Текст книги "Заветными тропами славянских племен"

Автор книги: Валерий Демин

«Ведь сперва славяне не имели букв, но читали и гадали с помощью черт и зарубок (резов) [выделено мной. – В. Д.], будучи язычниками. Когда же крестились, то пытались записывать славянскую речь римскими и греческими письменами без правил…»

(Перевод Д. Полывянного)

Да и в каноническом Житии Кирилла и Мефодия рассказывается, как в Херсонесе (Корсуни) Кириллу удалось найти Евангелие и Псалтирь, написанные русскими письменами, а также человека, говорившего этим языком. Беседуя с ним, будущий создатель славянской письменности научился русской речи и вскоре начал читать и объяснять найденные книги. Это поразительное известие!

Почему никаких связных текстов, написанных с помощью резов, или докирилловских русских книг до наших дней не сохранилось – вопрос особый. Отдельные надписи разного качества хорошо известны, существует даже целое научное направление, связанное с их дешифровкой. Другая проблема связана с так называемой «влесовицей» – письмом, на котором создана не признаваемая официальной и официозной наукой «Велесова книга» («Влескнига»). Рассмотрение этих во многом сугубо специальных вопросов не входит в мою задачу. Однако и появление современной славянской письменности, заслуга в создании и распространении которой среди восточных и южных славян принадлежит Кириллу и Мефодию (рис. 77), также представляет значительный интерес. Посмотрим на данную проблему сквозь призму российской истории.

В каком году пришла на Русь славянская письменность? Кто, не задумываясь, ответит на этот вопрос? Не задумываясь – должно быть, не всякий, а подумав – наверное, каждый сообразит, что о подвижнической деятельности Кирилла и Мефодия во славу славянской культуры говорится в самой древней русской летописи – «Повести временных лет». Под каким же годом? Откроем бессмертное творение черноризца Нестора, дабы убедиться, что перед нами… одна из заманчивых загадок русской и славянской истории!

Солунские братья Кирилл (в миру Константин) и Мефодий составили первый вариант славянской письменности незадолго перед своей миссионерской поездкой в Моравию в 863 году (рис. 78). Отсюда же началось постепенное распространение – сначала глаголицы, а затем и кириллицы в православные страны – Болгарию, Сербию, Россию. На Руси, согласно летописным данным, новая азбука стала утверждаться, начиная с 898 года, то есть спустя четверть века. Именно под этим годом зафиксировал важнейшее для судеб русского народа событие Нестор-летописец.

Что же за год это такой – 898-й (или – лето 6406-е от Сотворения мира)? В общем-то достаточно заурядный – не случись то, что неизбежно когда-нибудь должно было случиться. На Руси шел 12-й год правления князя Олега, прозванного в народе Вещим. О его смерти от «коня своего» (в 912 году) каждый помнит с детства по хрестоматийной пушкинской балладе. Олег начал княжить в 879-м году в качестве регента при малолетнем сыне Рюрика – Игоре. (О последнем, кстати, хотя он и считался он законным преемником своего отца Рюрика, до самой смерти регента в летописи практически ничего не сообщается, кроме женитьбы, которую устроил все тот же Олег. В знаменитом договоре Олега с греками 912 года, заключенного после капитуляции византийцев нет ни слова о князе Игоре – номинальном властители Киевской Руси, опекуном коего был Олег.). Блистательное правление Вещего князя продолжалось целых 33 года. Именно при нем Русь стала мировой державой: ее границы простерлись от моря и до моря, а княжий щит красовался над воротами поверженного Царьграда. И именно в эти годы русский народ обрел величайшее свое сокровище, по значимости превосходящее силу любого оружия, – письменность!

Факт, не подлежащий сомнению: летописная статья о создании славянской письменности сопряжена в «Повести временных лет» с правлением князя Олега Вещего, который ни при каких условиях не мог быть непричастным к сему воистину эпохальному событию отечественной истории, сравнимом разве что с принятием христианства.

Так почему же не славят Вещего князя за столь великий подвиг, не ставят ему памятники по всей Русской земле? И о достославном деяниии вообще ничего не говорится в летописи. Почему? Быть может, говорилось раньше, но затем исчезло? По какой причине? Такое беспокойство вовсе не безосновательно. Как известно, в Несторовой летописи исторические сведения по многим годам отсутствуют вообще. Например, из 33-х лет правления Олега Вещего 21 хронологическая позиция оказывается пустой: цифрами обозначены только даты, а информации никакой. Отчасти это можно объяснить утерей листов первичного текста – но только отчасти. Во всяком случае ничего общего с истиной не имеет мнение отдельных историков, что в течение пропущенных лет на Руси, дескать, ничего существенного не происходило. Ой ли! Скорее всего, наоборот: именно в эти годы произошло нечто такое, что заставило цензоров пустить в ход свою живодерную прыть. Не приходится особенно сомневаться, что большинство летописных лакун наверняка представляют собой следы бесславной деятельности позднейших редакторов и правщиков, с остервенением изымавших и уничтожавших в угоду правящим властям и по их прямому заданию обширные фрагменты текста. Так было всегда, и за примерами далеко ходить не надо.

Передо мной лежит томик публицистики Ивана Бунина «Окаянные дни», изданный в Туле в 1992 году, интересный не своим составом или полнотой, а другим: в нем курсивом выделены те места (в ряде случаев целые страницы), которые ранее считались «крамольными» и безжалостно купировались редакторами и составителями (в том числе и многотомных собраний сочинений), хотя касались таких светил литературы ХХ века, как Горький, Блок, Есенин, Маяковский, Алексей Толстой и др. Точно также поступали и с летописью Нестора: в ней изымались целые листы ранее написанного текста или же соскабливались с пергамента неугодные имена и факты.

Так что, думается, неспроста, перед летописной статьей, посвященной деятельности Кирилла и Мефодия, в «Повести временных лет» отсутствуют сведения по 10 годам правления князя Олега, а после нее пропущены еще 3 года. Попробуем же поразмыслить над этим фактом. Понятно, что никакого «самотека» в принятии и распространении славянской письменности (сначала глаголицы, быстро сошедшей на «нет», а затем и кириллицы) на Руси не было. Требовалось государственное решение, верховная поддержка, мудрость и воля авторитетного правителя. Именно таким и являлся князь Олег. Однако распространение славянской азбуки шло на христианской основе, связанной с переводом на русский язык священных и богослужебных книг. Олег же Вещий был язычником, более того, верховным волхвом и магом. Как установили специалисты-филологи, прозвище Олега – «вещий» – во времена Нестора отнюдь не означало «мудрый», а относилось исключительно к его склонности к волхованию. Другими словами, князь Олег был не только верховным правителем и предводителем дружины, но одновременно выполнял функции жреца, волхва, кудесника, чародея. За то, с точки зрения христианского летописца, и постигла его Божья кара – смерть «от змеи».

Потому-то совсем нетрудно «вычислить», отчего такая нелюбовь к Олегу-язычнику у христианских цензоров, «редактировавших» первоначальный текст «Повести временных лет». Видимо, в утраченных статьях достаточно подробно говорилось о его жреческой деятельности. Надо полагать, суровый князь-жрец и волхв, облаченный властью, не слишком потакал христианским миссионерам, которые пытались проникнуть на подвластные ему территории. Как вообще относились в те времена к христианским проповедникам славяне-язычники, хорошо известно из западноевропейских хроник. Балтийские славяне до обращения их в христианство расправлялись с католическими миссионерами жесточайшим способом. Не приходится сомневаться, что борьба не на жизнь, а на смерть происходила и на территории Руси. Возможно, не последнюю роль играл в этом и князь-жрец Олег. Но в том-то и состоит величие Олегова деяния: оставаясь непреклонным язычником, он сумел разглядеть в славянской письменности, созданной двумя христианскими монахами, спасительный свет маяка на пути дальнейшего цивилизационного развития Российской Державы.

Вычеркнутое из летописей, невозможно было вытравить из памяти народной. Образ Вещего князя воплотился в таинственного былинного богатыря Вольгу, чьи имена – (В)ольга и Олег – фактически совпадают. Кроме того, в некоторых вариантах былины Вольга именуется Волх(в)ом, в полном соответствии с точным смыслом прозвища князя Олега Вещего:

 
…А в та поры княгиня понос понесла,
А понос понесла и дитя родила.
А и на небе просветил светел месяц,
А в Киеве родился могуч богатырь,
Как бы молодой Волх Всеславьевич:
Подрожала сыра земля,
Стряслося славно царство Индейское,
А и синее море сколыбалося…
 

Происхождение исторического Олега Вещего – сплошная загадка. В «Повести временных лет» он назван родичем Рюрика («от рода ему суща»). В утраченной Иоакимовской летописи (дошедшей, как уже говорилось выше, в пересказе В. Н. Татищева) уточняется: Олег – шурин, то есть брат одной из Рюриковых жен (другому доверять сына-наследника было рискованно). Он же подыскал впоследствии и жену Игорю на Псковщине. Звали будущую русскую святую Прекраса. Но Олег по какой-то причине переименовал ее в соответствии с собственным именем – Ольгой (у Нестора она поименована еще и Вольгой). В Иоакимовской летописи также подчеркивается: была Ольга-Прекраса не простого звания, а из Гостомыслова рода (Татищев в примечании уточняет: Ольга – внучка Гостомысла и родилась от его старшей дочери где-то под Изборском). Гостомысл же – новгородский старейшина (воевода), который, находясь в преклонных годах и не имея прямых наследников по мужской линии, пригласил на княжение в Новгород своего зятя Рюрика.

Неожиданный свет на все загадки и нестыковки проливает известие Типографской летописи, названной так потому, что один из ее наиболее известных списков первоначально принадлежал Синодальной типографии. Здесь прямо сказано, что будущая княгиня Ольга была родной дочерью Олега Вещего. В таком случае встает вопрос о степени родства и правах наследования власти между Гостомыслом и Олегом. Если принять интерпретацию Татищева: Ольга – Гостомыслова внучка от его старшей дочери, то неизбежно выходит, что отец этой дочери и есть вещий Олег. Следовательно, по правам своим Олег сравним с любым из представителей рода Рюриковичей. Этому нисколько не противоречит летописное сообщение о том, что Олег был родичем Рюрика, так как родственником можно быть и по линии жены. Тем самым не прерывался и род новгородского старейшины Гостомысла – главного инициатора приглашения в правители Рюрика.

Смерть Олега окутана такой же непроницаемой тайной, как и его жизнь. Легенда о «гробовой змее», вдохновившая Пушкина, – лишь часть этой загадки. В отношении смертельного укуса змеи давно уже высказывалось сомнение: в Приднепровье нет таких змей, чей укус в ногу, мог бы привести к смерти. Чтобы человек умер, гадюка должна укусить по меньшей мере в шею и прямо в сонную артерию. «Ну, хорошо, – скажет иной читатель с богатым воображением. – Для такого случая те, кто замыслил изощренное убийство князя, могли специально приобрести какого-нибудь заморского „аспида“ и заранее спрятать его в черепе любимого Олегова коня». Но загадка смерти князя заключается совсем в другом.

Дело в том, что в Новгородской Первой летописи младшего извода (в отличие, к примеру, от Лаврентьевской) история смерти Вещего Олега излагается иначе. Чтобы не быть голословным, процитирую данный фрагмент полностью:

«И прозваша и [так!] Олга вещии; и бяху людие погани иневегласи. Иде Олег к Новугорорду, и оттуда в Ладогу. Друзии же сказають, яко идущю ему за море, и уклюну [укусила] змиа в ногу, и с того умре: есть могыла его в Ладозе».

В этих трех строчках целый букет невероятных загадок. Оказывается, умер князь Олег в Ладоге по дороге в Новгород. Напомню, согласно Ипатьевской летописи, Старая Ладога – первая столица (еще до Новгорода и Киева) Державы Рюриковичей. Именно здесь и похоронили Олега, коему прямые потомки Рюрика обязаны укреплением собственной власти и распространением ее на другие русские земли. Здесь же и его могила, которую, кстати, экскурсоводы показывают немногочисленным туристам и поныне (правда, археологические раскопки на сем месте не производились, и сама «могила» носит, скорее, символический характер). Далее: новгородский летописец не отрицает смерти Олега от укуса змеи, но делает важное уточнение, которого нет у Нестора: змея укусила («уклюнула») Олега не на днепровском или волховском берегу, а «за морем»! Действительно, «за морем» – но только не Балтийским (Варяжским) или Белым – есть немало змей (не чета нашим гадюкам), от укуса которых можно скончаться на месте. В Новгородской летописи однако сказано, что после укуса Олег «разболелся». Если совместить Несторову летопись с Новгородской, то получится: князя привезли из-за моря смертельно больным, и он пожелал умереть на родине.

В таком случае возникает вопрос: за каким таким далеким и теплым морем пребывал князь Олег и что он вообще там делал? В общем-то на сей счет гадать особенно не приходится: путь «из варяг в греки» был проложен давно и шел он через Черное море в Византию. Олег не раз бывал в Царьграде, здесь он подписал (и именно в год смерти) и свой знаменитый договор с греками. Так не подпустили ли русскому князю хитроумные потомки Одиссея «аспида» вместе с текстом договора? Впрочем, излюбленным орудием византийцев при расправе с неугодными был и обыкновенный яд: его подсыпали в пищу или накапывали в вино. Ну, а потом уже все можно было свалить и на «аспида». Но и на этом загадки Олеговой смерти не исчерпываются, ибо ее конкретные даты в Новгородской и Несторовой летописях абсолютно не совпадает. Разница – трудно поверить! – в целых десять лет: по Нестору Олег умер в лето 6420-е (912-й год), а согласно Новгородскому летописцу – в лето 6430-е (922-й год). Как прикажете понимать? И кому прикажете верить? Лично я верю Новгородской летописи.

Деяния Олега Вещего как верховного правителя созданной им Державы – сплошная череда героических подвигов, которая увенчалась беспримерными историческими событиями в истории Руси: и тем, что вещий князь прибил щит победителя над воротами Царьграда, и тем что именно во время его правления получила хождение русская азбука. После его смерти процесс дальнейшего формирования Державы Рюриковичей сделался уже необратимым. О бесспорных заслугах в этом деле Вещего Олега, думается, лучше всего сказал Н. М. Карамзин: «Мудростью Правителя цветут государства образованные; но только сильная рука Героя основывает великие Империи и служит им надежною опорою в их опасной новости. Древняя Россия славится не одним Героем: никто из них не мог сравняться с Олегом в завоеваниях, которые утвердили ее бытие могущественное». Сильно сказано! И главное – правильно! Вот только где же эти герои в наши дни? Где созидатели? К несчастью, последнее время у нас перед глазами мелькали одни разрушители…

Так склоним же голову в знак неоплатной признательности перед великим сыном Земли Русской – Вещим Олегом: одиннадцать веков назад князь-язычник и воитель-жрец сумел подняться над собственной религиозно-идеологической ограниченностью во имя культуры, просвещения и великого будущего народов России, которое стало неизбежным после обретения ими своего священного сокровища – славянской письменности и русской азбуки.

* * *

С просветительской деятельностью Кирилла и Мефодия также связано немало загадок русской и славянской истории. Взять хотя бы путешествие Кирилла (в миру Константина) по Руси, которое предшествовало факту создания славянской письменности. В «Житии Константина Философа, первого наставника и учителя славянского народа» (известном в 48 списках) рассказывается о его путешествии (еще до создания славянской азбуки) по землям Хазарского каганата, где он, помимо проповеди христианства и всего прочего, овладел древнееврейским языком. Как станет понятно ниже, это оказалось немаловажным и для общения с язычниками, выходцами из Гипербореи. Да-да, не улыбайтесь: явственные следы Гипербореи обнаруживаются в каноническом древнерусском житии, когда в нем заходит речь о таинственном «тульском народе», с которым Кирилл-Констанстантин столкнулся где-то на обратном пути из Хазарии в Византию. Привожу этот исключительно интересный фрагмент жития полностью:

«Был же в народе фульском большой дуб, сросшийся с черешней, и под ним приносили жертвы, называя его Александр, – и женскому полу не позволяли ни подходить к нему, ни (прино-сить) жертвы. И когда услышал о том Философ, не пожалев трудов, направился к ним. И, став среди них, сказал. „Эллины пошли на вечные муки, поклоняясь [как Богу] небу и земле, столь большим и добрым творениям. Так и вы, кто столь убогому созданию, дереву, приготовленному для огня, поклоняетесь, как избегнуть можете вечного огня?“. Отвечали они: „Не теперь мы стали так делать, но (обычай этот) от отцов приняли, и благодаря ему исполняются все просьбы наши, а больше всего идут частые дожди. И как мы то совершим, что не дерзнул никто из нас совершить? Ведь если кто и дерзнет сделать это, тогда же и смерть узрит, а дождя уж не увидит до (самой своей) кончину“.

Отвечал же им Философ: „Бог о вас говорит в Книгах, как же вы его отвергаете? Ведь Исайя от лица господня вопиет, говоря: 'Иду я собрать все племена и народы, и придут, и увидят славу мою, и положу на них знамение, и пошлю из спасенных от них к народам: в Тарсис и Фулу, и Луд, и Мосох, и Фовел, и в Элладу, и на острова дальние, где не слышали моего имени, и возвестят славу мою народам'. И снова говорит господь вседержитель: 'Вот пошлю я рыболовов и охотников многих на холмах и скалах каменных изловить вас'. Познайте, братья, Бога, сотворившего вас. Вот – Евангелие нового завета Божьего, в котором были вы крещены“. И так, сладкими словами уговорив, приказал им срубить дерево и сжечь его. Поклонился же их старейшина и подошел поцеловать евангелие, а за ним и все (остальные). И, взяв белые свечи у Философа, с пением пошли к дереву, и, взяв топор, ударил Философ тридцать три раза, и приказал всем срубить с корнем и сжечь его. В ту же ночь пошел дождь от Бога. И с радостью великою похвалили Бога, и Бог сильно возрадовался этому».

(Перевод Б. Н. Флори)

Сразу же обращаю внимание на разночтения – Туле и Фуле? В греческом языке топоним-символ таинственного и недосягаемого Севера, пишется через «тету» и воспроизводится в разных языках по-разному – и как Туле (Тула), и как Фуле (Фула). В русском языке принята одновременно и та и другая вокализация. Например, название знаменитой баллады Гёте, написанной им в 25-летнем возрасте и впоследствии включенной в 1-ю часть «Фауста», переводится нынче исключительно как «Фульский король». В немецком же оригинале четко значится «т»: «Es war ein König in Thule…» (дословный перевод: «[Жил]-был [один] король в Туле»). В «Фаусте» эту балладу напевает беззаботная Маргарита, еще не ведающая о своей несчастной судьбе. Между тем во практически во всех переводах «Фауста» (а их на русском языке насчитывается до десяти), включая классические переводы В. Брюсова, Н. Холодковского и Б. Пастернака Thule передается либо как Фуле, либо как «фульский», хотя в оригинале Гёте прилагательное не употребляется. Лишь Афанасий Фет, который также перевел обе части «Фауста» поставил в точном соответствии с оригиналом Туле (через «фиту»), но его перевод не переиздавался с конца XIX века. Через «ф» – Фула – обозначается загадочная северная земля и в последнем переводе «Географии» Страбона; в остальных случаях чаще пишется Туле (Тула).

Что же это за такой – «тульский народ»? Никто и никогда толком объяснить не мог – ни богословы, ни ученые-комментаторы. Высказывались робкие предположения, что, возможно, «фульцы» имеют какое-то отношение к таврическому городу Фулле (в районе современного Коктебеля), где непродолжительное время процветала греческая колония. Но такая версия ничего не прибавляет к знанию (точнее – к незнанию) о загадочном «тульском народе», ибо в житии о нем говорится как о народе языческом, а в Фулле находилась христианская община и одно время даже существовала собственная епархия. Кроме того, в Житии Константина говорится не о жителях города, а о целом народе, на худой конец – о некрещенном племени дендропоклонников (между прочим, в болгарском тексте Жития именно так и сказано – «племя», а не «народ»).

Я бы рассудил иначе: не «фульское племя» названо так по имени греческого города Фуллы, а наоборот – византийская колония (просуществовавшая здесь сравнительно недолго) получила название по местности, издревле (во всяком случае до появления здесь греков) занимаемой никому не известным «тульским народом». Вот только почему неизвестным? Очень даже известным! Туле (откуда и «тульский народ») – это автохтонное название Гипербореи – древнейшей северной территории в акватории Ледовитого океана и праматери мировой цивилизации, которая погибла в результате глобального катаклизма и резкого похолодания не позднее 12-го тысячелетия до н. э. Уцелевшие гиперборейцы-тульцы (в основном с окраинных континентальных территорий) постепенно мигрировали с Севера на Юг, где положили начало многим современным культурам и народам. Одним из осколков гиперборейцев-тульцев и был поклонявшийся священному дубу «тульский народ», с которым Константин-Философ столкнулся на обратном пути «из хазар в греки».[19]19
  Житийный рассказ о «тульском народе» представляет собой типичную механическую вставку в старославянский текст, слабо увязанной с предшествующим и последующим изложением. Чисто формально она оказалась сопряженной и о посещении Кириллом-Константином Херсонеса при возвращении в Царьград, хотя именно это и породило предположение, что «тульский народ» обитал обязательно на Таврическом полуострове. Если же отнестись к загадочному фрагменту как ко вполне самостоятельному тексту, то из него совсем не следует, что «тульцы» проживали в Крыму. Владения Хазарии простирались вплоть до центральных областей современной России, и, следовательно, «тульский народ» мог проживать где угодно. Хазарский маршрут Константина-Философа в его Житии очерчен предельно общо, потому-то и столкнуться с «тульцами» будущий создатель славянской письменности мог где угодно. Кроме того, развесистый одинокий дуб – для Крыма дерево не характерное, черешня же, хотя теплолюбивое растение, произрастает вплоть до Прибалтики.


[Закрыть] Именно после этого общения с носителями и хранителями древней гиперборейской культуры Кирилл и занялся созданием славянской письменности и русской азбукаи. О чем сие говорит? Выводы делайте сами…

Что касается поклонения деревьям, то, как уже говорилось в предыдущей главе, оно сплошь и рядом было распространено среди многих народов Европы, включая славян, еще до недавнего времени (пережитки таких языческих верований кое-где сохранились и поныне). В знаменитой книге уже неоднократно упомянутого византийского историка Прокопия Кесарийского «Война с готами» также содержится подробнейшее описание «острова» Туле (Фуле):

«Этот остров Фула очень большой. Полагают, что он в десять раз больше Британии (Ирландии). Он лежит от нее далеко на север. На этом острове земля по большей части пустынна, в обитаемой же части живут тринадцать племен., очень многолюдных, и у каждого племени свой царь. Здесь каждый год происходит чудесное явление. Около летнего солнцеповорота в течение приблизительно сорока дней солнце здесь никуда не заходит, но в течение этого времени непрерывно сияет над землей. Но (не меньше) месяцев через шесть после этого, около зимнего солнцеповорота, дней сорок солнце совсем не показывается над этим островом и он погружен в непрерывную ночь. [Точнейшее описание полярных дня и ночи, к примеру, на широте северной оконечности Кольского полуострова или Новой Земли. – В. Д.]. Это время живущие здесь люди проводят в полном унынии, так как они не имеют никакой возможности тогда сноситься друг с другом. Лично мне отправиться на этот остров, чтобы своими глазами увидать то, что мне рассказывали, хоть я и очень старался, никак не удалось».

(Перевод С. П. Кондратьева)

По Прокопию, древние тульцы «не носят одежды, не ходят в обуви, не пьют вина, не добывают себе никакого пропитания посредством возделывания земли». Они не пашут земли, мужчины и женщины заняты только охотой.

«Находящиеся там леса огромны, изобилуют дикими и другими животными, а равно и горы, которые поднимаются там. Скритифины питаются всегда мясом пойманных животных, а в шкуры одеваются, так как у них нет ни льна, ни приспособления, чтобы сучить нитки, но, связав звериными жилами кожи друг с другом, они таким образом закрывают все тело. И их младенцы вынянчиваются у них не так, как у остальных людей. Дети скритифинов выкармливаются не женским молоком, и сосут они не материнскую грудь, но выкармливаются только мозгом пойманных животных. Как только женщина родит, она заворачивает новорожденного в шкуру животного, тотчас же привешивает ее к какому-нибудь дереву, кладет ему в рот мозг, а сама тотчас же отправляется с мужем на обычную охоту. Они все делают вместе и на это занятие охотой ходят вместе. Таков образ жизни этих варваров.

Но другие жители Фулы, можно сказать, все, не очень отличаются от остальных людей: они поклоняются многим богам и демонам (гениям), живущим на небе и в воздухе, на земле и в море, и некоторым другим мелким божествам, считающимся, что они находятся в водах источников и рек. Они непрерывно приносят всякие жертвы, приносят жертвы мертвым и героям. Из жертв они считают самой прекраснейшей принесение в жертву человека, который был их первым военнопленным».

Но вернемся к «Житию Константина-Философа» и проповеди будущего святого и равноапостольного Кирилла среди «тульского народа», который вполне можно именовать попросту – туляками (название русского города Тула того же происхождения). Будущий создатель славянской письменности прямо напоминал тульцам-тулякам об их гиперборейском происхождении, ссылаясь на библейскую Книгу пророка Исайи (Ис. 66, 19), где среди «дальних островов» упоминается и легендарная Фула (Тула). Правда в каноническом переводе Библии этот топоним читается, как Пула. Это объясняется тем, что перевод Библии на современный русский язык сделан не древнееврейского оригинала, а с греческого, где много неточностей (например, в том же ветхозаветном отрывке, среди перечисления древнейших стран и народов выпал этноним мосох, родоначальник которого, внук Ноя – Мосох, считается праотцем московитов). Кирилл же пользовался древнееврейским оргигиналом Ветхого Завета (вот где пригодилось знание иврита, выученного в Хазарии!), и поэтому библейские цитаты в Житии оказались более точными, чем в современном переводе. Между прочим, ссылаясь на книгу другого ветхозаветного пророка – Иеремии (Иер. 16, 16), – Кирилл напоминает «тульскому народу» о местах, где он жил когда-то – «холмах и скалах каменных» (это – снова из древнееврейского оригинала; в современном русском переводе добавлены еще «ущелья»). Имеет ли «тульский народ» какое-либо отношение к народу русскому? Вполне! Во-первых, наверняка общие (гиперборейские) корни. Во-вторых, (если уже говорить о времени создания славянской письменности) в Житие «тульский народ» попал совсем не случайно, а в контексте создания русской азбуки. «Тульский народ» («тульцы»), как они описаны в Житии Кирилла – типичное мужское братство, поклоняющееся священному дубу и не посвящающее в сакральное таинство женщин. Дуб здесь – своеобразный патриархальный символ и одновременно архаичный пережиток древнего тотемизма.

Подвиг Кирилла и Мефодия во славу русской и славянской культуры не имеет себе равных. Прекрасно сказал поэт и ученый Николай Лисовой:

 
Нам – стать на страже Имени Святого,
На страже духа – каждый день и час.
Славяне мы – родник Живого Слова
И правды Отчей, отраженной в нас.