Текст книги "Девочка, Которая Выжила"

Автор книги: Валерий Панюшкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 10

Сделаться мусульманином Максиму в тот вечер не удалось. Вызвали в управление. Приказали пройти в актовый зал. Он был полон, но, судя по тому, что сотрудники сидели не в парадной, а в повседневной одежде, концерта не предполагалось, президента не ожидали, Старосты – так иногда называли главу СК Александра Бастрыкина – не было. Был инструктаж. Совершенно секретный. Максим вдруг обнаружил себя начальником одной из пятидесяти с лишним следственных групп, которые одновременно должны были произвести обыски в пятидесяти с лишним отделениях коммерческого банка N. Отмывание денег, коррупция, уход от налогов.

Максим слушал и думал – круто: пятьдесят обысков одновременно и чтобы никто не слажал. Если получится, будет круто. Он чувствовал азарт. И гордость за себя и товарищей. И думал еще – не может быть, чтобы никто не сдал. Пятьдесят с лишним следователей, у каждого зарплата 60 тысяч рублей, у многих, в отличие от Максима, жены, дети. Как отблагодарит банк того, кто предупредит об обыске? И Максиму ведь было кого предупредить. В одном из отделений подлежавшего обыскам банка Максим арендовал от имени Следственного комитета ячейку, чтобы хранить вещдоки – вещественные доказательства. С главой этого отделения, красивой, хоть и слегка полноватой Викой, у Максима были почти дружеские отношения. Вика всякий раз угощала Максима кофе из машинки Nespresso.

Вику он не предупредил – не решился. И именно ее отделение обыскивал. Вошли с СОБРом, перекрыли все выходы. В качестве понятых привели с собой двух стажеров с юрфака. Вика испугалась сначала и бросилась кому-то звонить, видимо начальству. Максим сказал, что звонить нельзя, – соврал. Вика села. Глаза у нее были растерянные. Она нервно крутила кольцо на среднем пальце левой руки. Маникюр у нее был ювелирный, на ногтях нарисованы были аккуратные звездочки и единороги. И она не знала, что именно из-за этих единорогов ее три года не повышали по службе, а держали в операционистках.

Обыск был долгий и скучный – изымали документы, серверы, компьютеры. Через пару часов Вика освоилась, улыбнулась Максиму и спросила:

– Кофе будешь?

– Буду, спасибо.

Поставила на стол две чашки, достала печенье, села напротив, вздохнула:

– Так радовалась, что получила эту работу.

– Упс, – Максим пожал плечами.

– Теперь новую искать. И с плохой строчкой в резюме. Работала в банке, закрытом за отмывание денег. Или что вы там инкриминируете? Ты хоть меня не арестуешь?

– Тебя вроде не за что, – Максим улыбнулся и кивком поблагодарил за кофе.

Выемка документов продолжалась до утра. Утром Максим вернулся домой, но ложиться не стал. Только принял душ и отправился допрашивать Аглаю Карпину, подружку той девочки, которая выпала из окна в Институте современного искусства. Нет, не допрашивать. Чтобы допросить, можно было вызвать повесткой. Просто поговорить. Максим хотел, чтобы девчонка не очень испугалась. А староста группы, где училась погибшая, сказал Максиму, что лучшей ее подругой была Аглая Карпина. И что по субботам в одиннадцать эта Аглая занимается акробатикой в цирке на Цветном бульваре.

«Пап, – брякнуло сообщение в ватсапе Елисея Карпина. – Тут ко мне следователь пришел на акробатику. Я сказала, что мне надо в душ и переодеться. Тяну время. Можешь приехать срочно? Чёт мне стремно». Елисей продрал глаза, помотал головой, отхлебнул из бутылки боржоми, стоявшей возле кровати. Черт! Следователь! И быстро набрал: «Ты можешь ничего ему не говорить. Статья 51 Конституции. Пусть вызывает повесткой, а ты придешь с адвокатом». Пока ждал ответа дочки, Елисей встал и принялся быстро одеваться. Джинсы, майка, свитер. Умылся, почистил зубы. «Да нет, он вроде норм, – брякнул телефон на полочке в ванной. – Просто стремновато. Если не можешь приехать…» – «Могу. Через двадцать минут буду».

Ботинки, куртка, ключи от машины, права – через три минуты Елисей уже ехал к Ленинградскому проспекту по почти свободным субботним улицам и писал в ватсапе: «А где у тебя акробатика? В институте?» – про то, что дочь занимается акробатикой, Елисей слышал впервые. «Нет, – брякнул телефон. – В старом цирке на Цветном. Спроси малую арену, скажи, что ты папа белой Глаши. Тут есть еще рыжая Глаша ☺».

Малая арена действительно была крохотной. Не больше просторной студии, в которой Елисей вел теперь свою холостяцкую жизнь. При этом на малой арене занимались одновременно жонглер с булавами, дрессировщик собачек, одна из которых носила шерстяную шапку на голове, и ярко-рыжая девушка верхом на серой кобыле.

Эта наездница, вероятно, и была Рыжая Глаша. Елисей подумал, что она не человек, а животное. Более животное, чем ее лошадь. Под растянутыми тренировочными штанами и растянутой майкой у нее круглились не женские формы, а жгутами уложенные мускулы. И пользовалась она мышцами, как обезьяна, – соскакивала с лошади на галопе, едва коснувшись опилок, заскакивала обратно, переворачивалась в седле, вставала в седле на голову так, что растянутая майка сползала ей на шею и оголяла грудь, которую Рыжая Глаша вовсе не заботилась прикрывать. Грудь у Рыжей Глаши была не мягкой, как у других женщин, и состояла, кажется, не из жировой ткани, а из мышц. Галопируя задом наперед в седле мимо того места, где у края арены на складных пластмассовых стульчиках сидели Белая Глаша с незнакомым рослым крепким парнем, Рыжая Глаша крикнула:

– Глань, твой?

– Нет, – отвечала Аглая. – Это следователь, одно там дело…

За время этой реплики Рыжая Глаша проскакала спиной вперед полный круг и продолжила разговор.

– Следователь? Не обижает тебя?

– Нет, просто разговариваем.

Еще круг. Наездница сделала стойку на голове. Грудь оголилась.

– Возьму его у тебя на вечерок?

– Он не мой. Бери.

Лошадь проскакала еще круг и вдруг остановилась как вкопанная перед Максимом и Аглаей. Наездница полетела через голову и легко приземлилась на ноги.

– Как тебя зовут? – обратилась она к Максиму.

– Максим, – он смутился.

– Женат?

– Нет.

– Отлично. А меня Глаша. Ладно, разговаривайте. Не буду мешать. Еще полчасика поработаю.

С этими словами Рыжая взлетела в седло так легко, как будто владела левитацией, дала лошади шенкелей и помчалась по кругу.

Елисей подошел к арене, поцеловал дочь и протянул следователю руку:

– Здравствуйте, я Елисей Викторович, Глашин папа. Заехал после занятий, а тут…

– Пап, – вставила Глаша, – это следователь. Про Нару.

– Здравствуйте, – Максим ответил крепким рукопожатием. – Максим Максимович. Я просто поговорить. Мы уже заканчиваем.

– Можно я посижу с вами?

– Пап, садись, мы же просто разговариваем, – Глаша встала и раскрыла для отца еще один пластмассовый стул из тех, которые лежали в углу целым штабелем.

Глаша была красивая. Раскрасневшаяся то ли от волнительного разговора, то ли от акробатических занятий. На ней были джинсы и серый свитер Loro piana, который Елисей подарил дочери на прошлый Новый год.

Максим продолжал прерванный разговор с полуфразы:

– …так вот группы?

– Какие группы? – Аглая наморщила лоб.

– «Синие киты», «Леминги», «Разбуди меня в четыре двадцать»? Слышали что-нибудь такое?

– Нет, что это?

Мимо них по бортику манежа пробежала на передних лапах собачка в шапке.

– Группы самоубийц в социальных сетях. Не слышали? А подруга говорила вам когда-нибудь что-нибудь про самоубийство?

– Нет.

Елисей слушал молча. Аглая врала. Год назад она спрашивала у отца телефон психолога, чтобы помочь подруге справиться с суицидальными настроениями.

– А нож? – продолжал Максим. – Она носила с собой нож?

Аглая кивнула:

– Да, конечно. Мы все носим с собой нож, такой, макетный.

Мимо, стоя на голове, проскакала Рыжая и как будто подмигнула Максиму левой грудью.

– А шрамы на запястьях она себе делала?

– Эм-м… – Аглая задумалась. – Кажется, делала. – И задрав рукав серого свитера, продолжала: – Я тоже себе делала. Это пару лет назад была такая дурацкая мода на селфхарм.

Пока они так разговаривали, в центр манежа вышел толстяк, весивший, наверное, килограммов двести и задыхавшийся при каждом шаге. Встал посреди арены, возвел глаза горе и заорал:

– Мать вашу, кто упустил лонжу?

– Это дядя Гриша, распорядитель манежа, – шепнула Аглая. – А лонжу упустила я.

– Мать вашу, признавайтесь, суки!

– Дядь Гриш, – Глаша встала и сказала писклявым голосом: – Это я.

Елисей про себя отметил, что следователя Следственного комитета Аглая не боится, а распорядителя манежа боится еще как.

– А кто следил за пионеркой, когда она упускала лонжу?

– Тамара, – пискнула Аглая. – Она уже ушла.

– Упустила лонжу и ушла?

Максим тронул Аглаю за руку и продолжил:

– Так шрамы, значит, у нее были?

– Были, конечно. Вы же осматривали тело, нет?

– Ключ от купола у кого? – ревел дядя Гриша.

– У Марии Викентиевны, а она в отпуске, дядь Гриш, мы уже искали.

– А был ли у Линары, – Максим пытался продолжить разговор, – мобильный телефон?

– У Михалыча должен быть ключ, спрашивали? – ревел дядя Гриша.

И Аглая дяде Грише:

– Мы спрашивали у Михалыча, у него нет. – И Максиму: – Что?

– Мобильный телефон.

Дядя Гриша, пыхтя и выкликая Михалыча, удалился, Аглая села.

– Айфон? Был, конечно. У всех есть айфон.

– А куда он мог подеваться? – спросил следователь.

– Вот не знаю.

Дядя Гриша вернулся:

– Ладно, пионерия, – он обращался к Аглае. – Бери другую лонжу, я тебя подниму под купол, а ты там нашаришь.

Елисей не успел возразить. Дочь встала, вышла на середину манежа, взялась за одну из свисавших из-под купола веревок, сунула руку в петлю, дядя Гриша дернул, и Аглая взмыла к куполу.

– Должна же быть страховка какая-то? – прошептал Елисей.

– Папаша, ты лучше не говори под руку, – процедил уголком рта дядя Гриша. – Что она у тебя, дура – из-под купола падать?

Аглая кричала сверху:

– Я не нахожу!

– Ищи, как хлеба ищут! – кричал в ответ распорядитель.

А Елисей шептал:

– Господи, Господи Иисусе Христе.

– Нашла! – держась уже за две лонжи, Аглая слетела вниз.

Дядя Гриша назидательно потрепал ее за ухо. Рыжая спешилась двойным сальто назад. Сказала Максиму:

– Подожди меня, – и повела кобылу в пыльное нутро цирка.

А Максим спросил:

– Где вы были в ту пятницу в восемнадцать часов двадцать минут?

Аглая застыла. У нее все еще были лонжи в обеих руках. Казалось, она сейчас вспорхнет и скроется.

– Чего? Я подозреваемая, что ли?

– Нет, – следователь слегка потупился. – Просто спросил.

– Я была дома. Кроме меня, там никого не было. Как это называется? Алиби? Никто не может подтвердить.

– Еще биллинги есть, – вставил Елисей.

– Биллинги есть, – подтвердил Максим. – Можно установить местоположение.

В этот момент жонглер уронил все свои булавы. Одна из них, звеня и подпрыгивая, подкатилась к ногам Аглаи. Аглая нагнулась и подала булаву жонглеру. А следователю сказала, будто дразня:

– По биллингу можно определить местоположение телефона, а не человека.

– Верно, – сказал Максим. – А еще знаете, что у погибшей было под ногтями?

По бортику на передних лапах пробежала собака в шапке. За ней на задних лапах – собака без шапки.

– Как же вы меня мучаете, – вздохнула Аглая.

– Шерсть, – сказал Максим. – Серая пряжа.

На манеж вышла Рыжая Глаша. Она была в мотоциклетном костюме и с мотоциклетным шлемом в руках. Поманила Максима пальцем, и он встал. Белая Глаша отвернула обшлаг свитера, оторвала зубами маленькую ниточку и протянула следователю. Рыжая Глаша взяла Максима за руку и сказала:

– Пойдем.

И они пошли. А Белая Глаша прошептала:

– У меня ее телефон, пап.

И когда Елисей попытался произнести какие-то слова в том смысле, что надо передать телефон Линары следствию, дочь покачала головой.

– Я им не отдам. Телефон, блокнот и пачка бергамотового чая. Все, что мне от нее осталось.

– Ты же не любишь бергамот, – улыбнулся Елисей.

– Ненавижу.

Глава 11

Рыжая Глаша тащила Максима за руку, как ребенка, а он почему-то подчинялся.

– Есть хочешь?

– Ну, я не знаю, – замялся Максим.

– Надо есть, пойдем пожрем.

Максим был выше Рыжей Глаши почти на две головы, но она решительно втащила его в стеклянные двери соседствующего с цирком торгового центра. «Сколько же здесь сто́ит обед?» – подумал Максим. На первом этаже торговали парфюмерией. От множества пряных запахов у Максима закружилась голова. Он подумал, как же этот торговый центр не прогорает, если вот выходной день, а на парфюмерном этаже покупателей хорошо если один-два человека.

– Подержи, – у входа на эскалатор Рыжая Глаша сунула Максиму в руки мотоциклетный шлем, а сама схватилась за поручни, оторвала ноги от ступеней и поплыла по воздуху, вытянув тело параллельно движущейся лестнице.

Максим подумал, что никогда так не сможет. На верхнем этаже торгового центра ресторанов было штук двадцать. Рыжая Глаша решительно повела Максима к тому, где на горах из подсвеченного колотого льда лежали горы морепродуктов. Максим не пробовал большинство из них.

– Любишь гадов?

– Нет.

– А креветки с пивом?

– Креветки с пивом люблю.

Рыжая Глаша засмеялась.

Через несколько минут у Максима в руках был поднос, на котором громоздились севиче из гребешка, дюжина устриц, маленькие осьминоги на гриле и листья салата, заправленные черным соусом, состав которого Максим не знал. Такой же поднос был в руках и у Рыжей Глаши. Шлем она надела на голову, чтобы освободить руки. Максим понятия не имел, как будет есть всю эту морскую гадость, но почему-то возразить Рыжей Глаше не смог. Они дошли до столиков, Рыжая Глаша поставила поднос и сняла шлем. И да – это она заплатила за обед. Небрежно поднесла айфон к кассовому терминалу и жестом велела Максиму спрятать бумажник.

– Как это вообще едят?

– Берешь устрицу, – облизнулась Рыжая Глаша, – жамкаешь в нее лимон или шмяк лук-шалот с уксусом, отковыриваешь вилкой и выпиваешь.

Максим проглотил устрицу. Она не имела никакого вкуса, кроме вкуса морской воды.

– Так ты, значит, следователь.

– Следователь.

– Ты какой следователь?

– Старший. Следственного комитета, – Максим отправил в рот несколько кусочков севиче, но они тоже имели вкус морской воды.

– И что ты расследуешь?

– Много чего расследую.

– Здесь что расследуешь? – Пока Максим давился морепродуктами, Рыжая Глаша уплела все со своей тарелки и принялась подворовывать из тарелки Максима.

– Я не могу разглашать.

– Ну и не разглашай. – Быстрым и почти незаметным движением Рыжая Глаша схватила с тарелки Максима финдеклер, который притворялся отечественной хасанской устрицей, и проглотила содержимое раковины.

И тут, сам не понимая почему, Максим начал вдруг разглашать этой почти незнакомой девушке тайну следствия, которую должен был хранить. Он рассказал Рыжей Глаше, что студентка Института современного искусства выпала из окна, что обстоятельства этого падения странные, что дверь в комнату, из окна которой девушка выбросилась, была заперта, что у погибшей полные карманы карандашей и линеров, но нет ни блокнота, ни папки для рисования. Что неизвестно куда пропал мобильный телефон погибшей, а под ногтями у нее серая шерсть.

– Ты на нашу Гланю думаешь, потому что она в сером свитере? Ешь креветки.

Максим очистил креветку, отправил в рот, и это наконец-то был знакомый вкус, только здешние креветки были значительно нежнее тех, что Максим покупал в супермаркете замороженными и варил в кипятке. Нет, он не подозревал в убийстве Белую Глашу, он просто должен был все проверить. А Белая Глаша в момент смерти подруги была неизвестно где, и да – у нее был серый свитер, и надо было просто проверить, не совпадают ли шерстяные волокна ее свитера с волокнами под ногтями погибшей, хотя это ничего не будет значить, но просто проверить.

– Ты знаешь, что женщин убивают, как правило, мужики?

Максим кивнул – да. По статистике, убийцы женщин – чаще всего мужчины. Но все равно надо проверить шерсть. Хотя это жуткая тягомотина. Писать постановление, потом криминалисты будут телиться три недели.

– Вели им сделать экспертизу сегодня.

Максим стал рассказывать, что криминалистам нельзя велеть сделать экспертизу быстрее установленных сроков.

– Просто вели им, ты пробовал просто велеть?

– Нет.

– Попробуй. Люди слушаются, если им просто велеть. Ты же меня слушаешься. Ешь креветки.

И Максим стал есть креветки. А Рыжая Глаша допрашивала его:

– И сколько получает следователь?

– Шестьдесят тысяч.

– То есть ты на коррупцию живешь?

– Нет, у меня не получается.

– То есть ты на шестьдесят тысяч живешь? Это хуже, чем на коррупцию.

Максим кивнул. Он попытался было рассказать Рыжей Глаше про бытующую в СК поговорку: «Тебе ксиву дали, крутись, какая еще зарплата», но не смог сформулировать, а просто проговорил:

– …тебе ксиву дали, крутись…

И Рыжая спросила:

– Тебе начальство отдает преступные приказы?

Максим кивнул:

– Иногда.

– И ты чего?

– Прошу отдать приказ в письменном виде.

– И чего?

– Второй год без премии.

– А чего не уйдешь?

– Куда?

– Куда можно уйти из следователей?

– Ну, в адвокатуру. Туда следаков берут со свистом. Только надо сначала рапорт написать.

– То есть уволиться? – уточнила Рыжая.

– Ну да. Адвокаты не хотят принимать экзамены, пока не уволился. Потому что а ну как не уволишься – выходит, они потратили время.

– Почему ты не уволишься?

Максим промолчал.

– Ты просто боишься, – сказала Рыжая. – Ешь креветки.

Они вышли на улицу. Рыжая Глаша надела шлем, оседлала мотоцикл и жестом показала Максиму, чтобы садился ей за спину.

– А шлем? – спросил Максим.

– Мой шлем на тебя не налезет.

– А менты остановят?

– Не догонят.

– А голова, если что?

– Разлетится вдребезги.

– Ну ладно.

Максим перекинул ногу, сел позади Рыжей Глаши и обнял ее. Под мотоциклетным костюмом она была как железная. Она спросила, где находится криминалистическая лаборатория, в которую следует отвезти ниточку с Аглаиного свитера, и, получив ответ, пустила F 850 GS Adventure в поток уличного движения. Конечно, Максим умел управлять мотоциклом, но не умел так, как Рыжая Глаша. Их мотоцикл казался Максиму головою скоростной змеи, которая ввинчивалась в тягучую московскую пробку и за которой тянулся хвост, потому что осознавать движение машины Максим мог заметно медленнее, чем оно происходило. У одного из светофоров Рыжая обернулась:

– Не подмахивай на поворотах: ёбнемся.

– Что? – не расслышал Максим.

– Ты тяжелый очень, сиди ровно.

Максим хотел что-то ответить, но мотоцикл дернулся, а Максим чуть не опрокинулся навзничь, лишь в последний момент успев ухватиться за Глашину талию. Она была как железная, эта женщина, как железная и намертво прикрученная к мотоциклу дюймовыми болтами.

У дверей лаборатории Рыжая Глаша обернулась:

– Я тебя подожду.

Но стоило только Максиму слезть и проговорить: «Я быстро», как наездница дала газу и умчалась, первые метров двести балансируя на заднем колесе. Максим вдруг подумал, что она не вернется. Ему было так горько думать эту мысль, как бывало только в детстве, когда уходил кто-нибудь важный, например, мама уходила в булочную, оставив Максима одного в квартире слушать пластинку про бременских музыкантов.

Дежурила в лаборатории Тоня. Максим написал ей постановление о проведении экспертизы, положил Аглаину ниточку в пластиковый пакетик для вещдоков и сказал:

– Это надо сегодня.

Тоня хотела было возразить что-то о предусмотренных сроках, но Максим просто развернулся и вышел. Только бросил в дверях через плечо:

– Сегодня.

На улице Рыжей Глаши не было. Максим поплелся куда глаза глядят. Он шел и слушал, как в груди его трепетало что-то, что-то хорошее, как этот трепет словно бы тянулся за Максимом шлейфом и не ослабевал, а нарастал, превращаясь в рокот. Или – нет! – Максим оглянулся: рокот был настоящим, и он приближался, и это рокотал мотоцикл Рыжей Глаши. А она влезла с ногами на седло и крикнула ему:

– Стой крепко!

И когда мотоцикл поравнялся с Максимом, девушка прыгнула, оперлась Максиму о плечи, пролетела вкруг него, как если бы он был не следователь Следственного комитета, а пилон из стрипклуба. Бесшумно приземлилась на асфальт, догнала чинно проехавший мимо Максима мотоцикл и скользнула обратно в седло, только теперь задом наперед. Мотоцикл продолжал ехать, и Максим не понимал, как Рыжая Глаша им управляет.

– Садись, чего стоишь? В цирке никогда не был?

В начале улицы Большие Каменщики Рыжая Глаша сказала: «Держись!» Максим обхватил руками ее металлический живот, прижался грудью к ее металлической спине, мотоцикл взревел и встал на заднее колесо. Спустя минуту все еще на заднем колесе они въезжали на парковку скромного отеля «Холидей Инн». Рыжая Глаша сняла шлем. Щеки у нее раскраснелись, волосы наэлектризовались и левитировали вокруг головы. Она прыснула:

– Господи, рожа какая красная. Ты не помрешь сейчас у меня от разрыва сердца?

– Нет, – отвечал Максим, хотя лицо у него и впрямь горело, ноги дрожали и он не понимал, умирает ли или наконец живет.

Он подумал только, что в отеле надо же предъявлять документы. Но Рыжая Глаша провела его мимо ресепшена, затащила в лифт, в лифте прижалась и поцеловала, а потом, когда двери отворились, потащила по серому ковру узким коридором, мимо развешанных по стенам фотографий, которые изображали с разных ракурсов маяк, взметнувшийся к небу посреди океанских волн. Открыла своим ключом комнату № 526 и втолкнула Максима внутрь. Щёлк! – неспешно закрылась дверь.

– Что стоишь? Раздевайся! – прошептала Рыжая Глаша и принялась вылезать из своего мотоциклетного костюма, как змея вылезает из кожи.

Максим разделся. Стоял голый и смущался. А Рыжая не смущалась своей наготы. Подняла руки вверх, потянулась. Максим прежде не видел таких мышц, разве что когда листал учебник анатомии. На ней не было ни татуировок, ни пирсинга. Максим видел, как у нее сморщиваются соски, становятся тонкие, длинные и темные. Она взяла Максима за член, покачала членом из стороны в сторону. Началась эрекция, и Рыжая сказала:

– Черт с ним, с душем, ложись.

Максим лег на спину. Его потряхивало от волнения. Он думал, если эта циркачка так скакала на лошади и так скакала на мотоцикле, то как же она будет скакать в постели? Но Рыжая Глаша обошлась без акробатических номеров. Потянулась к тумбочке, достала презерватив, вскрыла зубами, натянула Максиму на член, села сверху и ввела член в себя. Дальше… Вот то, что было дальше, происходило с Максимом впервые. Она стала массировать его член вагиной, сжимала его там внутри. Иногда сжимала весь, иногда волной – от корня к головке. Ни одна из прежних женщин Максима так не делала. От этих незаметных движений эрекция стала… у Максима раньше не бывало такой эрекции, он даже подумал, что член сейчас переломится, Максиму казалось, что член такой твердый, что даже хрупкий. А Рыжая Глаша сидела на Максиме верхом, массировала еле заметно его член там у себя внутри и тихонько смеялась. Но вдруг посерьезнела, застыла на мгновение, а потом забилась мелкой дрожью, и на живот Максиму брызнула из Рыжей неизвестная жидкость.

Переждав оргазм, Рыжая принялась двигаться широкими движениями, иногда замирая, трясясь и брызгая Максиму на живот. Наконец Максим засопел, показывая, что сейчас кончит. Рыжая задвигалась быстрее, наклонилась к его уху и прошептала:

– Потерпи, потерпи, секунд десять потерпи.

Шепот был такой жаркий, что не то что на десять секунд, но и на одну секунду Максим не сумел задержать оргазма. На его спазмы Рыжая Глаша не замедлила ответить своими, только она еще хохотала, тряслась и брызгала своим соком. Через минуту, упав рядом с Максимом на спину, она констатировала:

– Ничё так… – и счастливо засмеялась.

– Прям сжимается всё, – подтвердил Максим.

– Прям всё?

– Всё, что есть, ничего больше нет.

Никакой акробатики не было и дальше. Минут сорок они лежали глядя в потолок и почти не разговаривая. Потом Рыжая трогала Максима за член или Максим трогал ее за грудь – и соитие возобновлялось. Такое же почти бездвижное, только иногда Максим бывал сверху, а иногда Рыжая Глаша. Или они лежали рядом, иногда Рыжая Глаша лицом к Максиму, иногда спиной.

За окном завечерело. Потом стемнело. А эти двое всё продолжали и продолжали. И Максим даже подумал, что, наверное, к утру помрет. Но не помер. Было часов одиннадцать вечера, они лежали, едва касаясь друг друга бедрами и мизинцами, когда в телефоне у Максима брякнула эсэмэска. Максим потянулся посмотреть, что там пишут. И Рыжая Глаша спросила:

– Что там пишут?

Все еще лежа навзничь, Максим прочел сообщение от криминалиста Тони:

«Шерсть та самая». И потом прочел Рыжей Глаше вслух:

– «Шерсть та самая».

Рыжая Глаша встала и направилась в душ. Через десять минут вышла из душа с влажными волосами и в мотоциклетном костюме. Подошла к Максиму, который все еще лежал голый на постели среди лужиц женского сока, нагнулась, поцеловала в щеку, сказала:

– Пока! – и вышла за дверь.

Через полчаса спустился и Максим. Спросил на ресепшене, сколько он должен за номер. Получил ответ, что номер оплачен, и если он не брал ничего из мини-бара…

Он не брал ничего из мини-бара.

Максим подумал: «Я найду ее в цирке». Он думал одновременно про Рыжую Глашу и про Белую. Про обеих. И еще он подумал про Тоню – почему она послушалась, сделала экспертизу да еще и прислала эсэмэску – «Шерсть та самая».

Глава 12

– Что за бред – пить «Гиннесс» со смородиновым сиропом! – Маша поставила перед Елисеем стакан черного пива, в пене которого как будто случилось кровоизлияние. – Специально для тебя держу сироп. Никто больше так не пьет.

– Вся Англия так пьет. – Пиво, на вкус Елисея, было детское, бородинский хлеб со смородиновым вареньем.

– Не знаю, не была. В Новой Зеландии была. Там никто так не пьет.

Схлынули посетители, бар ближе к ночи оказался почти пустым. Елисей сидел на высоком табурете за стойкой, слева от него у дальнего столика пристроился бородатый мужчина с дулей из седых волос на макушке. Он пил морковный сок и писал что-то задумчиво на листах А4. За спиной у Елисея была парочка – мужчина лет сорока и женщина, совсем молодая, лет двадцати, Глашиного возраста. Они целовались. Елисей видел их отражение в зеркальной полке сквозь бутылки Lagavulin, Talisker и Glenfarclas. Он видел, что инициатива любовных игр принадлежала девушке, мужчина просто позволял себя целовать.

Елисей пил пиво, потому что назавтра ему предстояли спортивные занятия и нельзя было иметь похмельную голову. Но и совсем без алкоголя тоже было нельзя. Елисей не умел заснуть без алкоголя. Он пил пиво, закусывал чесночными гренками, понимал, что и то и другое откладывает ему в брюхе висцеральный жир, который рано или поздно убьет его. Но назавтра он собирался дать бой висцеральному жиру. Так что еще один стаканчик – и спать.

А в телефоне он рассматривал только что присланную Аглаей курсовую работу. Триптих, каждая картина в котором была разрезана пополам – на «до» и «после». До гибели Нары и после ее гибели. Портрет Нары. Левая половина лица в веселом и теплом свете, правая половина – в тени, мрачная и холодная. И между половинами – зазор, щель. Пейзаж с Нарой. Счастливая красивая девушка идет из уютной светлой половины парка в ветреную и мрачную. И по пути девушке надо преодолеть зазор, щель. Наконец, портрет самой Аглаи. Дома за столом, с котом на руках. Девичья рука гладит кота, но если приглядеться – это Нарина рука, а по ее запястью – зазор, щель. И на второй половине картины, там, где должна бы сидеть за столом Нара, – пусто, пустой стул.

«По-моему, это очень хорошая работа, малыш, – написал Елисей в ватсапе. – Какая она по размеру?» – «Примерно в человеческий рост», – ответила Аглая сразу. Елисей отхлебнул пива, съел пару гренок, вышел на улицу покурить, вернулся. Аглая написала снова: «А еще, пап, мне сегодня снилась Нара, снилось, что она устроила прощальную вечеринку в странном лесу в странной хижине». Еще через пять минут в ватсап от Аглаи пришли ссылка и пароль. И сообщение: «Пап, зайди, пожалуйста, с моего аккаунта в нашу группу. Посмотри чат. Я даже не знаю, что сказать». Елисей зашел в чат студентов второго курса Института современного искусства и прочел комментарии на работу дочери.

Одна из Глашиных однокурсниц писала: «Вот конечно же Нара всегда мечтала, чтобы после ее храброго ухода ее выставили на стендах в галерее, чтобы все ходили и причитали, какая бедная девочка и ее подруга, обесценив все, из-за чего она решила уйти». Однокурсник вторил: «Ты просто всегда ей завидовала. Она талантливая, а ты нет. И вот ты пытаешься хайпануть на ней в последний раз. Это все равно как Сальери, отравив Моцарта, стырил бы еще пару черновиков с его стола». А другой однокурсник: «Глашенька, девочка, прости за прямоту, но это буржуазная хрень. Так сентиментально к суициду относиться можно было во времена Карамзина, а теперь, ну хоть Мисиму почитай или хоть Акунина. Нельзя делать работу смысл которой типа ах, она умерла и мне очень жалко». И дальше в том же духе. И даже такое: «Прикольно было бы, если бы ты ее убила, чтобы нарисовать весь этот сентиментальный кринж. Вот это была бы художественная акция. А так – просто кринж».

Девушка за спиной Елисея расстегнула пару пуговиц на рубашке своего кавалера и запустила руку ему под одежду, как раз между бутылками Talisker и Glenfarclas.

Елисей набрал Аглаю:

– Малыш?

– Пап, ты это видел?

– Да уж. Ты там как?

– Я даже не знаю. Я офигела, пап. Что это?

Елисей задумался на секунду над формулировкой и сказал:

– Травля.

– Лол?! У меня погибла лучшая подруга, почему меня нужно буллить?

– Именно так травля и устроена. Травят, потому что могут. Ты в слабом положении. Ты такая же, как твои однокурсники, но с тобой случилось что-то настоящее, пусть даже настоящая беда. Тебя травят люди, все события в жизни которых виртуальные.

– Это офигеть!

Аглая говорила спокойно. Просто констатировала: «Это офигеть». Они поболтали еще немного. Елисей вышел на улицу, закурил. Аглая из вежливости спросила, как у него дела. Он рассказал в двух словах. Спросил, как она себя чувствует. Она сказала, что неплохо. Правда, нервен прибивает ее немножко, так что скоро она перестанет его пить, потому что мешает творчеству. Она говорила бесстрастно. Елисей вернулся в бар. Это ее спокойствие оставляло люфт, пространство в мозгу Елисея, куда совершенно против его воли медленно, но неуклонно просачивалась мысль – почему бы и нет? Почему бы не предположить, что Аглая убила свою лучшую подругу?

Человек с бородой и дулей подошел к стойке расплатиться и положил свои листочки совсем рядом с Елисеем. На верхнем листочке каллиграфическим почерком выведено было хокку:

Стоит открыть глаза —

И ты увидишь.

Но ты зажмурился.

Елисей отогнал эту мысль, нежно попрощался с дочерью и все-таки спросил себе виски на ход ноги. Он не успел еще допить пиво и дождаться виски, как от Аглаи пришло сообщение в ватсап: «А еще, пап, Рыжая Глаша написала, что шерсть под ногтями у Нары полностью совпадает с шерстью из моего свитера. Чет все с ума сошли, я лучше спать пойду. ЛОЛ я была в тот день в другом свитере». И Елисей подумал: «А кто тебя видел, малыш, в тот день в другом свитере? Кто, кроме Нары, тебя видел и может подтвердить, что ты была не в сером свитере Loro piana?»