Текст книги "Девочка, Которая Выжила"

Автор книги: Валерий Панюшкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Однажды отец собрался на целую неделю отвезти сыновей рыбачить к деду в Астрахань. Дочек на это же время отец отправлял в музыкальный лагерь, а бабушку – к сестре в Кушеверово. Предполагалось, что мать на целую неделю останется дома одна и отдохнет от шумного своего счастья. По тому, как отец циркулировал украдкой по квартире накануне отъезда, Максим догадался, что у папы есть тайные деньги и он собирается перепрятать свой клад. Проследить логику отца не составляло труда. Понятно было, что он спрячет деньги на антресоли, подобно тому как капитан Кидд спрятал сокровища на высокой горе посреди острова Стервятников. Мать боялась высоты. У матери кружилась голова даже на табуретке. Мать в нормальных условиях ни за что не полезла бы на стремянку. Следовательно, отец спрятал деньги на антресоли в пачках старых газет, которые – Максим уже тогда это понимал – пишут стервятники.

И понятно было, как поступит мать в их отсутствие – точно так же, как поступила Элеонор Гатри, когда весь пиратский флот покинул Нассау в поисках фрегата Урка де Лима, – примется наводить порядок в борделе. Максим вообразил, как мать не будет находить себе места от благодарности. Любимый забрал всех пятерых детей и даже свекровь. Любимый оставил ее одну отдохнуть на целую неделю. В первый день она сделает маникюр и педикюр. Во второй день она сделает прическу. В третий день она захочет совершить подвиг. И решит – вот именно! Она решит разобрать антресоль, преодолев даже страх высоты.

Когда неделю спустя мальчики вернулись домой, нагруженные астраханской икрой, осетриной и воблой, мать после ужина торжественно подтащила стремянку, взобралась на нее, бледнея и цепляясь за стены (а отец тем временем уже выбирался со своего места за столом, предчувствуя беду), и со словами: «Фокус-покус!» – распахнула дверцы. Антресоль была пуста. В ней не осталось ни старых вещей, ни старых газет, остался только старый компрессор, который отец неизвестно зачем списал на работе и притащил домой. Мать просто не смогла сдвинуть компрессор с места, вот он и остался.

– Жизненное пространство свободно! – провозгласила мать.

– А-а-а! – заревел отец. – Куда-а-а?!

– Тебе не нравится, как я разобрала антресоль? – переспросила мать кокетливо, поправляя пальцами со свежим маникюром новую прическу.

– Та-а-а! Ку-у-у! Кулату-у-у! Любовь моя! – Кажется, отец выкрикивал нежные слова, чтобы не убить мать на месте.

– Что с тобой?

– Кулатуру сдала? Где? Ма! Ку!

Они любили друг друга, они понимали друг друга с полуслова. Поэтому мать из бессвязных его выкриков умственно составила внятный вопрос и вербально дала внятный ответ:

– Сдала старые газеты в макулатуру на улице Льва Толстого.

Отец схватил плащ и бросился вниз по лестнице. Максим кричал ему вслед, кричал, что бежать не надо, пытался объяснить, что принял меры. Но отец, прыгая через три ступеньки, ревел, как пожарная сирена, и мальчик решил просто подождать.

– Чего это с ним? – спросила мать, глядя в окно на бегущего через двор, ревущего и размахивающего руками мужа.

– Перед отъездом он спрятал в старые газеты деньги, которые копил на квартиру, – констатировал Максим с некоторой даже жестокостью: у него начинался переходный возраст.

– О господи! – мать закрыла рот руками и опустилась на стул. – Много?

– Двенадцать тысяч долларов.

– Боже! Втайне от меня?

– Мам, не втайне от тебя денег скопить нельзя.

– Да как ты?! Ну да, ты прав. Дура, разорила семью. – И мать заплакала.

Через полчаса вернулся отец, мрачный, как ураган «Катрина». Мальчики играли в компьютер. На кухне у аккуратно прибранного стола сидела мать. Перед нею на столе тремя аккуратными стопками лежали двенадцать тысяч долларов. Отец застыл в дверях.

– Ты, что ли, вытащила деньги, прежде чем сдать газеты в макулатуру?

– Ну да, ты совсем меня за идиотку считаешь? Или это мода такая – реветь сразу, как дикий медведь, и скакать по лестнице, как горный козел?

Отец обнял ее, поцеловал щеку, шею, губы и пальцы. И прошептал:

– Маникюр красивый. Я сразу заметил, просто не успел сказать.

С той поры мать стала считать Максима безусловным гением дедукции, но тайника, куда он спрятал деньги перед поездкой в Астрахань, Максим матери так и не открыл.

В тот день в проклятую пятницу часа в четыре Максим забежал в суд, отнес судье Кулагиной постановление о продлении содержания под стражей убийцы и педофила. Кулагина спросила:

– Что так поздно?

Максим ответил:

– Просьба рассмотреть в понедельник.

Кулагина сказала:

– Все забито. Вот выйдет твой педофил, что будешь делать?

Максим ответил:

– Прошу в порядке исключения.

– Ладно, – кивнула Кулагина, – рассмотрим. Иди служи.

Максим ответил:

– Служу России.

Вернулся в кабинет, сел опять печатать постановления. И часов в шесть из отдела полиции позвонил дежурный. Максим сказал в трубку: «Печекладов», а дальше только морщился. Он поморщился, когда дежурный заявил, что у них «очередная парашютистка, молодая девка». Еще раз поморщился, когда дежурный сказал, что «ребята там уже составляют материал по факту самоубийства». И в третий раз поморщился, когда услышал от дежурного, что «там полно народу и очень галдят».

Во-первых, людей, выпавших из окон, полицейские, конечно, всегда называют парашютистами, но так нельзя. Не только потому, что пренебрежительные шутки в адрес потерпевших противоречат этическим нормам, о которых написано в каждом учебнике криминалистики. Но еще и потому, что – это магия какая-то, – если относишься к жертвам без уважения, они не помогают раскрыть обстоятельства своей гибели. Во-вторых, полицейские не могут составлять материал по факту самоубийства, могут только по факту обнаружения тела с признаками или без признаков насильственной смерти. В-третьих, главная задача полицейских в том и состояла, чтобы огородить место происшествия и удалить оттуда людей, а у них там «полно народу и очень галдят».

Максим надел куртку, вышел на улицу и направился к месту происшествия пешком. У него была служебная машина, но пользоваться ею, чтобы в пятницу вечером добраться по бордовой пробке от Мясницкой до Хитровки, не имело никакого смысла. Он шел бульварами. На бульварах городские службы нагородили иллюминированных тоннелей и галерей, наставили аттракционов – мини-боулинг, мини-хоккей, «веселая колотушка», – дети и молодые люди с волосами флуоресцентных цветов играли во все эти уличные игры, граждане постарше прогуливалась по галереям, имея искаженные иллюминацией лица, а совсем взрослые люди сидели в тени на скамейках и источали запах спиртного. Это все Максима раздражало. Он прикидывал, сколько могла бы стоить иллюминация, сравнивал предполагаемую цену «веселой колотушки» со своей зарплатой в шестьдесят тысяч рублей – и это раздражало.

Утешали его только следственные действия. Он удалил с места происшествия посторонних. Попросил совсем уйти тех, кто ничего не видел. Попросил остаться тех, кто может что-то сообщить следствию. Остались все. Он попытался найти понятых. Толпа зевак была изрядной, но становиться понятым не хотел никто. Тогда Максим просто ткнул пальцем наугад в мужчину и женщину и воззвал к их гражданскому самосознанию. Женщина немедленно запричитала, что спешит забирать ребенка из садика. Но никуда не заспешила. Максим определил три узла для осмотра – сквер, где лежала мертвая девушка, общежитскую гостиную, из окна которой предположительно девушка выпала, и собственно комнату погибшей.

– Пропустите меня, пропустите, я проректор, – к Максиму подошла коротко стриженная брюнетка лет пятидесяти, очень подтянутая и на каблуках. – Мне сказали, вы тут главный. Ужас какой! У нас впервые самоубийство.

– Подождите, – пробормотал Максим.

– Я готова содействовать, я проректор. Ох, ужас какой!

Пришлось определить ей место подальше от тела возле куста лапчатки.

– Пожалуйста, стойте там и не двигайтесь. Понимаете, следы…

Этой женщиной Максим обозначил для себя границы места происшествия и приступил к осмотру.

Достал из портфеля предусмотрительно распечатанные бланки, проложил два экземпляра копиркой и принялся писать. Дата и время, адрес, должность и фамилия Максима, имена и фамилии понятых, фамилия эксперта-криминалиста Антонины – Максим писал на планшете, и мир постепенно приходил в порядок: сквер, асфальтовая площадка, невысокий кустарник вокруг, две скамейки, асфальт влажный. Тело девушки предположительно лет двадцати лежит на животе, левая рука и левая нога подогнуты, голова неестественно запрокинута, касается асфальта правой щекой. От головы до северной скамейки 1 метр 63 сантиметра, направление тела строго с севера на юг. Максим набросал схему.

Одежда: джинсы Calvin Klein синие, кроссовки New balance белые, футболка Uniqlo красная и толстовка Uniqlo белая. На футболке и толстовке темно-красные пятна, предположительно кровь. Под головой, грудью и животом – темно-красная жидкость, предположительно кровь. Волосы светлые, короткие. На левом виске темное пятно 1,5 на 1,0 сантиметр, предположительно гематома. Два ногтя на левой руке сломаны, под ногтями темная сыпучая субстанция.

Максим натянул резиновые перчатки, повернул голову погибшей.

– Может, позволите криминалистам выполнять свою работу? – спросила из-за плеча Максима эксперт Антонина.

– Щас, я одним глазком. Тонь, посмотришь, что это за пятно на виске и что это под ногтями?

– Постановление напишешь – посмотрю, – Антонина хмыкнула и дернула плечиком: у них с Максимом начинался вроде роман полгода назад, но не состоялся.

В карманах – четыре карандаша механических, цанговых Faber-Castell. Два… как это назвать?..

– Тонь, ты не знаешь, как называются такие фломастеры?

Тоня дернула плечиком:

– Фломастеры и фломастеры.

– Это линер-кисть! – крикнула проректор от куста лапчатки.

Как услышала-то? Далеко же стоит, метрах в десяти. Проректор попыталась приблизиться, но Максим остановил ее жестом. Следы, понимаете?

И записал: две линер-кисти Pentel черные. Ластик Erich Krause. И подумал: странно, полные карманы предметов для рисования, но нет никакого блокнота, альбома, бумаги, папки. Может быть, наверху альбом, на окне в гостиной? Может быть, сидела мечтательно на окне и рисовала?

– Она училась на современном искусстве, – попыталась вставить проректор.

Но Максим опять остановил ее жестом. Она ему не нравилась. Ему никогда не нравились такие яркие женщины. И это была ошибка. Потому что прямо за ней, прямо за портфелем, который она поставила на землю, лежал в кустах тот самый блокнот, отсутствие которого Максим справедливо посчитал странным.

И было еще одно странное отсутствие – мобильного телефона. Разве водятся в Москве двадцатилетние девушки без мобильного телефона? Но телефона не было. Ни в карманах, ни рядом с телом.

Максим поднялся на шестой этаж в гостиную. Проректор пошла вместе с ним. Понятые тоже. Они ехали в лифте. Лифт был большой и светлый, почти полностью состоящий из зеркала. Женщина-понятая причитала, что у нее боязнь закрытых пространств. Проректор говорила:

– Никогда ничего подобного. Я, честно сказать, в шоке, даже не знаю, как реагировать.

Максим молчал.

В гостиной была дизайнерская мебель. Кресла и диваны, больше похожие на пыточные инструменты. Окно было распахнуто. На подоконнике царапины, предположительно от ногтей. Она что – случайно выпала? Но ни альбома, ни блокнота, ни планшета для рисования. И мобильного телефона тоже нет.

А в комнате девушки на стене висели два плаката. На них было написано предположительно по-японски

 и нарисованы японские подростки. Юноша с мечом. Девушка – с деревянным кляпом во рту. Максим погуглил. Персонажи манги Коёхару Готогэ «Клинок, рассекающий демонов». Главного героя зовут Тандзиро Камадо, он истребитель демонов, старается спасти сестру. Сестру зовут Нэдзуко Камадо, она демон, не желающий быть им и убивать людей. На постели у погибшей девушки лежала длинная узкая подушка, почти валик. Нэдзуко Камадо была нарисована на подушке в полный рост, так что можно было обнимать демона во сне.

А мобильного телефона нигде не было.

– У погибшей ведь был мобильный телефон? – спросил Максим проректора.

– Наверняка! Не знаю точно, но наверняка. Все расписания в интернете, все чаты с преподавателями. Она бы иначе просто не смогла. Но я точно не знаю.

Максим опросил человека, который обнаружил тело. Вахтер, сидел на лавочке и курил. Девушка упала ему почти под ноги. Он видел, как она умирала, видел несколько судорог. Больше ничего не видел. Максим послал сотрудника обойти квартиры в доме напротив. Там нашелся один гражданин, который выходил покурить на балкон (что бы следственные органы делали без курильщиков?) и видел, как в окне напротив сидела и рисовала одинокая мечтательная девушка.

– Одна?

– Одна.

– Рядом с ней никого не было?

– По-моему, никого.

Это было все. И это – мало сведений. Максим складывал так и сяк в голове скудную информацию и не мог вообразить себе, как двигалась по общежитию эта погибшая, что привело ее к падению из окна. Сведений – мало. Максим достал из портфеля опросный лист для экспертов и стал обводить кружочками вопросы. От чего наступила смерть? Содержатся ли в крови наркотические вещества? Что у жертвы под ногтями? Есть ли на одежде и половых органах следы спермы…

– Барсук, выдыхай, – Тоня заглянула через плечо. – Принцип Оккама знаешь? Самое простое объяснение оно же самое верное. Знаешь, как часто происходят подростковые самоубийства в России?

– Наверное, каждый день.

– Каждые двенадцать минут.

– И что? – буркнул Максим.

– А то, что не надо заставлять целый отдел работать целый месяц над делом, про которое все ясно с первого взгляда.

Максим насупился и промолчал. Попросил понятых подписать протокол. Поблагодарил проректора. Отдал второй экземпляр протокола полицейским. Отдал опросный лист Тоне. И подумал, что не имеет никакой версии. Не напал ни на какой след. Мобильного телефона погибшей не было. Блокнота с рисунками не было. Ни на какую пиратскую историю наблюдаемое Максимом не было похоже. Врожденная способность Максима поставить себя на место другого человека и почувствовать, как он двигался, – не включалась.

Глава 9

Следующие два дня были выходные. Аглая сидела дома и ничем не могла себя занять. Любое занятие причиняло ей боль, потому что девушка немедленно вспоминала, как занималась тем же самым с Нарой. Как жарила яичницу с Нарой, как рисовала с Нарой, как гладила с Нарой кота.

Аглая забила в гугл «акробатика уроки», потому что акробатика предполагала взлеты и падения, и это единственное, что Нара делала без Аглаи – падала.

Гугл открыл море возможностей: «Курс акробатики для начинающих взрослых. Сеть гимнастических центров для взрослых и детей. Европейская система обучения. До конца сентября при покупке абонемента ВЫХОД В РАДОСТЬ действует кешбэк 10 %! Безопасное оснащение. Увлекательные тренировки…»

Аглае не нужны были увлекательные тренировки. Ей нужны были страшные тренировки, лютые, кровавые – какие угодно тренировки, лишь бы в них не было никакой увлекательности и развлекательности и никакого кешбэка в десять процентов.

Наконец среди многих объявлений от гимнастических и акробатических центров Аглая нашла: «Падать и взлетать. Акробатика и воздушная гимнастика в настоящем цирке на арене».

«Здравствуйте, – написала Аглая пользователю “Падать и взлетать” в фейсбуке. – Я хотела бы попробовать у вас заниматься, что мне нужно сделать?»

Ответ последовал незамедлительно:

Прийти.

Куда?

В старый цирк на Цветном.

Когда?

Сейчас.

Я приду.

Спроси Рыжую Глашу.

Меньше чем через час Аглая подошла к дверям старого цирка. У дверей толпились дети с сахарной ватой, шариками и свистульками «тещин язык» – только что закончилось утреннее представление. Аглая подошла к билетеру и спросила Рыжую Глашу. Еще через минуту билетер вел Аглаю по цирковому закулисью, мимо стальных ящиков со старыми костюмами, мимо грубо размалеванных кусков старых декораций, мимо слепого человека, который сидел в полумраке и не глядя штопал видавший виды фрак, – на тренировочную арену. Арена была маленькая. По кругу галопом шла серая в яблоках лошадь, а в седле пыталась удержаться, стоя на голове, рыжая девушка невероятно атлетического телосложения.

Она поминутно падала. Еще в падении кричала лошади: «Галоп!», чтобы лошадь не прекращала движения, а едва коснувшись опилок ногами, лопатками или как уж там приходилось упасть, вскакивала и на скаку взлетала в седло. И все сначала – голова на вольтижировочном седле, ноги в балетных пуантах вытянуты в струнку вверх, руки раскинуты в стороны, пара кругов галопа, падение, окрик… И все сначала. Аглая смотрела на это как завороженная. Наконец, проскакав стоя на голове пять кругов без падений, рыжая девушка спешилась и подошла к Аглае.

– Это ты мне писала час назад? – спросила она, стряхивая с потного лица опилки.

– Я, мне надо научиться летать на трапеции для одного там перформанса… проекта…

Рыжая посмотрела на Аглаю оценивающе:

– Что у тебя случилось?

– Ничего, – Аглая смутилась и опустила глаза.

Рыжая пожала плечами:

– А выглядит так, как будто у тебя умер кто-то близкий.

Аглая вспыхнула:

– Да, откуда вы знаете?

– У меня бабушка цыганка, – Рыжая улыбнулась и обняла Аглаю крепкой, мокрой от пота и шершавой от опилок рукой.

Это объятие понравилось Аглае больше, чем утешительные объятия отца, матери и психолога Брешко-Брешковского.

В это же время следователь Максим Печекладов лежал дома на диване и читал наконец капитана Чарльза Джонсона. Тоня и другие эксперты-криминалисты в выходные работать наотрез отказывались, если только не заставляло начальство. Максим вынужденно бездействовал и погружался в историю тройственного любовного союза Мэри Рид, Энн Бонни и капитана Джека Рэкхема, в результате которого Мэри и Энн почти одновременно забеременели, не смогли бежать достаточно быстро, чтобы спастись от гвардейцев губернатора Ямайки, и умерли в тюрьме то ли родами, то ли предательски заколотые.

Весь понедельник Максим провел в суде – продлевал у судьи Кулагиной содержание под стражей убийцы и растлителя. У того был ловкий адвокат, он делал ставку на затягивание времени и даже симулировал в зале суда сердечный приступ – вот и провозились весь день. Вечером Максим успел только допросить вахтера Института современных искусств Ивана Копылова. Тот показал, что дверь гостиной на момент гибели студентки Линары Тунгуновой была заперта. А больше ничего не показал, но и эти показания утвердили Максима в мысли, что перед ним не самоубийство.

Во вторник истекли трое суток с момента смерти студентки. Проверку по факту доведения до самоубийства пришлось продлевать с трех дней до десяти.

В среду Максим писал объебон по делу Мособлводоканала – незаконное взимание штрафов с владельцев элитной недвижимости на Новорижском шоссе – и еще занимался ходатайством о детализации телефонных звонков одного сумасшедшего скрипача, которого было основание подозревать в хакерских атаках на коммерческие банки.

В четверг – истребование детализации, ходатайства, постановления.

В пятницу – постановления, ходатайства, наконец дописал объебон. Получил от начальства за объебон втык. Пошел переписывать.

В субботу открылась выставка благоуханных гладиолусов. Владимир Михайлович Бурцев, цветовод и ветеран силовых структур, обнимал Максима, пускал слезу, говорил: «Спасибо, сынок» – и целый день не давал работать.

И следующая неделя примерно такая же. И послеследующая. К концу третьей недели после гибели Линары Тунгуновой пришли наконец результаты экспертиз, но ничего не прояснили.

Гематома на левом виске Тунгуновой была иррадирующая. Значит, не кто-то ударил Линару в левый висок, чтобы выбросить из окна, а она сама правой стороной головы так сильно ударилась оземь, что сосуды полопались и на левом виске тоже. Грязь под ногтями оказалась не краской, ободранной с подоконника, а шерстью, довольно дорогой пряжей, которую многие компании использовали для изготовления свитеров сегмента «премиум». Что это значит? Боролась, хватала преступника за серый свитер, прежде чем убийца выбросил ее из окна? Или пыталась остановить любовника, который уходил от нее в сером свитере? Не остановила и бросилась из окна? Или… Максим проверил, нет ли среди вещей погибшей девушки серого свитера, – нет, не было.

Телефон и сим-карта, зарегистрированная на имя Линары Хакимовны Тунгуновой, существовали. Максим написал ходатайство об истребовании и истребовал в компании «Мегафон» биллинги. Утром в день смерти Линары карта по биллингу определялась в районе Хитровки. А после обеда исчезла.

И телефон исчез.

Спустя три недели, тоже в пятницу, в 12:23 (именно вот так, с точностью до минуты) у Максима была назначена встреча с психологом Брешко-Брешковским, которого Институт современных искусств пригласил, чтобы подготовить одногруппников погибшей к участию в следственных действиях. Максим пытался привлечь Брешко-Брешковского к делу в качестве эксперта, но шеф запретил, напомнив, что эксперты у следствия могут быть только государственные, тогда как фонд «Живи» – организация некоммерческая, и, следовательно, директор ее – хрен с горы. Пришлось просто напроситься на разговор с экспертом. Нежный девичий голос в трубке предупреждал, что нельзя опаздывать, и сообщал, что на разговор будет двадцать восемь минут.

Перед выходом на эту встречу Максим получил дурной знак – встретил в коридоре начальника. Тот похлопал его по плечу и сказал: «Печекладов, что ты возишься? Объебон по водопроводчикам сдавай. По парашютистке дело закрывай. Что я тебя учу?»

В офис Брешко-Брешковского в Тверских переулках Максим пришел заблаговременно, минут за двадцать. Его встретила молодая помощница психолога, запакованная в сиреневую мусульманскую одежду, так что у девушки видны были только руки и полуовал лица. Вручила Максиму кофе, усадила ждать.

Офис был большим опенспейсом, метров в пятьсот, наверное. Без всякого порядка по офису были расставлены переговорные – кубы из разноцветного стекла. Люди сновали, бубнили в телефон, щелкали по компьютерным клавишам, смеялись, кричали на подчиненных, ели, спали, пили кофе. А посредине на возвышении стояла бесцветная стеклянная будка метров двадцать квадратных – кабинет директора. В будке сидел психолог, и на него были наставлены телекамеры. Он давал интервью. Максим не слышал, что он там вещает, но видел, как Брешко-Брешковский размахивает руками, откидывается на спинку кресла, чтобы похохотать, нагибается вперед и прижимает руку к груди, чтобы говорить проникновенно.

Времени было 12:30. Подошла помощница-мусульманка, сказала, что шеф задерживается, спросила, не хочет ли Максим еще кофе. Максим спросил, где тут у них туалет. Туалет оказался общим для мужчин и женщин. Дверцы в кабинках были стеклянными, но стекло было прозрачным только с одной стороны. Снаружи нельзя было увидеть человека, справляющего нужду. Зато сидя на унитазе, Максим видел, как мимо его кабинки идут молодые женщины. Это смущало Максима, и мочеиспускание не получалось. Он сидел на унитазе, потому что унитазы были дизайнерские, узкие и Максим опасался не попасть в унитаз струей. Минут через пять Максим из туалета вышел. Стеклянная будка посреди офиса была пуста. Он подошел к двери и заглянул…

– Что же это вы опаздываете?

Максим обернулся. За спиной стоял Брешко-Брешковский с дымящейся чашкой кофе в руках.

– Да я уже давно…

– Заходите, уж раз пришли, – психолог поставил кофе на стол и плюхнулся в кресло. – Но помяните мое слово, – покачал в воздухе указательным пальцем, – тайминг – это своего рода магия. Я приучил своих сотрудников назначать все встречи с точностью до минуты, и производительность от этого выросла на тридцать семь процентов.

– Какая ж у вас производительность? – попытался пошутить Максим. – Вы что-то производите?

– Производим, да! – Брешковский откинулся в кресле и рассмеялся. – Интеллектуальный продукт. А вы думали, производить можно только шарикоподшипники? Ладно, задавайте ваши вопросы, а то разговор у нас даже еще не начался, а уже подходит к концу.

– Я… – Максим включил диктофон.

– А вот это нельзя!

– Я… – Максим выключил диктофон. – Насчет той девушки, которая выпала из окна в Институте современного искусства.

– Вы потратили время зря. Я знаю, что вы насчет этой девушки. Задавайте следующий вопрос.

– Вы думаете, это было самоубийство?

– Это, конечно, было самоубийство.

– Почему?

– Потому что я не верю в несчастные случаи, если речь идет о молодых людях, выпадающих из окна.

– Хорошо. Не несчастный случай, но, может быть, убийство?

– Бред! – фыркнул Брешко-Брешковский.

– Почему?

– Потому что нет ни орудия убийства, ни подозреваемого в убийстве, ни мотива убийства, или как там у вас это все называется. Почему вы вообще подумали об убийстве?

– Интуиция, – соврал Максим.

На самом деле ему казались подозрительными запертая комната, синяк на левом виске, шерсть под ногтями погибшей и исчезновение телефона. У самоубийц всегда есть мобильный телефон. Самоубийц без мобильного телефона не бывает.

Брешко-Брешковский развел руками:

– Не смею мешать вам расходовать деньги налогоплательщиков на свою интуицию. У вас есть еще вопросы?

– Есть. Закрытые группы в социальных сетях?

Брешко-Брешковский вскинул бровь:

– Что – закрытые группы?

– В них можно найти следы этой девушки?

– Вам, – голос психолога вдруг стал ледяным, – нельзя! Когда дилетанты вторгаются в область тонкой психологической работы профессионалов, от этого гибнут люди.

– Но, – Максим тоже попытался добавить металла в голос, – погиб человек.

– Вот именно, – парировал Брешко-Брешковский. – И благодаря вашему неуклюжему вмешательству погибнут еще.

– Я могу истребовать, чтобы «ВКонтакте» раскрыл мне закрытые группы.

– «ВКонтакте» раскроет. Но я не раскрою вам свои мозги и свой опыт, потому что вы влезете сапожищами в деликатнейшую работу и все сломаете.

Максим оглядел свои ноги. Никаких сапожищ на нем не было. Были кроссовки.

– Всё! – Брешко-Брешковский встал. – Время вышло. В следующий раз вы сможете побеседовать со мной, если… ну, вы знаете процедуру привлечения эксперта.

– Вас нельзя привлечь, – Максим вздохнул. – Вы не государственный.

– Вот и привлекайте своего государственного Снежневского. – У психолога дернулась правая сторона лица, как будто нервный тик. – Откопайте и привлекайте.

– Зачем вот это всё? – Максим поморщился.

– Затем, что не все проблемы на земле решаются полицейскими методами.

– При чем тут полицейские…

– При том, что вы только что хотели вломиться в закрытую, конфиденциальную группу, интимное пространство людей с серьезными психологическими проблемами.

Печекладов вышел на улицу, повернул за угол, заглянул в «Старбакс», взял сладкий кофе с молоком и присел за столик на не разобранной еще летней террасе. Он отхлебывал кофе, смотрел на прохожих и продолжал с воображаемым Брешко-Брешковским разговаривать: «Почему вы думаете, что я не способен деликатно…» – «Нет, но для того мне и нужен эксперт, чтобы…» – «Давайте договоримся так, что я руками вообще ничего не буду трогать, а вы… проводите… проведете меня…» – «Понимаете, вот вы эксперт по подростковому суициду, а я эксперт по уголовным делам…»

Сиреневое длинное платье вышло из-за угла.

– О! Вы здесь! – помощница Брешко-Брешковского улыбнулась. – Расстроились? Наехал на вас шеф? – и еще раз улыбнулась. – Он может. – Поверх платья на ней была надета только расшитая пайетками безрукавая душегрейка, и девушка заметно мерзла. – Зайдемте внутрь.

Они зашли. Бариста в «Старбаксе» спросил, как зовут девушку, и написал ее имя на кофейном стаканчике – Эльвира. Она держала стаканчик двумя руками, прихлебывала маленькими глоточками горячий напиток и говорила:

– Не обижайтесь на него, он великий человек.

– Я не против, – Максим пожимал плечами. – Но…

– Он переворачивает людей.

– Переворачивает людей?

– В Коране есть такой аят. «Вы думаете, что они бодрствуют, а они глубоко спят. Мы же поворачиваем их на правый бок и на левый».

«О-о-у! – подумал Максим. – Сейчас меня будут обращать в истинную веру». Но слушать Эльвиру было приятно. Максим смотрел, как ее губы то складываются ромбом, то вытягиваются лентой. И как пляшет на верхней губе маленькая родинка, похожая на кончик хорошо отточенного карандаша. И как будто этим карандашом кто-то невидимый пишет в воздухе слова, которые произносит Эльвира.

– Этот аят часто приводят как пример Божественного откровения. Четырнадцать веков назад никто не знал, что людям надо шевелиться во сне, иначе у них образуются пролежни. Это только в XX веке ученые поняли. А в Коране написано.

«Не может быть, – подумал Максим, – чтобы древние люди не знали про пролежни. В Древнем Египте трепанацию черепа делали. И про пролежни наверняка знали». Но слушать Эльвиру было приятно. Тонкая грифельная родинка над ее губой как будто писала в воздухе арабскую вязь аята: – «Вы думаете, они бодрствуют, а они глубоко спят».

– Но мне кажется, – Эльвира отхлебнула кофе, – у аята есть и другой смысл. Люди до определенного возраста живут не настоящей жизнью, спят. Ну, то есть они ходят, разговаривают, учатся в школе, но как будто бы спят, понимаете?

Максим кивнул. Девушка продолжала:

– Они смотрят телевизор, как спящие видят сны. Некоторые даже пытаются покончить с собой, чтобы проснуться.

Максим снова кивнул, а Эльвира:

– Но это ошибка. Нельзя проснуться в смерть, нужно проснуться в жизнь.

«Еш-твою-двадцать, что она несет?» – подумал Максим. А Эльвира:

– И чем дольше спят люди, тем труднее им проснуться, потому что на душе образуются пролежни.

– И Брешко-Брешковский их переворачивает?

– Переворачивает, да. Пока они не проснутся, – Эльвира улыбнулась. – Этого, правда, нельзя написать в заявке на президентский грант, но это так.

– А что значит «проснуться»? – уточнил Максим.

– Увидеть свет жизни.

– Как это?

– А вот, – она достала из сумочки флаер, – приходите к нам в пятницу на собрание. Не обязательно молиться с нами, можно просто посмотреть, мы пьем чай, разговариваем…

«Еш-твою-двадцать, – подумал Максим, – почему все разговоры про свет жизни обязательно оканчиваются тем, что тебе пытаются продать какой-нибудь осветительный прибор?»

Но флаер взял и обещал вечером зайти к ним в мечеть, устроенную в цокольном этаже обычного многоквартирного дома. Если только позволят дела, потому что у следователя сами знаете какая жизнь, ненормированный рабочий день, сами знаете.

– Вам интересно? – Грифелек на девичьей губе чиркнул в воздухе восклицательный знак.

– Очень интересно, – кивнул Максим.

Сквозь одежду дотронулся до крестика на груди и подумал, обязательно ли делать обрезание, чтобы обратиться в ислам?