Текст книги "Заветными тропами славянских племен"

Автор книги: Валерий Демин

Новая Богородица впитала в себя многие черты, которые всегда характеризовали Великую Мать. Даже каноны иконографии остались прежними, нисколько не меняясь. Особенно это характерно для изображения Великой Матери – Великой Богини – Богородицы с распростертыми для благословения руками (рис. 43). Изображения, точнее их код, были одними и теми же и у древних египтян: Богиня Исида (рис. 44), и на русских вышивках (рис. 45), воспроизводящих Великую Богиню безотносительно к ее религиозной принадлежности, и на русских православных иконах.

От имени Колы-Солнца произведено и русское слово «колокол». Это священное рукотворное ритуальное изделие испокон веков известно среди народов Евразии. Сохранились доподлинные свидетельства арабских авторов об использовании славяно-руссами колоколов задолго до принятия ими христианства. Так, Аль-Масуди в своих «Золотых лугах» сообщает о славянах-солнцепоклонниках: «Они имеют многие города, также церкви, где навешивают колокола, в которые ударяют молотком». Жаль только, что арабский географ не говорит, что это были за церкви (и в честь какого бога звонили там колокола).

Употребленное здесь в переводе слово «церковь» абсолютно неясного происхождения. Этимологи пытались объяснить его, опираясь на греческую лексику, – успехом это не увенчалось. Между тем в русском слове «церковь» – «-овь» – явное окончание (ср.: «кровь», морковь, «свекровь» и др.). В таком случае «церк» – всем хорошо известный «цирк», то есть «круг» (с чередующимися «и» и «е»). И сразу все становится на свои места: понятие «церковь» дохристианского происхождения и первоначально означало «округлый храм», «круговое капище». Раскрытые археологами древнеславянские святилища как раз и представляют собой такие огороженные по кругу сооружения – цирки.

В народном космическом мировоззрении древнее имя Колы было перенесено на другие космические объекты и Вселенную в целом. Так, в переводе XV века [Псевдо] Дионисия Ареопагита космическая небесная сфера именуется: «огньственная и боговидная Кола». С незапамятных времен именем Колы прозывалось в народе созвездие Большой Медведицы (другие тотемные названия – Медведь и Лось), а также самый главный и ярчайший компонент Малого Ковша – Полярная звезда. Именно к привычным народным названиям звездного неба прибегает Афанасий Никитин, обнаруживший в далекой Индии иное расположение знакомых созвездий: «Во Индеи же бесерменской, в великом Бедере смотрил есми на Великую ночь на Великий же День: Волосыни да Кола в зорю вошли, а Лось головою стоит на востоке» (текст приводится по «Русской хрестоматии» Федора Буслаева).

По смыслу понятие Колы всегда обозначало «круг» и «круговорот» и в этом смысле символизировало необратимое течение времени, замкнутые циклы природных явлений, смену времен года и человеческих поколений, циклическую повторяемость в жизни людей. Вселенская закодированность природных циклов наложила неизбежный отпечаток на всю круговую символику и, в частности, на обрядовые кольца.

Кольца-перстни, которые во многих странах носят и по сей день, также имеют скрытый солярный смысл и, следовательно, несут на себе отпечаток архаичной памяти о тех стародавних временах, когда индоевропейцы (и не только они) поклонялись Солнечному божеству. При этом древние славяне носили кольца не только на пальцах, но также и в виде височных женских укашений (рис. 46). Впрочим, последним не исчерпывается возможность использования кольца как древнего солярного символа: его помещали также в ушах, на шее в виде ожерелья, на запястиях и т. п.

* * *

Есть среди шедевров русского фольклора сказка про Солнце, Месяц и Ворона Вороновича. Интересная компания, не правда ли? С первыми двумя небесными братьями вроде бы все понятно: Солнце греет, Месяц освещает. Но причем здесь Ворон и почему в небесном перечне он стоит на третьем месте и по значимости уступает лишь главным космическим объектам? Сказка объясняет: Ворон пособляет, то есть помогает. Помощь сия – на уровне небесного покровительства и по значению никак не ниже. Ибо представляет собой не что иное каксакральную и магическую помощь родового тотема. Другим классическим и всесильным тотемным помощником русских волшебных сказок является знаменитый Серый Волк.

Тотем – слово экзотического происхождения, взято из языка североамериканских индейцев, в научный оборот введено в прошлом веке. А родилось оно в той самой поэтической стране оджибуэев, с упоминания которой (среди прочих) начинается «Песнь о Гайавате» Генри Лонгфелло. Переводится «тотем» как «его род» и означает родовую принадлежность, но не по семейным узам, а по объединению себя и своего рода-племени с каким-либо животным, растением, стихией (например, водой, ветром, молнией) или предметом (например, камнем). Несмотря на кажущуюся нерусскость понятия «тотем», оно созвучно самым что ни на есть русским словам «отец», «отчество», «отчим» и т. п. В собственно индейской вокализации слово «ототем» («тотем») произносилось как «оте-отем», где «оте» означает «род», а «отем» – местоимение «его» (по совокупности получается «его род»), а индейский корень «оте» полностью совпадает с русским наименованием отцовской принадлежности. Могут ли быть еще более убедительные доказательства былого единства всех и любых языков мира?

Аналогичные параллели нетрудно отыскать и в других индоевропейских и неиндоевропейских (например, тюркских) языках, ввиду былой общности языков, верований, обычаев и, соответственно, тотемов. Тотемизм – наследие тех древнейших верований и обычаев человеческой предыстории, когда само человечество, его праязык и пракультура были нерасчленены, а вместо современной палитры народов царил мир тотемов, тотемного мышления и тотемных привязанностей. В те далекие времена люди не отделяли себя от природы, видели в животных и растениях себе подобных – защитников и союзников. Н. Я. Марр даже считал, что в древности существовал особый тотемический строй с коллективным охотничьим производством (на тотемной основе). Выдающийся английский этнограф и религиовед Джеймс Джордж Фрэзер (1854–1941) определял данный феномен следующим образом:

«Тотемизм – это система полусоциальная, полусуеверная, которая весьма распространена среди дикарей прошлого и настоящего времени и согласно которой племя или коммуна разделена на несколько групп или кланов, члены которой считают себя соединенными родством и общим почитанием какого-нибудь вида среди явлений природы, каковым обычно является животный или растительный вид. Этот вид, животный или растительный, или охватывающий предметы неорганической природы, называется тотемом клана, и каждый член клана проявляет свое почтение к тотему путем воздержания от нанесения ему вреда. Это почитание тотема часто объясняется верованием, согласно которому члены клана являются родственниками и даже потомками тотема и представляет собой суеверный аспект тотемизма. Что касается социального аспекта системы, то она проявляется в ограничениях, препятствующих членам одного и того же клана вступать в брак между собою, так что они оказываются вынужденными искать себе жен или мужей в другом клане».

Для чего нужны тотемы и почему они появились? Каждому человеку необходимо отличать себя от других. На персональном или семейном уровне никаких проблем не возникает. Но как подчеркнуть свою уникальность и неповторимость на уровне рода, племени, этноса? Вот здесь-то и выработалась традиция различаться по тотемам, связав себя неразрывными узами с миром живой и неживой природы. В прошлом и по существу тотемизм предполагал полную идентификацию с конкретным животным (растением, предметом), включение их в систему «человек-тотем», где они полностью растворялись друг в друге. В этой взаимосвязанной системе тотему отводилась роль оберега: он охранял, защищал человека, помогал ему в трудных ситуациях (отсюда все сказочные животные – помощники).

В свою очередь, все тотемные животные и растения табуированы: то, что считалось тотемом, нельзя было убивать, обижать, употреблять в пищу. Тотему поклонялись, ему приносились жертвы, он прославлялся и изображался всеми доступными способами. Тем не менее, тотемизм – это не религия, а приобщение себя и тотемных родичей к определенной части или стороне объективного мира и даже уподобление животным, растениям, предметам и стихиям с целью получения защиты со стороны тотема и психологической уверенности, что такая защита непременно будет обеспечена.

Тотемы как символическая номинация родоплеменной принадлежности бывают родоплеменными, половозрастными, семейными и индивидуальными. Наиболее устойчивыми, сохраняющими свои регулятивные функции на протяжении веков и тысячелетий, оказываются клановые и племенные тотемы, их охранительная и объединительная семантика передается от поколения к поколению и на определенных стадиях общественного развития может закрепляться в форме геральдической символики: именно таково происхождение многочисленных львов, орлов и иных животных на государственных и дворянских гербах. До нынешних времен, однако, – если брать историю индоевропейской культурной традиции – сохранилась лишь малая часть тотемической символики прошлого, да и то преимущественно в виде культурных памятников или исторических, беллетристических и фольклорных текстов. Только в памяти, материализованной в рисунках, рельефах, скульптурах или зафиксированных преданиях, сохранились данные о тотемических верованиях древних народов.

Славянская культура знает тотемизм в основном в форме пережитков, рудиментов, запретов. Данный вопрос был глубоко исследован в ряде фундаментальных работ замечательного русского этнографа и фольклориста Дмитрия Константиновича Зеленина (1878–1954): «Тотемический культ деревьев у русских и белорусов» (1933 г.), «Идеологическое перенесение на диких животных социально-родовой организации людей» (1935 г.), «Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов» (1937 г.) и др. Впечатляющую и убедительную систематизацию украинского песенного фольклора по тотемным признакам (звери, птицы, змеи, рыбы, насекомые, травы, куты, деревья) провел в свое время и Н. И. Костомаров в фундаментальном фольклорно-этнографическом исследовании «Историческое значение южнорусского народного песенного творчества». Его труд, на 90 % имеющий непосредственное отношение ко всему славянскому мировоззрению, не утратил своего значения и по сей день.

У славян отголоски тотемизма сохранились главным образом в обрядовом фольклоре, связанном с почитанием и величанием деревьев, птиц, зверей, в сказках – особенно о животных. Многие традиционные русские образы-символы зверей и птиц несут на себе следы тотемов. Об этом явственно свидетельствуют положительные человеческие черты, которыми народ наделил сказочных животных, а также оберегательные функции, которые они выполняют (первейшее предназначение тотема – оказывать помощь всем, кто находится с ним в социально-родственных отношениях). Среди наиболее популярных персонажей русских сказок – звери (лиса, заяц, волк, медведь, козел, баран, корова, бык и др.), птицы (гусь, утка, петух, курица, ворон, сокол, лебедь и др.).

Древнее тотемическое мышление обнаруживается во множестве популярных русских сказок: «Теремок», «Лиса и заяц», «Кот, петух и лиса», «Котофей Иванович», «Звери в яме» и т. д. и т. п. Аналогичные сюжеты (а значит и тотемические реминисценции) характерны и для других славянских народов. Содержащиеся в них тотемические реминисценции поддаются восстановлению и истолкованию, хотя и приблизительному, но все же достаточно близкому к первоначальному смыслу. Так, сказка «Зимовье зверей» запечатлела закодированную в образах животных информацию об объединении миролюбивых оседлых тотемов-кланов ради выживания в условиях наступившей зимы (а, возможно, и неожиданного катаклитического похолодания) и отражения нападения со стороны враждебно-грабительского тотема волков. Перечень зверей в разных вариантах сказки колеблется. Так, в сборнике Афанасьева зимующим тотемам быка, барана, свиньи, гуся и петуха противостоят нападающие на них тотемы лисы, волка и медведя.

Ряд птичьих тотемов символы перечисляется, к примеру, в чрезвычайно распространенной на Русском Севере сатирической былине «Птицы», где называются десятки пернатых, многие из них калькируют древние русские тотемы. Былина эта записана во множестве вариантов, но почему-то выпала из поля зрения современных исследователей. В процессе становления славянорусского этноса многие из былых тотемов стерлись в памяти. Народное творчество – бездонное хранилище неизбывной памяти о русских тотемах – не только в устном (фольклорном), но и в овеществленном виде. Коньки на крышах, петушки на маковках, утицы-солонки, олешки на полотенцах и рубашках – все это отголоски тотемного прошлого, запечатленного в орнаменте, узорах, вышивках, резьбе, росписи.

В волшебных сказках всех времен и народов также аккумулированы остатки древнейшего мировоззрения. Например, широко распространенный мотив оборотничества (превращения человека в животное и обратно), – кроме тотемического оттенка, содержит также отголосок народных верований в переселение душ, получивших в дальнейшем развитие в религиозно-идеологических и философских системах – древнеиндийской, древнеегипетской, древнегреческой, древнекельтской и др.

В бесхитростной сказке «Колобок» закодирована информация о соперничестве тотемов зайца, волка, медведя и лисицы-победительницы за право быть хранителем традиций культа Солнца-Коло, олицетворяемого Колобком, тождественным дневному светилу и по имени и по обрядовым функциям (его съедают, как на Масленицу поедают блины, символизирующие Солнце). Дожившие до нынешних времен сказки о животных позволяют выявить древние тотемные предпочтения различных племен и кланов вплоть до эпохи матриархата.

Так, далеко не случайно в большинстве славянских сказок действует коза, а не козел (хотя последний тоже встречается). Это прямое указание на эпоху мптриархата, когда женские особи доминировали во всем – в семье, материнском роде, идеологии, религиозных культах и т. д. В одном из вариантов русской народной сказки о путешествии мужика на небо по выросшему до небес стеблю гороха (или дуба) говорится о пасущейся там небесной козе с семью (!) глазами, которые, по-видимому, олицетворяли семь планет, известных до недавнего времени и наблюдаемых невооруженным глазом). Широко было распространено (особенно среди украинцев и белорусов) масленичное игрище, которое так и называлось «Коза». Последнюю либо разыгрывал ряженый статист в вывернутом шерстью наружу кожухе, либо изображала огромная кукла (рис. 47). Козлиные маски также – непременный атрибут ряженых в карнавальных шествиях и плясках (рис. 48).

Вообще же, согласно архаичным представлениям древних индоевропейцев, коза (козел) – хтоническое, сакральное, жертвенное животное, олицетворяющее жизненные силы природы. У славян коза (козел) – символ плодовитости и плодородия – мужского и женского: считалось, что они способны оказать магическое воздействие на урожай. Известна даже особая «козья масленица», связанная с аграрной магией. Подобный весенний обряд был зафиксирован этнографами на Нижегородчине: когда по улицам водили украшенного лентами козла с венком на голове (козел – символ мужского плодородия, венок – женского). Естественно, не обходилось и без жертв. В эпоху утверждения среди славян новой христианской религии католические миссионеры отмечали в разных районах Чехии языческий обряд, когда с колокольни сбрасывали козла с позолоченными рогами, увитого лентами и цветочными гирляндами.

Чуть ли не с молоком матери русские дети впитывают фольклорную прибаутку про козу-дерезу. Но спросите себя или окружающих: что такое дереза? Большинству кажется: это насмешливый эпитет «для рифмы», чуть ли не дразнилка. Как бы не так! Откройте для самоконтроля Словарь Владимира Даля, дабы убедиться, что дереза – растение! Причем Даль приводит четыре ботанических термина, попадающих под весьма расплывчатое и уже в XIX веке основательно подзабытое понятие. В разных местах России дерезой называли совершенно разные растения – ракитник, багульник, повилику, облепиху и др. Создается впечатление, что действительное тотемное значение дерезы, сопряженной с козой, было ко временам, когда Даль составлял свой Словарь, полностью утеряно. У меня имеются даже достаточно веские основания подозревать, что в древности дерезой могла называться и омела. И вот почему.

Из античной мифологии всем известен один хрестоматийный эпизод. Когда мать Рея спрятала малютку Зевса (Юпитера) от пожиравшего собственных детей Крона (Сатурна), будущего владыку Олимпа выкормила в пещере коза по имени Амелфея (впоследствии за сии заслуги душа ее была перенесена на небо в виде созвездия Козерога, шкура (руно), натянутая на щит, стала знаменитой эгидой Зевса, а один из обломившихся рогов превратился в знаменитый Рог изобилия – символ жизненного достатка и коррелят калевальской мельницы Сампо). Так вот, по имени Амелфеи и названо одно из самых знаменитых магических растений языческих времен – омела. Других объяснений происхождения этого чисто русского (а на самом деле – общеиндоевропейского слова) нет – так же как и распространенного имени Амалия, относительно происхождения которого этимолологи не могут дать никаких вразумительных толкований.

Омела – вечнозеленый кустарник, паразитирующий на других растениях, распространен повсюду – от севера до юга. Я сфотографировал красивейшую омелу даже за полярным кругом, на Кольском полуострове (рис. 49). У древних кельтов из-за своей необычности (даже, можно сказать, парадоксальности) она считалась священным магическим растением, символом жрецов-друидов. Почиталась она также этрусками и эллинами. Но ничего не известно о культе омелы у древних славян. Просто удивительно – славяне с почтительным трепетом относились к другим вечнозеленым растениям (например, к барвинку), но не оставли никаких следов поклонения омеле, которой, так сказать, на роду написано быть культовым обектом, повсюду произрастающим на територриях, заселенных славянами. Возможно, в древности омела представляла величайшее таинство и табуированный символ славянских волхвов, которые после уничтожения язычества унесли с собой в могилу священную тайну. Остались лишь этимологические и ономастические следы: название омелы сопряжено с именем божественной козы Амелфеи, а в русском фольклоре мифологема «коза» неотделима от дендрототема «дереза» (последний, кстати, имеет один и тот же общеиндоевропейский корень со словом «дерево»).

Итак, помимо тотемов-животных, в памяти поколений сохранились образы и тотемов-растений. С растительными тотемами связано множество обычаев и поверий, доживших до настоящего времени. Испокон веков существовало на Руси поклонение деревьям. Ни одна власть не оказалась в состоянии выкорчевать древнейшие языческие традиции. В прошлом церковные и светские источники постоянно отмечали неискоренимость культа деревьев: то тут, то там древопоклонники молились либо в священных рощах, либо «около куста», либо просто «дуплинам деревянным», либо перед особо почитаемыми деревьями, а ветки обвешивали платками и полотенцами. И все это вовсе не дела давно минувших дней. Этнографы регулярно констатируют стойкую и повсеместную веру в целительную и оберегательную силу деревьев, что наглядно проявляется хотя бы в народном обычае стучать пальцем по любому деревянному предмету, дабы предотвратить беду – отвернуть ее от задуманных планов или благополучного течения дел. Во многих районах – особенно на Севере и в Сибири – деревьям и кустам по-прежнему приносятся плоды, а ветки либо завиваются (как у березы на Семик), либо украшаются лентами. Кое-где до сих пор старые дуплистые деревья считаются наделенными целительной силой: чтобы ею воспользоваться, нужно прислониться к стволу, залезть в дупло или пролезть через него, если оно сквозное.

По всему миру практически до ХХ века (в России – точно до Петровской эпохи) сохранился жуткий обычай приносить в качестве «строительной жертвы» живых людей – особенно незамужних женщин. А также детей: откуда, кстати, русское и болгарское название кремля – детинец. Известно, что древнерусские крепости (а также укрепления других древнеславянских племен) первоначально были деревянными, стены и башни возводились из огромных бревен. Срубленное же дерево – недавний родовой тотем – требовало принесения жертвы и по существовавшей испокон веков традиции – человеческой. Поскольку при постройке крепостей тревожилась еще и земля (земляные валы, насыпи, засыпка между бревен и т. п.), – приносимая жертва предназначалась одновременно и Матери Сырой Земле. Впоследствии, при переходе от деревянного зодчества, к каменному изуверские традиции сохранились.

Доказательством печальных традиций человеческих жертвоприношений (а по существу магического ритуала) в связи оборонительным строительством может служить хорошо известный и неоднократно описанный жестокий обычай зарывать в основание строящихся крепостных живую девушку. Отсюда все эти многочисленные «девичьи башни», разбросанные по разным странам, и легенды о горючих девичьих слезах. Сколько же башен старых русских крепостей покоится на костях таких невинных жертв! Даже стихи про то есть:

 
«Пусть погибнет она за весь город одна,
Мы в молитвах ее не забудем;
Лучше гибнуть одной, да за крепкой стеной
От врагов безопасны мы будем!»
И, лопату схватив и земли захватив,
На Алёну он бросил в могилу,
А за ним и другие уж стали бросать.
Чтоб ее поскорей задушило.
И в смущенье немом все стояли кругом,
Лишь проворно работали руки,
Но никто не глядел и взглянуть не посмел
На несчастной предсмертные муки.
Только солнце одно рассказать бы могло,
Что пред смертью она испытала,
Как ей горе-слеза застилала глаза,
Как несчастная билась… дрожала…
Вот исчезло чело… вот и всю занесло…
Вот с краями могила сровнялась…
И от жертвы живой за обычай людской
И следа на земле не осталось.
 

А. С. Гацисский. Коромыслова башня

Аналогичные факты известны и из истории других народов. В сербских фольклорных сказаниях рассказывается о «строительных человеческих жертвах» при постройке городов Скутари или Скадра, Тешане в Боснии и Мостарского моста в Герцеговине. Не надо однако думать, что речь идет исключительно о славянских традиций. Обычай зафиксирован повсеместно. Легенды о строительстве многих европейских городов и средневековых замков изобилуют такими же фактами. Свидетельства уходят в глубокую индоевропейскую древность. После распада некогда единой индоевропейской социокультурной общности обычай «строительной человеческой жертвы» сохранился и у индийских народов. В ХVI веке в Ассаме на северо-востоке Индии при строительстве храма по приказу тамошнего раджи было умерщвлено и зарыто под фундамент 140 человек. Но и в ХХ веке в Индии был зафиксирован факт, когда при возведении моста через реку строители потребовали принести в жертву и положить под сваи несколько детей.

Традиционные человеческие жертвы приносились не только для задабривания дендрототемов или Матери Сырой Земли, но и водной стихии – морю, рекам, озерам, колодцам. Отголоски подобных ритуалов запечатлены в былине о Садко (принесение в жертву самого себя) и в популярной песне о Стеньке Разине, написанной на основе народной легенды (пожертвование Волге персидской красавицы-княжны). В русской агиографической (житийной) литературе также говорится о древнерусском языческом обычае приносить жертву рекам и озерам (например, в Муромском крае). В целом же, как показали исследования зарубежных и российских этнографов и культурологов, подобные жертвы были распространены по всей земле и у народов, стоящих на разных ступенях культурного развития: например, в Китае, Японии, Таиланде, на островах Калимантан (Борнео), Таити, Фиджи, Гавайах, у маори Новой Зеландии и индейцев Северной, Центральной и Южной Америк.

* * *

Множество свидетельств о древнейших дендрототемах сохранили русские песни. Знаменитая «Калинка-Малинка» – не что иное, как закодированный тотемный пароль, фиксировавший когда-то конкретную тотемную принадлежность. А рефрен типа «Ой, калина моя! Ой, малина моя!» сродни припевам «Ой, Дид-Ладо!» с призывами к славянским языческим Богам Диду и Ладу. Былинный Калин-царь – отголосок все тех же тотемных времен и подчас жестокого противоборства различных тотемов; лишь впоследствии произошло его совмещение с воспоминаниями о более знакомых по злодеяниям врагах, в основном – о степняках-кочевниках, что веками терзали Русь. Из того же тотемного прошлого и сказочный Калинов мост как символ кланово-племенного рубежа.

Почитание деревьев – неотъемлемая черта славянского языческого мировоззрения. Священные деревья считались покровителями общины, рода, племени, семьи, отдельных индивидов. Дендрототемы образовывали нередко такую сакральную целостность, понять которую с точки зрения ботаники не представляется возможным. В самом деле, о чем поется в часто исполняемой и поныне песне:

 
Из-под дуба, из-под вяза
Из-под вязова коренья —
Вот и кáлина,
Вот и мáлина…
 

С точки зрения современного человека здесь – всего лишь хаотичный набор слов, сплошная бессмыслица. С точки же зрения славяниная-зычника зачин этой архаичной песни – необходимая ритуальная зддавица, позволяющая первобытному человеку перейти на биосферный уровень общения с растительной формой жизни.

Архаичным (да и современным тотемным символом России тоже) выступает белая береза. С березой связан и главный славянский весенне-летний праздник. С момента введения на Руси христианства он приурочивается к Троице (пятидесятый день после Пасхи). Последняя (седьмая) неделя после Пасхи именовалась Семиком и на нее приходились так называемые зеленые святки. Именно этот краткий период характеризуется самым богатым циклом песен, игр, хороводов, гаданий, предсказаний. Одна из самых знаменитых русских народных песен «Во поле березонька стояла» с повтором:

 
Некому березку заломати,
Некому кудряву заломати, —
 

относится именно к семикско-троицким хороводным песням. Их христианская номинация чисто условная. На самом деле это самый что ни на есть древнеязыческий праздник. «Березку заломати» требовалось для того, чтобы сломать (иногда ломалась только макушка) и принести в дом, украсить его снаружи и внутри. Или чтобы поставить на видном месте и украсить лентами, бусами, платками. Или походить с ней по улице. О том, что в символом языческих семикских игрищ выступал именно женский дендрототем береза, говорят и слова песни:

 
Не радуйтесь вы,
Дубья, вязья,
Лило! Лило!
Не к вам идем,
Не вам песню поем,
Лило! Лило!
Радуйся ты,
Белая береза,
Лило! Лило!
Мы к тебе идем,
Тебе песню поем,
Лило! Лило!
 

Гораздо чаще березку украшали прямо в лесу. И там же одновременно завивали и развивали ее ветви (откуда один из припевов «Дубинушки»: «Разовьем мы березу, разовьем мы кудряву»). Девушки плели венки и гадали о будущем. Сплетенные венки, в том числе – из дубовых или кленовых листьев – надевали на голову; на заключительном этапе обряда их чаще всего уничтожали: сжигали на костре, бросали в воду, в колодец, забрасывали на дерево, относили на кладбище. Часть венков сохраняли, используя затем для лечения, защиты полей от градобития, относили в огороды против вредителей. Повсеместно практиковалось гадание по венкам: их бросали в реку и по движению в воде пытались узнать судьбу (рис. 50); оставляли на сутки во дворе, примечая, чей венок завянет (тому грозит несчастье); подкладывали на ночь под подушку, чтобы увидеть вещий сон. Купальские венки, как и троицкие, использовались для защиты дома, скота, посадок: их вешали над дверями, клали на грядки, надевали на рога коровам «против ведьм» и т. д. и т. п.

Бросание венка в реку или полноводный ручей в целях предвидения будущей супружеской жизни носило сугубо сексуально-эротическое содержание: вытянутая река (ручей) олицетворяло мужское естество, венок, соответственно, – женское, а обряд бросания имитировал их соитие. Кроме того, В венках из цветов, трав листьев и веток естественным образом соединилась символика вечного возвращения растительной жизни и небесно-космического круговорота, тайна жизни и тайна смерти. Магические функции венков чрезвычайно разнообразны: величальная (увенчание головы победителя или надевание цветочной гирлянды на шею); дожиночная, связанная с завершением сбора урожая; свадебная (откуда возникло само понятие «венчание»); погребальная (похоронные венки, надеваемые на усопшего или возлагаемые на могилу) и т. д.

Магический смысл имеет уже сама форма венков – круг, тор, колесо, что полностью соответствует матриархальной семантике и распространяется на другие предметы, имеющие вагинальную форму – с отверстием посередине: кольца, обручи, звенья цепи, навершие ключей, выпечку – калачи, бублики, баранки и т. п. В фольклоре эти и другие аналогичные символы облекались в образно-иносказательную форму. Так, в былине о Ставре Годиновиче, известной еще по «Сборнику Кирши Данилова», акт любовного соития описывается при помощи традиционных метафор. Поэтические строки произносятся неузнанной молодой женой героя – Василисой Микулишной (предположительно дочерью Микулы Селяниновича), переодетой в мужское платье:

 
«Гой еси, Ставер, веселой молодец,
Как ты мене не опозноваешь,
А доселева мы с тобой в сайку игрывали:
У тебя-де была свайка серебреная,
У меня кольцо позолоченное,
И ты меня поигрывал,
А я тебя толды-вселды».
 

В другом варианте былины, записанной П. Н. Рыбниковым в Кижах Олонецкой губернии от крестьянина А. Е. Чукова, меняются образы, но не меняется символика женского и мужского начал:

 
«Ты помнишь ли, Ставер, да помятуешь ли,
Мы ведь вместе с тобой в грамоты училися:
Моя была чернильница серебряная,
А твое было перо позолочено?
А я-то помакивал тогда-всегда,
А ты-то помакивал всегда-всегда?»
 

Круг, олицетворяющий женское начало, одновременно символизирует и оберегательные функции женской утробы, с которыми связано множество древних ритуалов: очерчивание кругом как защита от невзгод и несчастий, доение или процеживание молока сквозь венок, а также пролазание, протаскание, наблюдение, переливание, умывание, еда и питье – и все через венок. Вера славян в волшебную силу венка наглядно проявляется в их полифункциональном использовании в архаических празднествах – святочных, масленичных, троицких, купальских.

На Семик с утра до ночи водились женские хороводы. Праздник был исключительно женский (рис. 51), уходящий своими корнями в матриархальную старину; мужчины к нему и близко не подпускались, лишь позднее нравы несколько смягчились. Праздновалось само таинство жизни, олицетворяемое женщиной. И березка символизировала это таинство, выступая подлинным Древом жизни. Аналогичную символическую нагрузку носили и другие тотемные растения. Например, как установили этнологи, заламывание (ломание) калины[11]11
  В восточнославянской народной культуре калина олицетворяла девственность из-за ярко красных ягод, ассоциирующих с кровью женщины, лишенной невинности.


[Закрыть] и некоторых других кустарниковых растений в женских славянских обрядах и магии имело глубокий сексуальный смысл и олицетворяло для девушек предстоящее лишение девственности (дефлорацию), которая когда-то поощрялась именно на семикскую неделю.