Текст книги "Ущелье Печального дракона (сборник)"

Автор книги: Валерий Демин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Из вахтенного журнала звездолета «Алишер»:

17-00 (по внутреннему времени корабля): Проверены в последний раз все системы жизнеобеспечения и связи спасательной установки. Радмила проснулась.

17-45: Электронные машины начали отсчет пускового времени.

18-15: Радмила заняла место в «морском еже». Началась герметизация установки и наращивание защитной муфты.

19-25: Спасательная установка перемещена в челночную ракету.

20-03: Звездолет выходит на последний предпусковой виток.

20-06: Старт челночной ракеты.

20-14: Автоматы спускаемого аппарата передают, что полет проходит строго по расчету.

20-16: Включена тормозная система.

20-18: Мягкая посадка.

«Морской еж» (монтаж видеозаписи полученной с помощью автоматического корректировщика и телекамер, находившихся на борту челночной ракеты).

Спасательно-исследовательская установка в точности походила на огромного морского ежа. Конструкция, заимствованная у бесхитростного и непритязательного обитателя подводного мира, оказалась наиболее удобной и универсальной в условиях космических полетов. Торчащие во все стороны «иглы» предназначались одновременно и для передвижения, и для связи, и для защиты, и для самых разнообразных изысканий. Одни из них служили «ногами», другие – «руками», третьи – антеннами, четвертые – источниками защитного поля или ракетного отталкивания. Одно нажатие клавиши – и любая из «игл» могла превратиться либо в упругую пружину, либо в несгибаемую спицу, либо в эластичное извивающееся щупальце, готовое и к легкому прикосновению и к молниеносному змеиному броску.

Нашпигованная множеством приборов и средствами жизнеобеспечения установка свободно передвигалась в любом направлении. Она умела красться, осторожно – точно паук по паутине – перебирая игольчатыми ногами, и вихрем мчаться, словно гигантское перекати-поле, сохраняя в строго заданном положении всю внутреннюю «начинку», не создавая никаких неудобств водителю и пассажирам. «Морской еж» умел бегать, прыгать, плавать, летать, при необходимости, как старинный аэростат, зависать над поверхностью или намертво присасываться к вертикальной скале…

Видеозапись протокольно воспроизводила каждый шаг «морского ежа». Вот он изящно, как балерина, проследовал на трех ножках из зева спускаемого аппарата вослед за юрким суетливым корректировщиком, замер на муаровом грунте и принялся деловито шевелить «иглами», осваиваясь с незнакомой обстановкой. Панорамный обзор открывал ровную, точно гладь океана, поверхность, на которой гуляла рябь разноцветных узоров. Иллюзию слабого морского волнения дополнял восход местного солнца, которое, вопреки здравому смыслу, отражалось в муаровых волнах. Приборы, однако, бесстрастно констатировали, что под «ногами» «ежа» гранулированный, напоминающий щебенку металл: более всего – хрома, поменьше – молибдена и вольфрама, немного – урана и дальше по мелочам – еще с десяток названий из таблицы Менделеева.

Внутренние камеры «ежа» передавали изображение и голос Радмилы на ретранслятор челночной ракеты, а оттуда – на борт звездолета. Внешние камеры «ежа», «челнока» и корректировщика давали полный круговой обзор из разных точек. Вокруг – одна лишь муаровая гладь. «Морской еж» двигался в точности по маршруту разведгруппы – след в след по подсказке электронной памяти. Радмила сосредоточенно следила за малейшим отклонением стрелок.

Первым в опасную зону должен был вступить корректировщик, который предназначался в жертву таинственным силам планеты. Пусть засасывают его зыбучие муаровые гранулы, пусть проваливается он, как трактор под лед, в любые глубины. Это позволит Раде всесторонне оценить опасность и принять надлежащее решение.

Самописец «Алишера» фиксировал каждое слово и паузу синхронно с записью зрительной информации, поступающей на четыре экрана. Автомат бездумно вкатился в опасную зону. «Морской еж» настороженно замер и ощетинился «колючками», точно окруженная неприятелем македонская фаланга… «Он прошел – донесся далекий голос Рады. – Там такая же твердь, как и повсюду. Предлагаю еще раз испробовать бурение…»

В это мгновение видеозапись черными молниями испещрили сотни полос, раздалось угрожающее гудение, сквозь которое едва пробился то ли вскрик, то ли всхлип, – и все разом исчезло. На магнитоленте не раздавалось ни звука, два экрана показывали безбрежную металлическую гладь Муаровой планеты, а остальные, настроенные на внешние и внутренние камеры «морского ежа», – один – пустоту, а другой – сетку из черных молний.

9-55: Азмун.

До отлета ракетоплана оставались считанные минуты. Ничего не замечая вокруг, Азмун плюхнулся в первое попавшееся кресло и застыл, как йог, стараясь не упустить ни единого слова, раздававшегося в шлемофоне. И опять – в самом невыгодном положении оказался он. Ладно – то, что дальше всех, теперь выправляется: через час он будет в Астрограде. Но как наверстать то, что все видели в изображении, он всего-навсего слышал в звуковой трансляции, пока добирался до ракетодрома.

Конечно, потом все можно прокрутить заново. Но Учитель выйдет на связь через пятнадцать минут, после переменки. Хорошо ли себя чувствуешь, когда наперед известно, что у тебя информация скуднее, чем у остальных? Даже если пока речь идет о вопросах, которые будешь задавать сам. Нужно ведь и с вопросом уметь не ударить в грязь лицом.

Правда, Азмуна занимал вопрос, не связанный с мелкими деталями учебной передачи. С первых минут трансляции он вдруг ощутил, что вряд ли смог бы поступить так, как поступил Тариэл. Почему он все-таки не направил звездолет на место катастрофы? Мало ли что показывали телекамеры и датчики. А может это как раз сама техника и выкинула какой-нибудь номер? Или просто сошла с ума наподобие компаса, который начинает беситься при магнитных бурях. А если само поле сбесилось? Отклонилось, например, как световой луч близ звездной массы, и стороной пронеслось мимо антенн звездолета. Или отскочило рикошетом от какой-нибудь неведомой преграды.

Почему человек обязан слепо верить приборам? Даже собственные глаза, бывает, обманывают. Когда смотришь выступление фокусника-иллюзиониста, кажется: видишь пространство насквозь; в действительности же перед тобой не пустота, а хитроумная система зеркал. Вдруг эта диковинная Муаровая планета – тоже в своем роде фокусник, способный комбинировать электромагнитные поля, делать из них ширмочки да экраны, а то, глядишь, и вообще – волчьи ямы? Бред? А разве не больший бред – прямое превращение элементов, природа которого так и осталась не выясненной!

Нет, Тариэл просто обязан был сразу же посадить звездолет, а не крутиться на орбите, посылая вниз автомат за автоматом.

9-56: Вадим.

Под потолком Музея космоса, имитирующем звездное небо, стоял полумрак. Не снимая шлемофона, Вадим внимательно разглядывал образцы грунта, доставленного на «Алишере». Вне всякого сомнения, разгадка крылась в этих треклятых гранулах. На Муаровой планете они переливались всеми цветами радуги – результат свободного взаимопревращения элементов. А здесь, на витрине, вместо сказочных россыпей – горсть блеклых обрубков гвоздей. Если б была известна природа превращений, не возникал бы и вопрос почему погибли космонавты.

Без сомнения, химические метаморфозы вызывались какими-то неизвестными силами самой Муаровой планеты, ибо отторгнутые от материнского лона и доставленные с поверхности на борт звездолета, остававшегося на орбите, образцы моментально теряли свои чудесные свойства. Значит, разгадка оставалась там, в звездном скоплении РХ-16. Тариэл использовал все средства до последнего, посылая прибор за прибором на планету смерти, чтобы вырвать у нее тайну. Но тщетно. Скрупулезный анализ всех добытых фактов ни на шаг не приблизил решение проблемы.

Выходит, так и лежать безъязыко этим осколкам далекой планеты, ничем не выделяясь среди тысяч других экспонатов. А ведь может статься, что хищные атомы этих металлических гранул проглотили, ассимилировали элементарные частицы тех, кто когда-то назывались людьми и которые теперь вот в таком виде (по крайней мере, их немногие, но неотъемлемые частицы) вернулись домой на Землю в виде молекулярного памятника самим себе. Мир химических джунглей: неживое поглощает живое, дабы сохраниться, умножиться и перейти на новую ступень? Дурь какая-то! Тем более, что Муаровая планета глотала вместе с людьми и некоторые аппараты.

Но ведь не могла материя исчезнуть бесследно! Растворившись в чужом неприветливом мире, она стала его составной частью. В едином организме Вселенной, словно в живом теле, одни вещества превратились в другие на благо всей материальной системе и во имя ее дальнейшего развития. Значит все-таки в этой пригоршне гранул – пусть самый малюсенький, но все же ключик к разгадке. Вот только какую дверь им открывать? Да и как? Попробуй по мизинцу египетской мумии узнать, какие социальные силы были заинтересованы в умерщвлении фараона…

9-57: Батыр.

В какой-то момент ему вдруг сделалось не по себе: когда на рядом расположенных экранах он увидел сразу два изображения – Лаймы и Радмилы. Обе – предельно сосредоточены, обе – заняты решением важных проблем, обе – вдохновенно прекрасные. Одну – он скоро обнимет, а другой – давно уж нет в живых. Но трансляция ломала очевидную истину. В настоящем существовали и жили на экранах два изображения – одинаково реальные (вот они прямо перед тобой) и одинаково нереальные (потому что в действительности перед тобой всего лишь пластиковые экраны, оживленные электронными лучами).

Возникало какое-то новое измерение реальности, свободно соединявшее прошлое с настоящим, насмехавшееся над смертью и тем трепетом, который она внушала людям, победившим болезни и старость, но остававшимися бессильными перед насильственной гибелью. А может, эта новая реальность свидетельствует о каких-то глубинных закономерностях, присущих самой действительности? И есть доля истины об особой и не дающейся человеку природе неевклидовых миров, обладающих разной кривизной и различным числом измерений?

Произошел сдвиг во времени, и Радмила, оказавшись в плену таинственных сил Муаровой планеты, вместе с «морским ежом» совершила прыжок в прошлое или будущее, откуда всегда можно вернуться назад. А если нет обратной дороги? Нет возврата – не значит: нет выхода. Если бы на месте Радмилы оказалась Лайма, Батыр, не задумываясь бы последовал вслед за ней. Разве в иных мирах не требуется мужская поддержка? Или невозможна любовь? Ведь Данте, преодолев ад и чистилище, разыскал Беатриче в сферах рая. Точно так же и Батыр понесся бы вослед за Лаймой, преодолевая любые препятствия.

Или все это только красивый вымысел? Игра поэтического воображения? Пусть так! Даже если путешествие во времени или в иных мирах – плод досужей фантазии, призрачный результат абстрактно-математических расчетов, – он все равно предпочел бы разделить участь Лаймы. Пускай хотя бы их атомы соединились в муаровой хляби – раз не дано было соединиться живым людям…

9-58: Лайма.

Беспрестанно поглядывая на часы, она поймала себя на мысли, что с нетерпением ждет перерыва. В первый раз оказавшись в столь ответственном положении, девушка чувствовала, что еще немного – и не выдержит непривычного напряженного ритма. Информация обрушивалась непрерывным потоком сразу на несколько экранов, соединенных в единую систему и напоминавших в целом большое окно, разделенное переплетами на одинаковые прямоугольники. Необходимо было, моментально сориентировавшись в разноплановых сведениях, сделать минимальную выборку и направить ее в учебный канал связи. Поэтому вскоре Лайме уже казалось, будто ее затянуло в водоворот горной реки, когда, сломленный быстрым течением, понимаешь, что единственно возможный способ выплыть – это сдаться на милость свирепых волн, которые в конце концов и вынесут к противоположному берегу.

Вместо того, чтобы не торопясь осмыслить и взвесить все увиденное и услышанное, она едва успевала нажимать клавиши и кнопки, чувствуя, как неумолимое течение экранных событий ломает ее самостоятельность и волю. Лишь в самое последнее мгновение она испытала инстинктивный страх, когда глядя на спокойное лицо Радмилы вдруг явственно осознала, что далеко не так просто полностью раствориться в чужой жизни: в то время как «морской еж», в котором находилась ничего не подозревавшая звездолетчица, отмеривал последние метры по муаровой зыби, – Лайма каким-то десятым чувством ощутила, что сейчас и будет тот самый последний шаг. И действительно, тотчас же экран всколыхнули зигзаги и полосы.

Запись точно протоколировала каждую секунду разыгравшейся трагедии. Что же должен испытывать Тариэл, каждый раз заново переживая события вплоть до их такого простого и такого страшного конца? Сто, триста, а может – и тысячу раз? На орбите вокруг Муаровой планеты – когда еще теплилась надежда, что спасение возможно. При возвращении домой, – когда гибель экипажа стала бесспорной реальностью, но мысль продолжала лихорадочно биться в поисках причин и над выявлением ошибок. Наконец здесь, на Земле, где коллективный разум планеты пытался найти ответы на те же вопросы.

И вот теперь вновь, быть может, в тысяча первый раз Тариэлу предстоит пережить несчастье вместе с учениками. Так вправе ли они доставлять эту боль своему Наставнику? Разве смысл уроков нравственности, чтобы доставлять боль? Разве в этом должна проявиться их зрелость?

10–00: Перемена.

– Я вот что считаю, мальчики, – у Лаймы точно пробудилось второе дыхание; голос звучал хотя и устало, но твердо. – Сколько можно бередить эту рану? Неужто наши вопросы что-нибудь облегчат? Или прояснят? Не станут ли они новой пыткой? Вы подумали об этом?

С трех экранов ответили разом:

– Но он ведь сам выбрал тему (Азмун).

– Что же ты предлагаешь? (Вадим).

– Смотря как спрашивать (Батыр).

Разноголосица придала Лайме еще большую уверенность:

– И потом, – категорично продолжила она, – пора собираться вместе. Вы ведь не слышите друг друга. И мне поневоле приходится управлять не только клавишами. А это, подозреваю, не каждому по душе.

– Почему же? – на этот раз ответил один Батыр и смешался.

– Мне самой во всяком случае не по душе, – выручила его подруга, – Так что мы скажем Тариэлу? Только, мальчики, – по одному, пожалуйста. Азмун?

– Говори, что думаешь.

– А остальные? Я же – координатор и должна сообщить общее мнение.

– Скажи, что его пока нет.

– Хорошо же мы тогда будем выглядеть в его глазах. Первый урок – а группа не нашла общего языка.

– Но если это в самом деле так, и я с тобой не могу согласиться.

– Значит, по-твоему, мы вправе судить Учителя?

– А по-твоему мы вправе, получив задание, отказаться от его выполнения?

– Не лучше ли выяснить, что хочет Тариэл? – вмешался Батыр, – может быть, некоторые вопросы просто не встанут?

– Есть один главный вопрос. – сказал Вадим. – И его никому не обойти: почему погибла экспедиция на Муаровую планету. Он будет неизбежно вставать всякий раз, пока не будет найдено решение. Хотим ли мы этого или не хотим – проблема существует и она не будет давать покоя ни нам, ни Тариэлу, ни остальному человечеству независимо от того, какое конкретное задание у нашей группы. Но Батыр все-таки прав, сначала надо до конца выслушать Учителя, а потом попытаться нащупать общую позицию. А пока, мне кажется, каждый должен быть готов отвечать сам за себя. Никто никого не собирается судить. Но каждый вправе иметь собственное мнение. Если бы в жизни существовали только общие точки зрения, все бы давно заболотилось и покрылось тиной: Думаю, Лаймочка, не беда, что у нас пока разные мнения. Так и скажи Тариэлу. Мы-то будем тоже на связи. Если потребуется, – он переговорит и с нами.

Встреча: 10–15.

Тариэл был рад, что ему не придется оставаться до конца заседаний космологической комиссии. Итоговое заключение уже вырисовывалось в общих чертах. Как и следовало ожидать, оно мало чего проясняло, а скорее еще больше запутывало, поскольку появлялся целый воз новых предположений и гипотез, облаченных в пышные математические одеяния, – отчего все теоретические выводы выглядели хотя и правдоподобными, но зато и чересчур неопределенными, допускавшими какие угодно истолкования.

Космологов вообще испокон веков почитали за чудаков. Все они постоянно пребывали в каких-то непрерывных распрях и каждый непременно принадлежал к одному из непримиримых кланов – стационаристов, эволюционистов, пульсационистов, катастрофистов и т. п. Была даже одна школка, правда – немногочисленная, которую за глаза именовали «шиворот-навыворот».

Каждый здравомыслящий человек понимал, что реальная Вселенная на белом свете всего одна, поэтому и истинная космологическая модель, правильно отображающая эту единственную Вселенную, тоже могла быть всего одна. (Тариэл в таких случаях всегда вспоминал слова Герцена: «Наука одна; двух наук нет, как нет двух вселенных»). Совершенно очевидно, что множество различных и нередко взаимоисключающих теоретических моделей Вселенной не могли быть одновременно истинными.

Не хуже других понимали это, видимо, и сами космологи, но тем ожесточенней и изощренней становилась их взаимная критика и выискивание друг у дружки слабостей в аргументации и скороспелостей в суждениях. Но самое удивительное (за что космологов не просто терпели или уважали, но и считали незаменимыми), заключалось в том, что в самых труднейших и, казалось, безвыходных теоретических ситуациях спасительное решение в самый последний момент, как ни странно, нередко приходило от космологов. Какие-нибудь совершенно неудобоваримые представления о пузырчато-бородавчатой структуре вакуум-пространства или сумасшедшая математическая формула, обращавшая бесконечность в нуль, – вдруг оказывались теми основаниями, которые позволяли связать воедино самые что ни на есть несвязуемые вещи. Ото всей этой научной каббалистики на версту веяло мистицизмом, не находившим никакого рационального объяснения. И за космологами прочно закрепилось звание чудаков.

Вот почему Тариэл с легким сердцем еще до начала заседания уведомил председателя, что интересы педагогической деятельности требуют его вылета в Астроград, но, если потребуются дополнительные консультации, он всегда к услугам комиссии. Он рад был также, что избавляется от нужды разговаривать с детьми на расстоянии: беседы даже по каналам объемной связи создавали неизбежный психологический барьер. А ему предстояло налаживать с учениками непринужденные и доверительные отношения.

На какое-то время они становились его детьми и, как бывает обычно в кругу семьи, ему хотелось прежде всего поделиться своими думами и тревогами, узнать мнение, послушать советы близких людей. В такой задушевной обстановке воспитанники перестанут дичиться и получат несравненно больше, чем при общении с экранным изображением Учителя.

Последний сеанс связи – и впредь он не намерен отпускать их от себя до следующих каникул. Они выберут какой-нибудь безлюдный и незнойный уголок в лесу или в горах и улетят туда на целый месяц. Будут помогать чабанам или пчеловодам (кто уж окажется поблизости), носиться под облаками, слушать музыку, читать «Махабхарату» (или какую-либо другую длиннющую книгу), а заодно решать и собственно учебные задачи. Ибо только взаимопонимание позволит достичь той главной цели, ради которой он согласился стать Наставником.

Он снова почувствовал эту отчужденность, создаваемую техникой, когда на экранах появились удрученные лица детей. Даже никогда не унывающий Азмун напряженно сжимал губы.

– Что пригорюнились, ребята, – Тариэл первым прервал затянувшуюся паузу.

– Мы? Мы – ждем. Ждем вопросов, – замялась Лайма.

– Вот так раз, – удивился Тариэл. – Разве не наоборот?

– Да. Конечно, – совсем смешалась девушка. – Но у нас пока нет никаких вопросов.

– Значит, все ясно?

– Ничего не ясно! – вмешался Азмун.

– Так спрашивайте.

– У нас нет единого мнения, – решилась наконец Лайма.

– Единого мнения? О чем?

– Относительно вопросов…

– Не понимаю.

– Нам не хотелось бы, – на помощь Лайме пришел Батыр, – чтобы наши вопросы причинили новую боль, и предпочитаем пока ни о чем не спрашивать. Попробуем по возможности разобраться самостоятельно.

– Вот оно что. – Тариэл ощутил, как его обдало теплотой признательности. – Спасибо, ребятки. Но от этого никуда не денешься. Правде надо смотреть в глаза. Поэтому отбросим-ка все сомнения и вспомним о наших обязанностях. Я только что с заседания очередной комиссии. Уже скоро год, как ежедневно приходится отвечать на десятки, а то и сотни вопросов. Не думайте, что их задают жесткосердные люди. Моя травма – это травма всего человечества. Потому-то и терзаются все вместе со мной: не хотят, чтобы подобное еще когда-нибудь повторилось. А чтобы и вам стало понятнее, может, лучше начать с конца, а не с начала. Иногда это бывает полезнее. Посмотрите материалы работы комиссий, пока я переберусь к вам. Хватит нам играть в экранные прятки. Все собираемся в Астрограде. Азмун, сколько тебе еще лететь?

– Подлетаю, – раздалось с экрана…

Рейс на Астроград: 10–30.

Ракетоплан стремительно несся на запад вдогонку за Солнцем. Еще немного – и заработают тормозные установки. Едва заметным движением безымянного пальца Азмун набрал на сенсоклавиатуре нужный код и услышал в наушниках выжидательное дыхание Вадима.

– Где тебя найти, – спросил Азмун друга.

– В библиотеке Музея, космический архив.

– Есть идеи?

– Идей много и судя по всему не у нас одних.

– Как будем работать – вместе или врозь?

– Ты же знаешь: я предпочитаю уединение. Но здесь важней другое: порознь мы просмотрим гораздо больше материала. Я займу четыре бокса рядом. Батыр уже вылетел за Лаймой.

Азмун хмыкнул:

– Напрямик он, конечно, не мог.

– Ничего, Лайма его быстренько приставит к делу.

– Как ты думаешь, – Азмун наконец подобрался к мучившему его вопросу, – в какой комиссии анализировались помехи на связи «Алишера» с Муаровой планетой?

– Во всех комиссиях, естественно. Но о дефектах приборов не может быть и речи…

– Да я не о приборах, – не дал договорить Азмун. – Что я не понимаю: их было много и все, что остались целы, на протяжении трех месяцев показывали одно и то же. А если на этой чертовой планете невероятные превращения происходят не только с веществом, но и с полем? Или исчезает не живое вещество, оказавшееся на Муаровой планете, а деформируются фотоны, несущие информацию к приборам? Или электромагнитные волны трансформируются – превращаются в нечто такое, о чем мы даже вообразить не можем?

– Приборы бы это все равно зафиксировали, – подумав, ответил Вадим.

– Вовсе не обязательно, – еще больше разгорячился Азмун. – Представь, ни человек, ни прибор ничего не видят потому, что все электромагнитные волны образуют замкнутый вихрь вокруг живого тела спустя некоторое время после того, как оно оказывается на муаровой поверхности.

– А почему не сразу же? Нет, Азмун, – что-то не вяжется. Я уж не говорю, что это противоречит всем известным законам природы. Я знаю, что ты сейчас скажешь: прямое превращение элементов – тоже противоречит всем известным законам природы. Но я вовсе не против твоего электромагнитного кокона, поглощающего любые кванты и не выпускающего наружу никаких сигналов, хоть все это и никак не вписывается в представления современной физики. Давай – думай дальше, обосновывай гипотезу, развивай новую теорию. Но только о конкретной ситуации не забывай: там были не одни приборы, но еще и люди. Причем не только Радмила, но и разведгруппа из трех человек, и Тариэл на орбите. Неужто бы они не раскусили этот полевой орех и не придумали бы, как выбраться из электромагнитной скорлупы?

– Ладно, – прервал разговор Азмун к неудовольствию обоих, – продолжим при встрече. Ракетоплан пошел на посадку.

И пристегнувшись ремнями, он перевел кресло в горизонтальное положение.

Библиотека музея; Главный космический архив: 10–45.

Электронный каталог выдал на табло мозаику разноцветных цифр. За каждой строкой и колонкой скрывалась бездна обработанной и систематизированной информации. Электронная память приготовилась обрушить лавины подробнейших сведений и фактов – от записей показаний любого датчика и переговоров членов экипажа на протяжении всего полета до протоколов и отчетов земных комиссий. Грустный парадокс: на любой вопрос машина моментально дает сотни ответов, но среди них заведомо нет того, ради которого задается вопрос.

Вадим с изрядной долей недоверия скользил глазами по рядам интеграторов и фильтраторов, наперед зная, что никакой – даже двойной или тройной синтез информации не раскроет истинных причин драмы, разыгравшейся на Муаровой планете. Так – обычная машинная схоластика: степени вероятности, аспекты рассмотрения, уровни объяснения. Глубокомысленное гудение, словесная трескотня, мигание тысяч лампочек наподобие новогодней иллюминации, а результат – равен нулю.

И все же где-то среди огромной массы материалов экспедиции «Алишера» скрываются и те, которые содержат ответ на мучающий всех вопрос. Но как разыскать его? Какую программу задать машине, чтобы она подсказала хотя бы направление поисков? Может быть для разминки испробовать путь, предлагаемый Азмуном, и пока тот добирается до Библиотеки, машина проиграет все возможные варианты? Нет, пусть Азмун ищет сам…

А если дело совсем в другом? Если машина в принципе не располагает информацией, которая помогла бы прояснить истину? А не имеет она ее потому, что ни приборы, ни люди попросту не были способны фиксировать неизвестное природное явление. Значит, явление это таково, что не могло быть констатировано или уловлено ни одним из имевшихся приборов! (Нельзя же сачком для ловли бабочек черпать электромагнитные волны). Следовательно, нет смысла терять время на проработку имеющейся информации.

Может быть, именно поэтому Тариэл и посоветовал начать с конца, а не с начала, поскольку сам давно уже пришел к аналогичному выводу? А может – не он один? В Бюракане не сегодня-завтра заканчивается работа космологической комиссии. И хотя космология – синоним чудачества, не зря ведь Тариэл почти месяц провел среди этих чудаков. О чем-то они там говорили и кого-то вполне могли надоумить?

Левая рука Вадима непроизвольно потянулась к тумблеру прямой связи, а правой он быстро набрал код Космоцентра и включил трансляцию заседания. Прямо перед ним в овальном проеме появилось объемное изображение возбужденного человека. Молодой ученый говорил запальчиво и скороговоркой, явно не укладываясь в жесткий регламент. «Вам так и не терпится подогнать природу под абстракции», – были его последние слова, обращенные к невидимому противнику.

Выступление оказалось последним. Комиссия приступила к принятию итогового документа. В полутемном овале заскользили светящиеся строчки параграфов и подпараграфов, изредка прореживаемых гирляндами формул. Из заключения следовало, что комиссия не пришла к однозначному решению. Для всех было ясно, что исчезновения экипажа «Алишера» непосредственно связано с загадочными явлениями, происходящими на Муаровой планете, но их-то природа как раз-таки и противоречила всем имеющимся знаниям. В какой-то мере прямое превращение элементов вписывалось в старую-престарую модель перекрестной шнуровки микро– и макромира, но изящная формула, предложенная одним из эволюционистов, включала две мнимых величины, что, в свою очередь, предполагало, что время на Земле не просто могло течь в обратном направлении, но прошлое и будущее должны непрерывно меняться местами.

«Как тяжело, наверное, было Тариэлу слушать этакую гиль, – пронеслось в голове у Вадима. – А Лайма еще беспокоилась, не травмируем ли мы его своими наивными вопросами. Ссадина, не больше чем ссадина – любой из наших вопросов в сравнении с теми казнями египетскими, которые способна устроить ученая комиссия. Почему же Наставник предложил начать с конца? Дабы убедиться, что никакого конца не существует и сам конец есть всего лишь только начало? Но начало чего?..»

Гравиторейс: 11–40.

Гравитолайнер свечкой взмыл под облака и взял курс на Астроград. С Земли он напоминал распускающийся цветок: куполообразная сердцевина с антигравитационным двигателем и навигационными приборами, а по всей длине окружности – эллипсоидные кабины для пассажиров.

Матовые стенки салона излучали мягкий свет. Сквозь прозрачный пол просачивалась живительная зелень полей. Лайма и Батыр чувствовали себя словно в беседке над обрывом. Врожденная боязнь высоты заставила девушку ухватиться за руку друга и нежно прижаться к его плечу. Впрочем только ли страх перед головокружительной пропастью? У Батыра на этот счет было иное мнение.

Он дождался ее в аэропорту, готовый как всегда к опозданию, но Лайма примчалась вовремя, точнее, в самый притык – за минуту до прекращения посадки. Теперь напряженность ожидания и возбужденная радость встречи остались позади, и юная пара ощущала себя одной во всей Вселенной.

Что испытывает космонавт, отрываясь от Земли? Не то ли, что и любой человек, поднявшийся ввысь? Но космоплаватель еще и расстается с Землей – иногда навсегда. Какие мысли гложут людей, когда родная планета за бортом звездолета с каждым днем становится все меньше, превращаясь сначала в простую светящуюся точку среди безбрежного океана звезд, а затем и совсем исчезая? А что испытывают звездолетчики, возвращаясь домой? Тариэл знает это как никто другой…

– Лайма, – решился наконец высказать Батыр свою сокровенную мысль, – а я никогда не смог бы – как Тариэл. Я бы никогда не оставил тебя там, на Муаровой планете, – если бы произошла катастрофа, – с трудом выдавил он последнюю фразу, ужаснувшись ее зловещего смысла.

– Но и Тариэл никого не оставлял, – возразила девушка и еще нежнее прижалась к Батыру, – Радмила погибла.

– А память?

– Память – в сердце. А на Муаровой планете – одни химические превращения.

– Все равно, – продолжал упрямо настаивать Батыр. – Я бы предпочел разделить с тобой даже смерть.

– А я бы предпочла остаться в живых, – в тон ему ответила Лайма.

– Я ведь о другом, – обиделся юноша.

– Ты просто не рожден для звезд. А Тариэл – истинный звездолетчик, который должен уметь подавлять подобные чувства и думать прежде всего, как передать на Землю о том, что произошло.

– Я бы передал все, что требуется.

– Значит, этого недостаточно – раз Тариэл счел нужным вернуться на Землю. Его знания и опыт помогут людям избежать подобных трагедий в будущем.

– Но если Радмила не погибла, – не выдержал Батыр.

– Как? – опешила Лайма.

– Сместилась во времени вслед за разведгруппой.

Девушка вмиг успокоилась:

– Ты что – перечитал фантастики?