнул.

Кофемашинка заурчала, и аромат Lavazza crema e gusto повис в воздухе.

Когда кофемашинка сделала последний кофейный плевок в чашку, следователь Максим Печекладов сказал:

– Поехали!

Он любил это – настоящее задержание опасных преступников. Речь шла о банде отчаянных убийц и грабителей, возможно религиозных фанатиков – на большой скорости они пробивали бесшумными выстрелами покрышки дорогим машинам на загородных трассах, а когда водитель останавливался сменить колесо, убивали его и забирали из машины все ценное. И еще, кажется, главная их цель вовсе не сводилась к наживе. Они хотели посеять страх из каких-то там религиозных побуждений. Что-то про конец света, пропавшего имама – какая-то исламская секта, Максим не очень разобрался. Выследил эту банду он хитро, по биллингам. Ночные трассы, где происходили убийства и ограбления, были, как правило, пустынны. Не так уж много мобильных телефонов находилось в районе преступления на момент его совершения.

Максим написал ходатайство о получении детализаций по этим телефонам. Обнаружил один номер, который всегда находился неподалеку от места, где потрошили машину и убивали водителя. Написал ходатайство о прослушивании этого номера. Обнаружил сто восемьдесят три номера, с которыми подозреваемый созванивался более или менее регулярно. Написал доклад руководству. Поучаствовал в заслушивании своего доклада. Получил запрос на составление справок высшему руководству. Написал четырнадцать справок высшему руководству. Поучаствовал в заслушивании своего доклада у высшего руководства. Получил разрешение прослушивать все эти сто восемьдесят три номера. Написал ходатайство о получении спецтехники для прослушивания. Получил разрешение. Написал ходатайство о создании следственной группы, которая должна была заниматься прослушиванием. Получил разрешение…