Текст книги "Девочка, Которая Выжила"

Автор книги: Валерий Панюшкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Что дочка? Нет, давай по порядку. Во-первых, что жена?

– Развелся.

– Это правильно.

Дальше Елисей рассказал старому приятелю, что занимается продвижением лекарств, что больше не женился, что дочка учится здесь в институте Малевича, а третьего дня лучшая ее подруга покончила с собой.

– Это беленькая такая твоя дочка? Глаша?

– Глаша. Ты ее знаешь?

– Знаю. И Нару ее я знал. – Лошадь немного помолчал. – Только она не покончила с собой. – Еще помолчал. – Ее убили.

– Как убили?! – Елисей опешил.

Лошадь засопел и откашлялся. Достал из пакета последнюю пивную банку. Скомкал пакет. Встал, выкинул пакет в урну. Вернулся на скамейку, открыл банку, опрокинул содержимое в горло. Закурил. Помахал сигаретой в воздухе, словно пытаясь написать что-то дымом.

– Да, убили. Самые лучшие, самые чистые… Их всегда убивают…

– Ты пьяный, что ли? – спросил Рыба.

– Я-то, конечно, пьяный, – кивнул Лошадь. – Но если отвести меня сейчас к капельнику и протрезвить, то никакая девочка ни хрена от этого не оживет, так-то. Потому что девочки ни хрена не оживают, когда их убили.

– Как убили-то? – Елисей стал уже злиться на этот пьяный бред.

– Так. Подтащили к окну и вышвырнули на асфальт, голубку, – Лошадь шмыгнул носом.

– Кто убил? – Елисей вдруг подумал, что вот сейчас преступление раскроется, Аглая выйдет от своего психолога и ему, отцу придется как-то перекроить ее картину мира, хотя бред, бред, конечно. – Кто убил-то?

– Я! – Лошадь стукнул себя кулаками по коленкам, отчего из пивной банки в его руке полетели хлопья пены. – Я и убил!

Потом Лошадь с трудом поднялся, скомкал в кулаке пивную банку и выбросил в кусты. Не оглядываясь, зашагал прочь. Но метров через десять передумал. Свернул к кустам, расстегнул брюки и в ожидании мочеиспускания воздел руки и закричал небесам:

– Я убил голубку!

Глава 6

Высокие дубовые двери института распахнулись, и на пороге появилась Аглая. Ее обнимал за плечи какой-то мужик, немолодой, но по-молодежному модно одетый. На нем были узкие брюки, открывавшие щиколотки, свободный кардиган, пышный шарф, а на голове – камуфляжных цветов бейсболка с надписью Wu-Tang Clan. На шаг отставая от них, но что-то нашептывая Аглае на ухо, семенила молоденькая девушка в мусульманской одежде. Платье и хиджаб на ней были розовые и расшитые пайетками. Аглая указала своим спутникам на Елисея и что-то пояснила мусульманке и мужику из «Ву-Танг Клана». Те радостно закивали. Следом за их троицей из дверей повалили еще студенты. И Елисей пошел знакомиться.

Мужик в бейсболке, когда Елисей приблизился и катаракта перестала мешать ему различать лицо, оказался Матвеем Брешко-Брешковским, лучшим, во всяком случае самым известным, психологом, специалистом по подростковому суициду, основателем знаменитого благотворительного фонда «Живи» и прочая и прочая. Администрации института следовало отдать должное – пригласили звезду. Елисей много раз слушал его выступления по радио, был подписан на его подкасты, читал несколько интервью с ним и пару раз жертвовал его фонду деньги.

– Здравствуйте, – Брешко-Брешковский улыбнулся, взял в обе руки руку Елисея и долго не отпускал. – Вы папа Аглаи! – он не спрашивал, он утверждал. – Елисей, можно без отчества? А меня просто Матвей.

Елисей не успевал отвечать.

– Это хорошо. Это очень хорошо, что вы с ней рядом. Поверьте мне, я знаю. Я пережил то, что переживает сейчас Глаша. Я был подростком, когда покончил с собой мой старший брат. Это было страшно. И страшней всего было то, что я испытывал острейшую боль, а люди вокруг меня не испытывали никакой боли. Или не испытывали такой боли, какую испытывал я. Кроме горя утраты, я испытывал еще и глубочайшее одиночество. Это страшно.

Елисей, руку которого Брешко-Брешковский все еще удерживал в своих мягких ладонях, оглянулся и увидел, что студенты выстроились полукругом и слушают. И Брешко-Брешковский хорошо говорил.

– Представьте себе, я был всеобщим любимцем, мальчиком из хорошей семьи, талантливым, подающим надежды, но в день, когда погиб мой брат, весь мир как будто отвернулся от меня. Мама была сражена горем. Отец покинул семью, не в силах выдержать царившую в доме атмосферу траура. Во дворе, в школе товарищи звали меня играть в веселые игры и совершать шалости. Представляете, каково это – быть приглашенным на день рождения к красивой девочке на вторые сутки после похорон брата? Глупость или бестактность с ее стороны? А ведь именно это со мной и произошло. Это было невыносимо. Я оскалился. Я огрызнулся. Я готов был скалиться и огрызаться всегда. Я день ото дня становился все более трудным, все более травмированным и все более несчастным подростком. Если бы тогда рядом со мной не оказалось людей, которые протянули мне руку помощи, не знаю, кем бы я вырос. Я всерьез думаю, что после перенесенной тогда травмы не смог бы стать востребованным и успешным человеком, сломался бы.

Психолог наконец выпустил Елисея, и тот, чтобы ответить хоть как-то, буркнул:

– Как тут можно помочь?

– Как тут поможешь? – Брешко-Брешковский развел руками. – Мы с Аглаей говорили о ее потере. Ваша дочь пройдет пять непременных стадий принятия. Отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие собственно. На каждой стадии рядом с Аглаей должен быть кто-то близкий, чтобы помочь ей посмотреть на себя со стороны, отрефлексировать свое состояние, сказать себе: «Я злюсь, потому что прохожу стадию гнева». Таким образом стадия будет зафиксирована и пройдена. Будут пройдены все пять. И настанет время для главного.

Психолог сделал многозначительную паузу и довольно жеманно, как персонаж маньеристской картины, раскинул руки.

– Главного? – переспросил Елисей.

– Главного, да! – Брешко-Брешковский воздел перст к небу.

Елисей невольно посмотрел наверх. Там в темнеющем небе летели две вороны. Одна несла в клюве что-то съестное, а другая атаковала удачливую товарку и пыталась добычу отнять.

– Главного, да, – продолжал Брешко-Брешковский, не опуская перста. – Когда человек переживает опыт горя, опыт потери, тут важнее всего не просто измучить себя, но переоценить ценности. Осознать, что главной ценностью в этом мире является человеческая жизнь. И еще осознать, что никто из нас в одиночку не может защитить эту базовую для нас ценность. Вы чем занимаетесь по профессии?

– Фармакоэкономикой, – отвечал Елисей.

– Прекрасно! – психолог всплеснул руками. – Вам ли не знать, что современные таргетные препараты могут эффективно лечить рак, но мало кому из людей доступны по деньгам.

– Это точно, – Елисей кивнул.

– Почти никто не может спасти свою жизнь самостоятельно. Но все мы вместе можем спасти десятки, сотни, тысячи жизней. Пожертвовать что-то: деньги, время, усилия – и мир изменится, мир станет местом, где онкологические пациенты выздоравливают.

– Я согласен, – кивнул Елисей снова. – Но что-то упустил нить. При чем здесь таргетные препараты?

– А при том, – в голосе психолога слышалось даже некоторое торжество, – молодые люди сводят счеты с жизнью, потому что мир вокруг них жесток. Никто из нас в одиночку не может сделать мир более человечным, но если все мы, пережив и осознав свои потери, воспримем череду своих поступков как служение, как миссию, как крестовый поход…

– Крестовый поход? – Елисей покосился на мусульманку, но девушку эта метафора, кажется, не смутила.

– Да! Крестовый поход, цель которого – стяжать смягчение нравов, вот тогда мир изменится…

– Бамбук! – каркнул у Елисея за спиной пьяный голос.

– Простите? – Брешко-Брешковский смутился и попытался найти глазами крикуна в стайке студентов, слушавших эту речь об изменении мира и смягчении нравов.

Елисей тоже оглянулся.

– Пустой бамбук! – это говорил Лошадь, он выбрался из кустов, стоял поодаль, раскачивался на каблуках, запустив руки в карманы, и каркал. – Пустой бамбук!

– То есть вы называете меня болтуном? – Брешко-Брешковский оправился от смущения и бросился в бой. – Почему? Вы не хотите, чтобы мир изменился и стал добрее?

– Не хочу. – Опрокинутое в глотку пиво подействовало на Лошадь как следует. – Вы так уже наизменяли мир, что жить невозможно.

– Вы против прогресса? – усмехнулся психолог.

– Я за девочек против мудаков.

– Вы хотите меня оскорбить?

– Хочу! Потому что девочку убили, а вы несете тут всякую хрень про мир изменился и стал добрее.

– Кто убил? Выглядит как типичный суицид.

– Я убил, потому что ушел с работы, а если бы я остался, то увидел бы гада. Потому что я за науку.

– При чем здесь наука?

– При том, что, по науке, никто не может выброситься из окна гостиной, если гостиная пуста и заперта на ключ. А в пятницу в гостиной лопнуло стекло, я вызвал мастера на понедельник и запер гостиную на ключ, и она была пуста, когда я ее запирал. И открыть ее мог только кто-то, у кого есть мастер-ключ. А у девочки не было мастер-ключа, потому что в тот же день утром она забыла ключ в своей комнате, и я сам открывал ей дверь мастер-ключом. Так что я за математику.

– При чем здесь математика?

– Вы ведь Брешко-Брешковский? – Лошадь был хоть и пьян, но Брешко-Брешковскому все же не удавалось перехватить инициативу в этом их уличном диспуте.

– Он самый, – психолог слегка поклонился.

– И ваш фонд вырос?

– На порядки! – Эта реплика у психолога получилась слегка визгливой. – Десять лет назад мы радовались, собрав пятьсот долларов. Теперь собираем пятьдесят миллионов долларов в год.

– И люди вам жертвуют? – Лошадь качнулся на каблуках слишком сильно и чуть было не упал навзничь.

– Сотни тысяч людей! – констатировал психолог холодно.

– А количество самоубийств? – Лошадь качнулся вперед и сплюнул себе под ноги. – Уменьшилось? А убийств?

– Это дилетантский разговор! – Психолог хотел продолжать, но Аглая и эта мусульманка в розовом сбежали вниз по ступенькам, взяли Лошадь под руки и повели прочь.

Елисей слышал, как Аглая приговаривает:

– Ванечка, ну Ванечка, ну хватит, ну выпил, и иди домой, нечего разводить холивар. Тебя уволят, а мы с кем останемся?

Сам Елисей тронул за плечо Брешко-Брешковского, полыхавшего праведным гневом, и проговорил тихо:

– Не обращайте внимания, он просто пьян, это вахтер.

Лошадь вдруг остановился, стряхнул с себя девушек, тащивших его под руки, и развернулся. Елисей подумал, что будет драка, но нет – Лошадь взмахнул руками, поймал равновесие и перекрестил Аглаю широким крестом:

– Храни тебя Бог, девочка!

Подумал немного и перекрестил мусульманку:

– Храни тебя, девочка, Бог!

Развернулся опять и зашагал прочь, покачиваясь и как бы хватаясь руками за невидимые воздушные перила.

Студенты стали расходиться. Лестница перед институтскими дверьми пустела. Брешко-Брешковский взял Елисея под локоть и повел в сторону. Мусульманка тем временем взяла под локоть Аглаю и повела в сторону противоположную. Они не слышали друг друга. Они говорили одновременно.

Брешко-Брешковский. Послушайте, Елисей, мне надо сказать вам важную вещь, и я не хотел говорить это при вашей дочери.

Эльвира. Послушай, тебе будет легче, если сейчас ты сможешь обратиться к Аллаху.

Брешко-Брешковский. Я дам вам свою карточку, звоните мне в любое время. Вас ждут серьезные кризисы, и есть одна опасность, которую ни в коем случае не следует недооценивать.

Эльвира. Я дам тебе флаер. Приходи к нам в пятницу. Не обязательно с нами молиться, но потом мы читаем Коран. Это книга, полная чудес. Ты знаешь, например, что в Коране Аллах говорит: «Я низвел вам железо». Ученые совсем недавно доказали, что все железо на Земле прилетело из космоса, все это метеориты. Четырнадцать веков назад никто не мог этого знать, а в Коране написано.

Брешко-Брешковский. Когда ваша дочь осознает потерю, ей станет так больно, как не больно сейчас.

Эльвира. А еще в Коране написано, что ночь и день обвивают Землю, обвивают по кругу. То есть в Коране Земля круглая. Четырнадцать веков назад никто не мог знать этого. Это Галилей открыл, или там я не помню кто. Коперник? А в Коране уже круглая.

Брешко-Брешковский. Надо во что бы то ни стало помочь Аглае сохранить связь с этой девушкой, с этой ее погибшей подругой.

Эльвира. А еще в Коране написано, что Аллах сделал человека из чистой глины. И только теперь ученые открыли, что глина и человек в основном состоят из углерода. Четырнадцать веков назад никто не мог этого знать. А в Коране написано. Потому что Книга ниспослана Аллахом, понимаешь?

Брешко-Брешковский. Аглая рассказала мне, что у них был чат. Длинная переписка с этой девушкой в ватсапе. Так вот этот чат ни за что нельзя стирать. Более того, можно и нужно перечитывать, чтобы связь сохранялась. Потому что если связь порвется, то Аглая испытает невыносимую боль и может ее не выдержать.

Эльвира. И про пчел, про пчел! В Коране в суре «Пчела» написано, что работают, ухаживают за детьми, чистят улей именно самки пчел. Самцы только оплодотворяют королеву. А ученые, ученые только в XX веке научились определять пол насекомых, понимаешь? Но в Коране уже все это есть. Четырнадцать веков назад.

Брешко-Брешковский. Аглая мне рассказала, что от подруги у нее осталось только два подарка. Кусок мыла и пачка чая. Мылом Аглая не пользовалась, потому что оно пахнет розами. Она не любит запах роз. А чай она не выпила, потому что он с бергамотом. Аглая не любит бергамот, вы знали? Так вот ни за что нельзя потерять эти два подарка. Нельзя использовать. Надо сохранить. Хорошо бы добыть у родителей этой девочки, может быть, какую-то ее вещь, что-то, как говорят, на память, но на самом деле для того, чтобы не прерывалась связь, понимаете?

– Вуду какое-то, – наконец пробормотал Елисей, все это время слушавший молча.

Аглая, все это время слушавшая молча, наконец сказала:

– Да, но есть одна фигня, из-за которой все эти пчелы и весь этот углерод не имеют значения.

– Какая фигня? – Эльвира округлила глаза, готовясь удивиться.

– Бога, – Аглая тряхнула головой для убедительности, – нет.

Глава 7

Они сели в машину, Аглая уткнулась в телефон, и Елисей опять не знал, как начать разговор.

– Как думаешь, это пьяный бред, что Нару убили?

– Щас, пап, прости, – девушка несколько раз подряд провела пальцем по экрану. – Тут покестоп, надо собрать подарки.

– Может, ему спьяну только показалось, что он запер эту проклятую дверь?

– Ванечка никогда не пьет на работе, только после работы. Щас, пап.

– Он мой одноклассник. – Елисей включил передачу, и машина медленно поехала. – Я думал, он умер давно, в двадцать лет бухал страшно.

– Пап, подожди, стой. Ой, нет, нет, не буду с этой сукой сражаться. – Аглая подняла от экрана глаза. – Поехали. Что ты сказал?

– Покестоп – это что? – спросил Елисей, выруливая на бульвары.

– Это место, где водятся покемоны. А еще там подарки и всякие нужные вещи. Их можно собрать.

– А чем подарок отличается от нужной вещи?

– Нужную вещь можно забрать себе, а подарок можно только послать кому-нибудь. С каких пор ты интересуешься покемонами?

– Я интересуюсь тобой.

Елисей сказал это и тут же подумал, что интересуется дочкой очень поверхностно. Он, конечно, знал, что молодые люди играют в каких-то покемонов. Конечно, следил за судебным процессом над парнем, которого чуть было не посадили на пару лет за то, что ловил покемонов в церкви. Но ему точно не хватило бы сил и терпения, чтобы установить на телефон игру и разобраться в ней настолько, чтобы обсуждать покестопы с дочкой. И он помнил, как мама спрашивала его, подростка: «Этот твой Гребенщиков на каком инструменте играет?» И этот вопрос тогда, в его юности, свидетельствовал не об интересе матери к сыну, а о полном, полном непонимании. Тем не менее Елисей спросил:

– Эта сука, с которой ты не хочешь сражаться, она кто?

– Это… как объяснить? Ну, она из вражеской команды. Я уже сражалась с ней и даже победила, но потратила очень много сил, и мне очень долго пришлось лечить моих покемонов.

Елисей включил музыку, из динамиков заиграл ми-минорный скрипичный концерт Мендельсона. Елисей подумал, что глупо говорить, будто интересуешься дочерью, и включать в этот момент музыку, которую она ненавидит. Потыкал в кнопки. Заиграл Diablo swing orchestra, единственная музыкальная группа, на которой вкусы отца и дочери сходились.

– А как лечат покемонов?

– Пап, прости, ты что-то говорил, пока я крутила покестоп.

– Лошадь!

– Что «лошадь»?

– Не что лошадь, а кто Лошадь. Вахтер ваш Ваня. Он сказал, что Нара не просто выпала из окна, а что ее убили. И, черт, у него серьезный аргумент.

– Я тоже в шоке. Ну, теоретически можно было попросить кого-то отпереть гостиную, но вообще… – Аглая задумалась. – А почему он Лошадь?

– Это школьная кличка. Мы с ним учились в одном классе. Вот случайно встретились, и он говорит…

– Пап, ты на всякий случай дели на десять то, что Ванечка говорит, – Аглая оттянула ремень безопасности и забралась на пассажирское сиденье с ногами. – Ванечка очень хороший, он очень добрый. И он, кажется, был сильно влюблен в Нару. А в ту пятницу за час буквально до смерти Нары он подменился с другим вахтером и куда-то уехал. А когда вернулся…

– Нары нет, – пробормотал Елисей и подумал, что фраза эта как мантра описывает состояние мира, можно повторять ее много раз – и достигнешь просветления или совершенного отчаяния, которое, возможно, ничем от просветления не отличается.

– Понимаешь, пап, он вбил себе в голову, что, если бы был тогда рядом, ничего плохого бы не случилось. А как рядом? Ну сидел бы он в своей каптерке, и что? Кароч, чувство вины… – Аглая сделала паузу. – А почему он Лошадь?

– Он Копылов. Кобыла, лошадь…

– Прикольно. Никогда не знала Ванечкину фамилию. Иван Демидович, а фамилии не было.

– А я никогда не знал, что он Демидович, – Елисей усмехнулся.

Их «кайен» проскочил Воронцовым Полем, выехал на Садовое кольцо и встал в пробку. Пробка опять была красивая, как медленно стекающий к Яузе светящийся мед, но обидная, потому что дом, где теперь жила Аглая с матерью, был вот он – виден. Дойти до него можно было за пять минут, а ехать предстояло как минимум полчаса.

Елисей огляделся. В машинах справа, слева, спереди и сзади никто не был занят управлением. Молодая женщина в BMW включила свет в салоне, скрутила зеркало и красила ресницы. Крепкий мужчина за рулем «брабуса», видимо водитель– охранник, не смотрел на дорогу, а играл в тетрис. Две тетки в «ауди» целовались. Молодой человек за рулем «субару» так же часто-часто перебирал большим пальцем по экрану смартфона, как давеча перебирала Аглая.

– Тут что, покестоп посреди дороги? – спросил Елисей.

– Откуда ты знаешь? Я просто постеснялась крутить.

– А вон парень крутит. И как эти покемоны монетизируются?

– В смысле? – Аглая, кажется, впервые задумалась о том, что, играя в покемонов, приносит кому-то деньги.

– Ну, как зарабатывает компания-производитель? Там можно что-то покупать за деньги или там есть какая-то реклама?

Елисей подумал, что говорит про покемонов, лишь бы не говорить про Брешко-Брешковского. Ему не понравился Брешко-Брешковский, а Аглае, кажется, понравился. Еще Елисей подумал, что можно ведь переоценить ценности, назначить главной ценностью не человеческую, а покемонью жизнь. И, возможно, покемоны или тренеры покемонов так и думают.

– Да, – сказала Аглая. – Можно покупать. Но покупают что-то внутри игры за человеческие деньги только буржуи. Буржуев никто не любит.

– Кроме производителей игры, – улыбнулся Елисей и, не дотерпев до разрешенного разворота, свернул в Николоямскую улицу в неположенном месте под мостом.

Инспектор дорожной полиции, который охотился тут не на покемонов, а на людей, как раз отвернулся и потрошил старика в стареньком «опеле». Старик разводил руками, доказывал что-то беззвучно, например, что еще в 1970 году поворот тут был, а теперь неожиданно отменили. А инспектор смотрел на него, как паук на пойманную муху. И ждал, пока добыча кончит трепыхаться. И Елисея с его «кайеном» не заметил.

Когда Елисей привез Аглаю домой, он с первой секунды по запаху определил, что бывшая жена за пять лет раздельной с ним жизни научилась готовить. До развода в их семье готовил Елисей. Семейный разлад, то, что жена завела любовника, Елисей обнаружил, не прочтя ее переписку, не поймав ее на новом способе целоваться или брать в рот, – нет, он сам вдруг стал хуже готовить, ему перестали удаваться давно отработанные рецепты. Он словно бы подсознательно почувствовал, что вот готовит, например, ризотто с белыми грибами, а этого ризотто никто не ждет, и никто ему не радуется. Свои собственные романы на стороне не мешали Елисеевым кулинарным способностям, а роман жены помешал. Признания, разоблачения и расставание случились после.

За пять лет жизни порознь равновесие наладилось. Из кухни пахло китайскими хрустящими баклажанами. Бывшая жена нарезала их ломтиками, обваливала в смеси крахмала и муки, обжаривала до золотистой корочки в кипящем масле, раскладывала на салфетке, чтобы лишнее масло ушло. И одновременно готовила соус для них из всего на свете: из имбиря, чеснока, соевой пасты, перца, меда и крахмала, благодаря которому соус густел и стекал с ложки в соусницу так же медленно, как медленно автомобильная пробка за окном стекала вниз к Яузе.

Елисей подумал, можно ли теперь, когда все перебесились, их совместную жизнь починить, но тут бывшая жена отвлеклась от баклажанов, поцеловала его, и стало понятно, что починить нельзя.

– Ну, как прошло? – спросила бывшая жена, возвращаясь к баклажанам.

– Хорошо, – Аглая поставила чайник и приготовилась заварить себе мате. – Пришел психолог какой-то знаменитый, я забыла, как зовут.

– Матвей Брешко-Брешковский, – подсказал Елисей.

– Брешко-Брешковский?! – жена переворачивала баклажаны и, услышав имя звезды, развернулась так быстро, что один хрустящий ломтик вылетел из сковороды и упал на пол. – Это же крутой психолог. И что он?

Елисей присел на корточки, поднял с пола баклажанину и положил в рот.

– Прекрати есть с пола! – хором воскликнули жена и дочка.

– Быстро поднятое не считается упавшим, – Елисей прожевал баклажан с виноватым видом.

– Пап, я не понимаю, как ты можешь…

– У вас что, пол грязный?

– Пап, я серьезно, нельзя есть с пола.

– Ладно, – прервала жена всегдашний их спор о гигиене. – Что Брешковский?

– Хороший, – Аглая тряхнула головой. – Он сразу определил меня как близкую, посадил рядом с собой и обнял.

– Тебе было приятно, что обнял? – спросил Елисей, не позволявший себе обнять дочь лишний раз, считая это нарушением границ.

– Ну, – Аглая задумалась, – можно было обнимать не так крепко, но вообще-то было приятно. Надежно как-то. А потом мы разговаривали.

Явился ростбиф. Идеальный, кстати сказать. Перламутровый на разрез. Елисей удивился, потому что жена прежде имела обыкновение превращать любое мясо в подошвы. А теперь она нарезала ростбиф тонкими ломтиками, занесла соусницу над баклажанами…

– Мам, только мне отложи без соуса, я же не люблю ничего смешивать.

– Прости, – жена отложила Аглае в тарелку несколько кусков баклажана, они слегка звякнули о фарфор. – А я не люблю вытягивать из тебя клещами. Рассказывай. Про что вы говорили?

– Про то, что творческие способности противоречат воле к жизни.

– Это Брешковский так сказал? – жена разложила ростбиф.

– Да, и он, кажется, прав.

Елисей похолодел.

– Ерунда, – сказал он. – Полно было жизнерадостных гениев.

– Например? – парировала Аглая.

– Пушкин.

– Погиб в тридцать семь лет.

– Моцарт.

– Погиб в тридцать пять.

– Черт!

– Черт – это композитор такой или поэт?

Елисей судорожно шарил в памяти. Должен же быть кто-то, кто-то великий и прекрасный, кому нравилась жизнь, кто прожил долго и счастливо, насоздавал кучу светлых шедевров, кто-то, кому памятник стоит на главной улице. Гендель? Но Генделя Аглая не знает. Мендельсон? Но при всем своем благополучии он умер в тридцать восемь лет. Кто там у нас стоит в центре Москвы? Маяковский? Покончил с собой. Есенин? Покончил с собой. Высоцкий? Извел себя наркотиками и водкой. Грибоедов? Убит. Черт!

– Искусствоведы, ешьте ростбиф, – вмешалась жена.

Аглая взяла отца за руку и сказала:

– Пап, ты за меня переживаешь? Я не покончу с собой, не бойся.

– Ешьте ростбиф.

– Он, кстати, прекрасный, – Елисей принялся жевать. – Как тебе удалось?

– Я освоила твой термометр для мяса.

Расставаясь с женой, Елисей не взял ничего совместно нажитого. Некоторые его рубашки остались висеть у бывшей жены в шкафу. Даже переехал в новую ее квартиру термометр для мяса, которым она прежде не умела пользоваться.

Колокольчик звякнул. Барменша Маша провозгласила счастливую минуту, но в баре не было никого – будний день. Елисей не торопясь подошел к стойке и заказал «тройного Юрика», так у них в баре нежно назывался виски Isle of Jura. Маша плеснула на глаз, и это было щедро. Села напротив, подперла кулаками голову.

– Хочешь поговорить об этом?

– О чем? – Елисей сделал большой глоток и почувствовал, как будто узел в груди расшнуровывается. – Нет, не хочу. Лучше ты расскажи мне что– нибудь.

– У меня истории невеселые, – Маша улыбнулась.

– У всех невеселые.

– Ну ладно, – Маша плеснула глоток виски и себе. – У меня бывший муж пытался покончить с собой, нажрался таблеток и взрезал себе вены. Потом испугался и позвонил мне. Я пришла, а он там весь в крови и в блевоте.

– Ну, что? Откачали?

– Перебинтовала, вызвала скорую, отмыла кровь и блевоту.

– Ну так что? Откачали?

– Откачали сволочь. Только как мне теперь давать ему детей на выходные? И как бы я сказала детям, что их папаша сдох?

– А сколько у тебя детей?

– Трое. Девочка, девочка и мальчик.

– А муж кто по профессии? Что-нибудь творческое?

– Очень творческое – бездельник!

– Почему ж ты вышла за него замуж?

– Потому что я была монахиня, сбежавшая из монастыря, а у него был красивый мотоцикл.

– Резонно.

Елисей покачал в воздухе пустым стаканом, и Маша плеснула туда еще «тройного Юрика». Сделал глоток и спросил:

– А скажи мне, как по-твоему – все люди сошли с ума или остался кто-то нормальный?

– По-моему, – ответила Маша, – все!

Часть вторая

Глава 8

– Вы сегодня с нами, Максим Максимович? – звонили из отдела полиции.

– Так точно, – ответил в телефон старший следователь Следственного комитета Максим Печекладов, и это значило, что по Басманному району в тот день заступил на дежурство он. Была та самая проклятая пятница. Незнакомый еще Максиму Елисей Карпин получил от подруги приглашение на ужин к ней домой. Незнакомые еще Максиму студентки Аглая и Линара сидели на довольно скучной лекции по истории фотографии и, передавая друг другу тетрадку, рисовали комикс-фанфик про Нэдзуко Камадо, японскую девушку, которая стала демоном-людоедом, но не хотела есть людей. Комикс у Глаши и Нары получался смешной, кулинарный, Нэдзуко в нем пыталась готовить вегетарианские блюда, но, как ни крути, все выходил бифштекс из человечины.

А Максим Печекладов сидел в своем кабинетике, заваленном бумагами, строчил постановления. У него в портфеле лежала только что переведенная на русский книга капитана Чарльза Джонсона «Всеобщая история грабежей и смертоубийств, учиненных самыми знаменитыми пиратами». Максим любил читать про пиратов, полагая, что только про пиратов можно прочесть правду. Полагая, что все люди на свете хотели бы презирать закон, грабить корабли и насиловать женщин, все так бы и поступали, если бы могли остаться безнаказанными, но только пираты следуют обычным человеческим наклонностям открыто под страхом виселицы.

Книжка лежала в портфеле, но почитать не получалось. Надо было настрочить сорок восемь постановлений. О наложении ареста на… О проведении экспертизы с целью… О приобщении вещественных доказательств к… У Максима Печекладова в производстве было одновременно двадцать три уголовных дела. Но только одно из них было почти доведено до суда, хотя предстояло написать еще «объебон» – так на сленге следователей называлось обвинительное заключение.

На стене, бурой оттого, что прошлой зимой протекала крыша, висела красивая большая цветная благодарность от главы Следственного комитета Александра Бастрыкина. В столе лежали три взыскания от непосредственного начальника. Так что Максим сидел и строчил.

С самого детства Максим искал что-нибудь, коллекционировал книги про пиратов и знал, что будет носить погоны. Другие виды деятельности его не интересовали. С самого детства он мечтал стать сыщиком. Стал и до сих пор не мог поверить, что сыщики должны участвовать в межрегиональных ведомственных соревнованиях по снукеру, помогать ветерану войны Владимиру Михайловичу Бурцеву устраивать в Лефортовском парке выставку благоуханных гладиолусов, которую почему-то спонсировал Следственный комитет, и, главное, постоянно печатать на компьютере – горы бумаг.

В шесть лет Максим впервые нашел бабушкины очки, их никто не мог найти трое суток. Мальчик просто представил себе траекторию бабушкиного движения по квартире, расспросил бабушку о череде ее хозяйственных дел в день пропажи очков и торжественно извлек потерю из вентиляционной отдушины над газовой колонкой в ванной. «Кто бы мог подумать?» – всплеснула руками бабушка. А Максим уже сбежал в детскую и пожирал книжку «Ветер пахнет» – про Джона Гатри, мальчика, который умел отыскивать для пиратов корабли в бескрайнем океане, сына королевы Нассау Элеонор Гатри и грозного капитана Чарльза Вейна.

К восьми Максимовым годам мама всерьез заподозрила у младшего сына талант сыщика и звала Максима поминутно. «Макс, куда я могла положить счета за квартиру?» Максим находил. «Ма-а-акс! Сережки мои с изумрудиками где могут быть?» Максим находил. Он просто догадался, что мама, как и Элеонор Гатри, была помешана на порядке, но в их многодетной семье порядок был невозможен, как невозможен он был и в пиратской столице Нассау. Каждую свободную минуту мама тщетно пыталась свести хаос их веселой бедности к космосу идеального, существовавшего только в ее голове уюта и потому перекладывала вещи, а после сама не могла найти. Надо было только вообразить себе эту идеальную квартиру, придуманную мамой, представить, как мама несла единственную свою фамильную драгоценность, чтобы спрятать в шкатулку, и как, ввиду отсутствия шкатулки, припрятала временно в конфетную вазу. А потом, пока мама причитала: «Ах, Пинкертошка мой» – и вдевала сережки в уши, можно уже было читать про капитана Уильяма Кидда.

В двенадцать лет Максим благодаря своим дедуктивным способностям предотвратил большую беду. Назовем это «Делом о пропаже двенадцати тысяч долларов».

Отец Максима был военный, ракетчик. Насколько Максим понимал, отец командовал огромным, многоосным грузовиком с толстой ракетой, способной уничтожить пару городов. Работа его состояла в том, чтобы увезти свой грузовик неведомо куда, определить в этом неведомо где свои координаты с точностью до миллиметра, придать грузовику максимальную горизонтальность, доложить о боевой готовности неизвестно куда в штаб, а потом недели две нести боевое дежурство, то есть летом кормить комаров, а зимой морозить задницу. Всю жизнь отец перевозил семью из одного ощетинившегося ракетами медвежьего угла в другой такой же медвежий угол. А выйдя в отставку, поселился с женой и детьми у тещи в Москве и занялся бизнесом, связанным с поставками продуктов для армии и распродажей армейских складов. Мать называла это «Папа продает атомную бомбу». Но «атомная бомба» продавалась не очень. Деньги у отца то появлялись ненадолго, то надолго исчезали. Иногда едва хватало на еду и одежду для пятерых детей. А когда деньги появлялись, отец их копил. Втайне от матери, потому что мать обязательно бы всё растранжирила. Отец откладывал все свои бонусы и премии, переводил в доллары и, не доверяя банкам, хранил дома. Собирался купить квартиру, ибо двухкомнатная для семьи из восьми человек – маловата.